# Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы (СИ)

Алана Инош

Это старинный языческий мир, наполненный чудесами, в нём люди живут по законам природы и умеют разговаривать с богами. Реки чисты, леса девственны и дремучи, а между западом и востоком протянулись Белые горы – богатая самоцветами и благословенная богиней Лаладой земля, населённая необыкновенным народом – женщинами-кошками, как их называют жители соседних земель. Рука женщины-кошки умеет и ковать зачарованное оружие, и возводить прекрасные жилища, и исцелять недуги. Быть может, мужчина и хотел бы коснуться этой руки, но в ладонь обитательницы Белых гор на свадебном обряде ложатся только девичьи пальчики – так уж повелось издревле.

# Алана Инош. Дочери Лалады. (Книга 1)

## 1. Зверь. Хлеб с мёдом. Заяц

Если б можно было эту историю спеть песней – спела бы, да голос дрожит, как последний листок на осеннем ветру, а горло сжимает безжалостная рука молчания. «Тише», – прикладывая палец к губам, шепчет зимняя ночь. – «Это только твоё переживание. К чему перекладывать хотя бы его часть на чужие плечи? К чему слушателю этот груз?» Но песня рвётся из души, стараясь высвободить уже окрепшие крылья. Она стремится в бескрайний небесный океан, где ей будет привольнее, чем в тесном и тёмном уголке моего сердца.


Лети, песня. Пусть тень твоих крыльев скользит по заснеженным равнинам и ласкает заснувшую до весны землю, возвещая скорый поворот солнца в сторону лета. А там и до листопадного шёпота рукой подать, да до рябиновых холодных рассветов – той поры, в которой и берёшь ты своё начало, песня…


***


Тощая холщовая котомка с несколькими яблоками и заплесневелой горбушкой хлеба упала из перепачканных грязью и кровью рук, и их обладательница увядшим цветком легла на траву. Подхваченные вокруг лба плетёным трёхцветным шнурком рыжевато-каштановые волосы разметались вокруг её головы. Тропинка убегала в пламенеющий всеми осенними красками лесок, но у девушки уже не осталось сил по ней идти. Кое-как замотанные замурзанными тряпицами раны сочились кровью, и с болью из тела по каплям утекала жизнь… Сырая холодная земля впитывала её, и одно только утешало несчастную: весной она вернётся в этот мир. Вырастет травой, закачается молодым деревцем. А там, где упали капли её крови, поспеют летом алые ягоды. Нарядный, юный, светлый лес грустно шелестел, облетая, в золотом полусне – в косых лучах вечернего солнца.


Верной подруги, домры, больше не было у раненой путницы: инструмент вырвали из её рук и разбили люди в городе – гранитно-серой враждебной глыбе. Они же забили камнями и Цветанку – ту, без чьих мягких рук сердце девушки не хотело больше биться. Её золочёные ромашковым отваром волосы почернели от пропитавшей их крови, а полные слёз васильковые глаза мёртво застыли, глядя в далёкое, безжалостное небо и как бы спрашивая: «За что?» Вот такой скиталица видела подругу в последний раз…


А теперь она сама умирала на опушке леса. Холодящее дыхание Маруши уже наползало на неё, окутывало, затягивало… Богиня смерти и мрака уже вытянула трубочкой губы, чтобы вместе со звуком имени всосать и душу своей новой жертвы:


– Дарёна… – прошелестело в зябком вечернем воздухе.


Золотисто-карие глаза девушки закатились, в ушах стоял мертвенно-сухой стрекот, да позванивали невидимые бубенцы, провожая её в последний путь. Рядом сиротливо валялась котомка с яблоками, которые Дарёне было уже, по-видимому, не суждено съесть. Она спаслась от этих зверей в людском облике, но только лишь для того, чтобы проститься с жизнью здесь, на прохладном осеннем просторе.

«Звяк, звяк, звяк», – серебристыми гроздьями сыпалась прощальная песня бубенцов, берёзово-светлая и совсем не страшная… Мир раскачивался, шелестел и гудел в погребальном плясе вокруг девушки – медленно, зачарованно.

«Звяк, звяк, звяк…» Листья падали, устилая ей путь в совсем иные леса, по ту сторону Туманной Реки, в Марушино царство.


Но слишком долго и мучительно вытекала из обессиленной путницы жизнь. Уже синий полог сумерек спустился на лес, резкий холод железными обручами стискивал ей руки, ноги и грудь, а она всё ещё дышала и бредила Цветанкой… Тёмные, почти чёрные сгустки крови в волосах подруги, медовые пряди которых она так любила пропускать между пальцами; удивлённо приоткрытые невинно-розовые губы, которые она целовала тысячи раз неприкаянными ночами в их бесконечных скитаниях по дорогам княжества Воронецкого…

Дарёна играла, Цветанка пела, а люди слушали. Кто давал деньги, кто – еду. Так и жили они, беспризорные и бездомные, но весёлые. Ветер трепал их, дожди мочили, солнце сушило и грело, а от лихих людей берегло Цветанкино заговорённое ожерелье из красного янтаря. Берегло, пока певунья не подарила его зеленоглазой девчонке в приморском городишке под названием Марушина Коса. Пронизывающий ветер, непролазно грязные улочки, деревянные домишки, рыбацкие лодки, сети, рассохшаяся старая пристань – городок этот больше походил на разросшуюся деревню. И название…

Уж лучше было поселению на побережье дышащего вечным холодом и туманом Северного моря называться Бычьими Хвостами, Дураково или каким-нибудь Хренгородом, чем носить имя зловещей Маруши… Может, оно-то и принесло бродячим музыкантшам беду.


Изумрудные с золотыми крапинками глаза юной чертовки из Марушиной Косы чуть не вбили между девушками клин. Пока они жили на постоялом дворе в том городе, питаясь бессменной надоевшей рыбной похлёбкой с луком, Цветанка почти еженощно пропадала куда-то, а возвращалась под утро со вспухшими от поцелуев губами и хмельным взглядом. И плевать она хотела на выстуживающий до самого нутра ветер и промозглый туман, а скудная еда казалась ей сказочным пиром: новое увлечение зажгло неугасимый шальной огонь в глазах Цветанки. Разобравшись, что да как, её кареглазая спутница собралась в дорогу и сказала: – «Или ты уходишь отсюда со мной, или оставайся тут и живи сама, как знаешь».

Увы, верностью бесшабашная красавица Цветанка не отличалась… Почти в каждом городе она не упускала возможность завести дружбу с какой-нибудь хорошенькой девчонкой. Ей – забава, а Дарёне – мучения…


Саму Дарёну красивой назвать было нельзя, разве что большими янтарно-карими глазами с густыми ресницами можно было залюбоваться. Богатством одежды она тоже не могла щегольнуть: носила она порядком выцветшую синюю юбку с белой полосой у края подола, льняную рубашку с вышитым воротником, поверх – непонятного цвета кофту, на ногах – стоптанные и просящие каши башмаки, а на плечах – серый шерстяной бурнус. Вот и весь её наряд. Цветанка же одевалась броско и кокетливо в меру возможностей: то нарядную рубашку прикупит на базаре, то шарф, то красную юбку с оборками и кармашками, то кушак вышитый… Бывало, почти все заработанные деньги спускала она на тряпки, за что и получала от серьёзной Дарёны время от времени крепкий любовный подзатыльник.


Из Марушиной Косы девушки ушли вместе – вернее, уехали с какими-то торговцами на возах, но уже без янтарного оберега: Цветанка легкомысленно оставила его своей зеленоглазой козочке в подарок. На её юбке красовалась новая прожжённая дыра размером в пол-ладони, а на сердце Дарёны ныла свежая рана, причинённая очередной изменой подруги.


И вот – Зимград, стольный город, в котором сидел властелин земель воронецких – князь Вранокрыл. Не чета захудалой приморской дыре: и домов каменных больше, чем деревянных, и улицы вымощены булыжником, и еда не в пример разнообразнее, вот только и дороже…

Через город протекала речка Грязица, деля его пополам. Постоялый двор удалось найти с трудом: нигде не было мест. Хозяин, одноглазый тип с обширной плешью на макушке, как-то странно зыркнул на девушек, волосатой рукой подхватил монеты и показал им самую скверную и бедную комнатёнку под самой крышей. Покрытые пятнами от сырости стены были все в трещинах толщиною в палец, вместо кроватей там прямо на полу валялась пара соломенных тюфяков, а обеденным столом служила единственная шаткая табуретка. Сквозь маленькое пыльное и затянутое паутиной окошко внутрь проникало ничтожно мало света.

«А получше ничего нет?» – спросила Дарёна.

«Это всё, что есть тут за ваши деньги», – хмыкнул хозяин.

На ужин была каша с луком и капелькой масла, хлеб и кусок белого сыра.


Сдвинув тюфяки вместе, девушки устроились на ночлег. Одеял не было, и они укрылись своими плащами. Что было дальше? Зябкое дыхание, мрак и рука Цветанки, заискивающе пробравшаяся под плащ подруги…

«Отстань», – буркнула Дарёна, ещё не простившая Цветанке мимолётного увлечения зеленоглазой девчонкой.


Жители Зимграда всё время куда-то спешили, и казалось, что им совершенно не до музыки: даже самые звонкие, красивые и мелодичные песни почему-то не трогали их сердец. Неприветливые, мрачные, озабоченные лица скользили по девушкам рассеянными взглядами и исчезали. После целого дня работы в шапке тускло поблёскивала какая-то ничтожная мелочь, которой едва хватало на самый скромный ужин. Затянутое тучами небо, равнодушно-угрюмое и холодное, вызывало лишь тоскливое замирание в груди…


На мосту к ним пристали пьяные мужланы – бородатые, воняющие потом и чесноком. Изрядно подгуляв, они жаждали плотских утех. И Дарёна, и Цветанка дрались, как разъярённые кошки, защищаясь от насильников, но какие силы могли две девушки противопоставить пятерым мужчинам? Никто не спешил на помощь, все люди словно разом попрятались, и только серое небо взирало сверху непроницаемо и безжалостно. Один из мерзавцев отшатнулся с рёвом, прижимая руку к заросшему спутанной бородой лицу: Цветанка метко и сильно ткнула пальцами ему в глаз, заставив его заплакать кровавыми слезами. Сомнений не было: глаза он лишился.


«А-а, лиходейка ты погана!… Девятко, Кривяк, бей гадючек!»


С этого момента намерения разгульной шатии-братии круто изменились: теперь они хотели просто растерзать непокорных подруг…


Удар о воду оглушил Дарёну на несколько мгновений, которые могли стать роковыми, если бы не какой-то внутренний толчок-вспышка… Благодаря ему Дарёна выскочила на поверхность, как пробка, не успев хлебнуть холодной осенней воды. Может быть, её столкнули с моста, а может, она упала и сама – всё завертелось и спуталось в кошмарном ледяном водовороте… Несколько ножевых ран были хоть и не смертельными – все удары пришлись по большей части в руки и ноги, и лишь один оцарапал ей бок – но изнуряющими. Немало крови смешалось с мутной водой Грязицы, прежде чем девушка выползла на берег. С головы до ног мокрая, она сжалась в комочек, дрожа от холода…


Сил осталось очень мало. Их едва хватило, чтобы оторвать несколько полос от подола рубашки – на повязки. Порез на боку Дарёна так и не смогла перевязать. Брошенную или забытую кем-то котомку с горбушкой хлеба и подгнившими яблоками она подобрала в кустах на выходе из города. Цветанка? Дарёна была уверена, что подруга мертва: под головой светловолосой певицы натекла огромная лужа крови, в блестящей поверхности которой отражался безжалостный бледный лик неба…


В не просыхающей одежде Дарёна дрожала от мучительных приступов озноба, охватывавших её тело, как болезненные, тошнотворные сполохи безумия. За всю дорогу она сжевала только одно яблоко, да и то не от какого-то особенного голода, а лишь чтобы поддержать силы, буквально заставляя себя кусать и глотать. Привкус гнили всё ещё стоял во рту. Попав под дождь, она с жадностью ловила пересохшими губами капли воды из лиственных чашечек. Она всё простила Цветанке… Увы, слишком поздно. В душе билась серокрылая тоска.


***


…Бурнус пропитался ночной сыростью и сковывал девушку, как ледяной кокон, но это хотя бы немного уменьшало боль. Цветанка осталась там, на мосту через Грязицу, а тёмная вода унесла обломки их кормилицы – домры. Денег – ни гроша: кошелёк отняли. Нет, не подняться ей: слишком крепко держала сырая земля, слишком много сил утекло безвозвратно. Холод обнимал со всех сторон заботливее и надёжнее, чем возлюбленный. Всё, что Дарёне оставалось – это закрыть глаза и растаять в блаженном беспамятстве…


…Из которого она медленно и мучительно всплыла, ощутив щекой что-то нежно щекочущее, пушистое и тёплое. Живое и живительное. Ещё не открыв глаз, Дарёна поняла, что какой-то зверь обнюхивал её лицо. Наверно, его привлёк запах крови. «Ну, вот и всё, – проплыла в голове отстранённая, по-неземному спокойная и почти равнодушная мысль. – Лишь бы сразу хватал за горло, чтобы быстрее…»


Но зверь не спешил её добивать. Тела своего Дарёна из-за сковавшего её могильного холода почти не чувствовала, и только лицо ей согревало тёплое дыхание. Пушистая морда пощекотала её, ткнулась носом девушке в ухо, а потом до одной из повязок дотронулась огромная широкая лапа. Она начала теребить тряпицу, явно пытаясь снять её. Потом в дело пошли зубы; рывок и боль – и повязки больше не было. «Что за…» – мысль не успела развиться, отсечённая на корню: что-то шершавое и влажное осторожно защекотало открытую рану. Язык… Зверь смачно чавкал и чмокал, подбирая сочащуюся кровь, а вместе с ней – и боль. Обнюхав и обследовав Дарёну, он перешёл к следующей ране, содрал тряпицу и принялся бережно вылизывать. К этому времени девушка начала догадываться, что убивать её не собираются, и даже – напротив… Она осмелилась открыть глаза.


Первое, что она увидела над собой – это два мерцающих в холодном сыром мраке глаза. Тусклый голубоватый отсвет, вертикальные зрачки – глаза были кошачьи. Чёрная, как сама темнота, усатая морда внимательно, почти с человеческим сочувствием посмотрела на Дарёну и продолжила заниматься ранами. Её обладатель показался девушке огромным – намного больше самой крупной рыси и лишь немногим мельче медведя. Котище-великан, ласково урча, подталкивал её лапами и мордой, помогая сесть. Кровь из ран уже не шла, только тёмный ночной лес поплыл вокруг Дарёны, когда она приподнялась на локте. Слабость тут же накатила тошнотворной волной, и девушка чуть снова не растянулась на траве, но уткнулась в тёплый пушистый бок чудесного зверя. Он не дал ей упасть, мягко послужив опорой, как надёжное плечо друга.


Откуда здесь такие кошки?… Сердце ёкнуло. Неужели?… Нет, до Белых гор, за которыми лежали владения князя Искрена, ещё много изматывающих дней пути, она не могла подойти так близко к границе. Дрожащие худые пальцы Дарёны зарылись в роскошную шерсть, атласно лоснившуюся и переливавшуюся в призрачно-холодном свете выглянувшей из-за облаков луны. Зверь был огромен, но девушка отчего-то не боялась его. Боль совершенно ушла, слизанная широким языком удивительного существа, и Дарёна почувствовала себя намного лучше, хотя встать, пожалуй, ещё не смогла бы. Руки и ноги её оставались ледяными, но сердце согрелось. Пожалуй, рановато она собралась умирать.


Вот только некому было воскресить Цветанку… Даже если она каким-то чудом осталась жива после того страшного избиения, вряд ли она долго протянула. Эти нелюди наверняка или добили её потом, или бросили умирать.


Огромные мускулы зверя вдруг напряглись и пришли в боевую готовность. Дарёна вздрогнула, увидев, как пушистые уши прижались, а пасть оскалилась, обнажив смертоносно огромные, длиною в палец, клыки. Такими могучими челюстями зверь мог легко разорвать её в клочья, но вовсе не с ней он собрался это сделать…


Прыжок – и кот сцепился на ночной поляне с другим чудовищным животным, больше всего походившим на волка, со светящимися зелёными глазами, знакомыми Дарёне до жуткого содрогания… Пепельно-серая шкура, уши, голова, хвост – всё волчье, но размер!… Противники были друг другу под стать. Рёв, вой, удары мощными лапами, сверкание клыкастых пастей в лунном свете… И свежая кровь на этих клыках. Дурнота вывернула Дарёну наизнанку, но внутри у неё было пусто – даже куска гнилого яблока не нашлось. Тьма набухла, стала осязаемой и липкой, забралась в горло и вороньим крылом застлала всё, сожрав и луну, и поляну, и лес…


***


Дарёне приснилась зеленоглазая соперница из приморского городишки. Тонкая и стройная, гибче лозы, с пепельными волосами, заплетёнными в невероятной толщины косу, она насмешливо и победоносно смотрела на Дарёну, поигрывая Цветанкиным ожерельем-оберегом. Повертев его на пальце, она, смеясь, прикусила одно из янтарных звеньев белыми зубами… Сверкнул острый клычок – не человечий, звериный. А в другой руке… Горло Дарёны стиснулось, и она, обездвиженная ужасом, даже не смогла крикнуть. Другой рукой мерзавка держала за волосы Цветанкину голову, но не отрубленную, а скорее, зверски отгрызенную острыми зубами. С шеи капала кровь, а глаза Цветанки смотрели на Дарёну с тоской и мольбой…


«Это сон, только сон», – подумала Дарёна.


«Звяк, звяк, звяк», – завораживающим ритмом звенели серебряные гроздья бубенцов. Кошмар отступил, из глаз покатились слёзы, и девушке почудилось, будто над нею склонился кто-то ласковый и до тоскливой боли в сердце знакомый… Мама. Её мудрая улыбка солнечным лучиком проникала в любую бездонную тьму, прогоняя беспросветный мрак отчаяния. И пусть над заросшим травой могильным холмиком уже, должно быть, давно плакали лишь ветер с дождём, для Дарёны мама всегда оставалась живой…


Увы, она пришла в себя не дома – в какой-то незнакомой комнате. Бревенчатые стены, хорошо утеплённые мхом, одно маленькое окошко, пропускавшее довольно мало света, пара лавок и сундук… Уютное тепло пухового одеяла ласкало и тело, и душу, так что мысли отяжелели и еле ползли в голове, неповоротливые и косолапые. Простая и добротная постель на деревянной лежанке показалась девушке царским ложем: за всю скитальческую жизнь Дарёне не доводилось спать с таким удобством. Матрас был набит какими-то ароматными травами – то ли мятой с тимьяном и шалфеем, а то ли лепестками цветов… Где она? Да неважно. Надёжно, тихо, спокойно, никто не гонит – отчего бы не понежиться, хотя на дворе и был уже в самом разгаре день? Никуда не нужно было бежать, и раны совершенно не беспокоили, только слабость и озноб, да голову разламывала боль – череп, казалось, вот-вот треснет, как тыква, с размаху брошенная о стену. Время от времени, когда Дарёна закрывала глаза, её словно засасывало в какой-то колодец, гулкий и бесконечный… И в груди беспокойно чесалось, заставляя покашливать: видно, путешествие в мокрой одежде по осеннему холоду не прошло бесследно…


Только тут Дарёна наконец заметила, что на душистом матрасе, под замечательно тёплым пёстрым одеялом она лежит совсем голой. Раны прикрывали новые чистые повязки, но не тугие – так что можно было сдвинуть и увидеть, что под ними… всё зажило. Потому и не болело! Розовые рубцы – вот всё, что осталось от изнурительно кровоточивших ран.


Первой мыслью было: «Сколько я здесь пролежала?» Раны не могли зажить за один день. Значит, долго… Одежды своей Дарёна нигде не находила, сколько ни всматривалась в сумрачные углы комнаты. Только торчащий между брёвнами мох, мрачный ларь с плоской крышкой из потемневшего дерева, пустые лавки и развешанные по стенам веники из пахучих трав…


Попытавшись приподняться, Дарёна поняла: глупая затея. Комната сразу закачалась и поплыла вокруг неё, а пустой до жестокой тоски желудок стиснула лапа дурноты. Во рту стало кисло. Упав назад на подушку, девушка тихонько лежала, моля эту невыносимую немощь поскорее пройти…


От тихого скрипа половицы за дверью Дарёна сжалась в комочек. Своим пустым, мучимым тошнотой нутром она вдруг почувствовала приближение кого-то очень сильного и опасного, и в её кожу будто вонзилась разом туча ледяных иголочек. Волна звериной силы, которая катилась впереди того, кто собирался войти, поднимала каждый волосок на теле; если бы Дарёна могла, она бы выпрыгнула в окошко. Эта сила кралась на мягких лапах, окутанная плащом из лесной, шуршащей и духмяной тени, и девушка обречённо обмякла в постели и закрыла глаза…


В сумраке закрытых век Дарёна слышала скрип двери и мягкие, едва различимые шаги. Волна звериной силы докатилась до неё и обдала пенными брызгами мурашек, мягко и властно обняла и придавила, будто кто-то сверху лёг на девушку. Эта тёплая тяжесть не пугала, напротив – Дарёна вдруг ощутила в ней что-то неуловимо родное и желанное… Словно полузабытая, но когда-то любимая сказка пришла из лесной чащи, вопросительно и ласково заглядывая в глаза: «Ты меня узнаёшь?» Сказка эта была теплее материнского молока, светлее маминой улыбки. Она смотрела на Дарёну влажными глазами, полными грустной нежности: «Как ты выросла…» Сердце неистово сжалось и рванулось из груди в горячем порыве узнавания, а глаза заколола солёная близость слёз. Воздух влился в сдавленную грудь, и с глубоким судорожным хрипом Дарёна вскинулась…


– Ах-ха…


Ей удалось только чуть приподняться на локте, но и этого было достаточно. На неё смотрели ярко-голубые глаза – чистые, как льдинки, с длинными тёмными ресницами. Что-то неуловимо кошачье, хищное чувствовалось в их форме и разрезе. Их обладательница стояла над Дарёной, чуть-чуть нагнувшись над постелью – высокая, с шапкой крупных чёрных кудрей. Её тёплая рука мягко скользнула Дарёне под спину, помогая сесть. Одеяло упало, открыв грудь. Девушка смущённо натянула его на себя, а черноволосая незнакомка присела на край постели. На ней была льняная рубашка, заправленная в кожаные штаны с зелёным вышитым кушаком, на ногах – чувяки на ремешках, обмотанных вперехлёст вокруг голеней. Коротко подрезанные, но очень густые кудри не достигали и до середины длинной гордой шеи. Их атласный блеск что-то напоминал Дарёне… Шерсть того огромного кота блестела под её пальцами точно так же. И глаза… того же цвета.


– Повязки можно уже снять, – сказала незнакомка. Её голос был низким и прохладным, и от его звука внутри у девушки что-то снова сжалось – мягко, не то обречённо, не то нежно.


Чтобы снять повязки, одеяло пришлось откинуть совсем. Взгляд голубых глаз бархатно скользнул по телу, будто тёплая ладонь, и щёки Дарёны запылали жаром.


– Где моя одежда? – глухо пробормотала она.


– Одёжка твоя грязная совсем была, – ответила незнакомка. – И в крови. Постирана, на печке сохнет. Лежи, рано тебе ещё вставать.


– А давно я тут? – Дарёна зябко съёжилась под одеялом, не в силах понять, какие чувства она испытывала от взгляда этих глаз, ясных и воспламеняющих, как летнее небо.


– С минувшей ночи, – с усмешкой ответила чернокудрая женщина. – Звать меня Млада.


– Подожди! – Девушка не могла поверить своим ушам. – Как – с минувшей ночи? Не может такого быть! А… а раны?


Млада не спешила отвечать. Дарёна провалилась в голубую бездну её задумчивого взгляда, и в её сердце снова постучалась старая сказка, обволакивая душу своими тенисто-лесными чарами и невыносимо родной материнской нежностью. Пальцы Млады прохладно и невесомо коснулись щеки.


– Дарёнка, – проговорила она с теплотой в голосе. – Ну, вот мы с тобой и встретились.


Что это? Откуда это чувство? Дарёну словно солнышко обогрело, заплясав зайчиками на коже и загораясь золотом на волосах. Она видела Младу в первый раз, но у старой сказки были её глаза и голос, её сильные плечи и тёплые руки, её неслышная походка, её чёрные кудри и красивые соболиные брови. Раньше сказка была не пойми кто – то ли птица, то ли чудо-зверь с человечьими глазами, а то ли сам дух лесной… Теперь же Дарёна увидела её так близко, что даже страшно стало. Знобкая дрожь встряхнула и тело, и душу.


А дыхание Млады уже щекотно согревало ей щёки и губы, пальцы переплетались с прядями волос.


– Кто ты?… Я тебя знаю? – пролепетала девушка, тоже дотрагиваясь до атласных чёрных кудрей Млады. Ну точно – кошачья шерсть под луной… – Откуда ты знаешь, как меня зовут?


Млада поймала её пальцы и сжала. В уголках её глаз притаилась улыбка.


– Не всё сразу, голубка. Тебе силы подкрепить надо сначала.


Тёплый, горьковатый травяной отвар согрел дрожащие губы Дарёны, а рука Млады поднесла к её рту кусок ржаного хлеба с лесным мёдом. Голод клыкастым змием взвился внутри, поднялся на дыбы, рыча и пуская кислую тоскливую слюну, и Дарёна жадно, с урчанием впилась зубами в хлеб. Тёмный, терпкий мёд обволакивал горло и грел изголодавшееся нутро, ложась в него легко и в то же время сытно, а взгляд Млады окутывал ласковыми мурашками плечи девушки. Да, это была её сказка – добрый зверь с человечьими глазами, но уже без поросшей мхом зеленоватой шкуры, огромных когтей и хвоста. Соскучившийся по ней зверь…


А небо, как высокомерная жеманница, смотрелось в зеркало из Цветанкиной крови…


***


Отец Дарёны, Добродан сын Калинин, был высоким, сильным, русобородым человеком – молодец из молодцов. Он любил мать и был ласков с детьми – Дарёной и её двумя младшими братишками. Служил Добродан княжеским ловчим, в охоте знал толк, и хоть знатным родом похвастаться не мог, но был смел и искусен в звериной травле, за что князь Вранокрыл его отличал и щедро жаловал деньгами и подарками. Семья не знала нужды, дом был полной чашей, дети учились счёту, грамоте и музыке. Пока однажды не пришла беда…


С очередной княжеской охоты отец вернулся домой бледный и окровавленный, в разодранной одежде: на его теле алели глубокие борозды – следы когтей огромного зверя, а одна его рука была сильно изорвана зубами.


«Ох, Доброданушка, нешто тебя медведь заломал?!» – запричитала мать.


«Нет, Ждана, не медведь, – глухо простонал отец. И рыкнул, страдальчески морщась: – Не вой, жена! Детей убери! Да перевяжи меня…»


У маленькой, несмышлёной Дарёнки стало холодно под сердцем: горькая, лихая беда встала перед нею во весь рост, как темноглазое чудовище. Отец зачем-то спрятался в погребе и велел запереть дверь, а если придут люди князя – отвечать им, что он домой не возвращался.


«К чему такое? – недоумевала мать. – Князь же тебя всегда жаловал! За что теперь тебе опала?»


Отец, весь в пропитанных кровью бинтах, незнакомо и странно оскалился:


«Не рассуждай! Делай, что говорят!» – Что-то чужое и страшное блеснуло в его глазах – у Дарёны даже спина похолодела.


Люди князя и правда пришли – назавтра. Дарёне было больно видеть, как мама – статная, гордая красавица, с тёмными косами и в расшитом жемчугами платье, кланяется и лебезит перед грубыми и бесцеремонными бородатыми мужчинами. Они не поверили ей и принялись обыскивать дом, заглядывая всюду, переворачивали и скидывали на пол даже перины с подушками в спальне. Когда они направились к погребу, мать стала белее полотна, но с её сурово поджатых, каменно-немых губ не слетело ни слова. Однако самый главный бородач по имени Милован – кирпично-рыжий, в красной шапке и с сытым брюшком, поддерживаемым широким кушаком – приметил, как она переменилась в лице. «Что, курва? Там муженька прячешь?» – зарычал он, наступая. Мать прислонилась спиной к стене и, обречённо поникнув головой, закрыла глаза…


Но в погребе никого не обнаружили. Глаза матери блеснули радостью, когда княжеские слуги вернулись, разводя руками:


«Нету…»


Они не заметили дверцу, загромождённую снаружи разнообразным домашним скарбом. Милован погрозил кулаком, и княжеская охрана ушла, только грязные следы их ног по всему дому остались. Когда конный отряд скрылся из виду в сухом облаке дорожной пыли, мать кинулась в погреб освобождать дверцу, и оттуда на неё почти вывалился отец – весь трясущийся, всклокоченный и бледный, с диким и странным блеском в глазах. Его было не узнать.


Ещё два дня и две ночи просидел отец в погребе… А на третью ночь Дарёну разбудил страшный рык и вой. Пронзительный женский крик натянулся и лопнул, как тетива… Из погреба тёмной лохматой тучей выскочил чудовищных размеров зверь, похожий на волка, с могучей грудью и широкими лапами, со вздыбленной на загривке шерстью и горящими глазами. Сбив с ног мать, он огромными прыжками помчался наверх, чуть не сшиб застывшую столбом от ужаса Дарёну, выбил дверь и безвозвратно исчез в ночной темноте.


Только потом со слов матери Дарёна узнала, кого решил затравить князь на той злосчастной охоте – оборотня, или, как их называли, Марушиного пса. Травля вышла несчастливой: зверь оказался слишком силён и сам всех чуть не растерзал. Вранокрыл остался без царапинки, а вот отцу Дарёны сильно досталось. Князь без колебаний приказал убить защитившего его ловчего на месте, дабы он не превратился в такого же зверя, но тому удалось уйти от погони. Увы – ненадолго… Больше Дарёна никогда не видела своего отца – ни в человеческом облике, ни в зверином, и не знала, жив ли он.


Мать осталась в странном положении – ни вдова, ни мужняя жена. Стала она просить у владыки содержание для себя и детей – хотя бы в половину жалованья отца, но скупой князь выделил четверть. Да и то выплачивалась она из рук вон плохо – когда с задержками, а когда и не полностью. Так прожили они сиротами несколько лет; если при отце семья жила безбедно, то теперь познала нужду, хлебнув горя полной ложкой. Мясо у них бывало только по большим праздникам, а в будни перебивались с хлеба на квас да с каши на овощи.


А однажды – Дарёне шёл тогда пятнадцатый год – летним вечером князь явился к ним сам, в сопровождении двоих доверенных охранников. Хоть и жили они теперь бедно, мать расстаралась в меру сил, выставив для высокого гостя на стол всё самое лучшее – то, что приберегалось к празднику. Дарёне владыка княжества запомнился высоким, грузноватым, немного сутулым мужчиной с длинными руками, угрюмыми бровями и чёрной бородой, прихваченной изморозью седины. Такой же иней серебрился на его висках, а длинные неопрятные пряди волос, спускавшиеся ему на шею и плечи, были чернее воронова крыла, даже отливали синевой. Вёл он себя у них в доме высокомерно и по-хозяйски, а мать слова не смела ему сказать супротив: кормилец, как-никак, хоть и не слишком щедрый. Он давно уж засматривался на жену своего лучшего ловчего, да при живом муже посягнуть на неё не решался. Теперь же, разглаживая бороду, он щурился и хитро поблёскивал глазами, точно кот, задумавший какую-то пакость.


Дарёне владыка не нравился, но она, послушно исполняя наказ матери, сидела в спальне, пока князь ужинал. Но когда из горницы послышались крики, девушка не удержалась и кинулась на помощь (братцы были ещё малы). Что же предстало её глазам? Вранокрыл, повалив мать на стол, пытался прямо там, посреди перевёрнутой посуды и разбросанных кушаний, овладеть ею. Праздничная, вышитая алыми узорами скатерть была облита медовой брагой из опрокинутого кувшина. Мать отбивалась, но где уж ей – князь тяжело навалился на неё всем своим брюхом.


Что-то щёлкнуло в голове Дарёны, ярость ударом плётки обожгла лопатки, а дыхание сбилось, точно перехваченное и задавленное злой властной лапой. Ей были мерзки длинные, как грабли, ручищи князя, его жирные мясистые губы, которыми он тянулся к маминому лицу, его сытое пузо и лохматая борода. Девушка кинулась в кухню, взяла там у печки ухват и с ненавистью два раза вытянула им владыку по спине, крича:


«А ну, оставь матушку! Убери от неё руки, мразь похотливая!»


От ударов Вранокрыл свалился со стола, корчась и хромая. Его по-жабьи выпученные глаза, казалось, вот-вот лопнут и вытекут, как яйца.


«Стража! – зарычал он. – Взять девчонку!»


Железные руки охранников грубо смяли Дарёну, оттащив в угол. Попытки вырваться лишь причиняли боль тонкому девичьему телу, дыбой выкручивая суставы. Следующий приказ, наверное, мог оборвать жизнь Дарёны: её бы угнали на княжескую конюшню и запороли там до полусмерти, а потом четвертовали бы без суда и следствия. Мать, заголосив, кинулась в ноги Вранокрылу, униженно ползала по полу и цеплялась за полы кафтана владыки… Её тёмные с серебром косы выбились из-под повойника [1]и атласными змеями разметались у расшитых цветами и жар-птицами сафьяновых сапог князя. Она была готова добровольно ему отдаться, лишь бы сохранить Дарёне жизнь. От одной мысли о том, что чистого и прекрасного, вдовьи-непорочного тела матери коснутся ручищи Вранокрыла, Дарёну замутило и едва не вырвало. Но она ничего не могла сделать: её держали стражники.


Покряхтев, князь выпрямился, держась за поясницу. Грубо отпихнув мать, которая с мольбой в жертвенно-прекрасных глазах протягивала к нему руки, он гавкнул ей:


«Ступай в спальню!»


Дальнейшее в памяти Дарёны было затянуто сизой дымкой боли. Она не ценила свою жизнь так высоко, чтобы позволять матери оплачивать её своей честью, но что свершилось – то свершилось. Уходя, князь бросил Дарёне:


«Чтоб к утру духу твоего здесь не было».


Растрёпанные косы разметались по измятым подушкам. Серебро седины в них было столь жестоко поругано и осквернено, что Дарёна не знала, сколько мать ещё проживёт с таким позором… Душа онемела и замерла, застыла в холодную гранитную глыбу, и только где-то в глубине тлел уголёк ненависти… С этих пор даже мысль о близости с мужчиной вызывала в ней дурноту.


Наутро за ней пришли от князя: тот желал удостовериться, что она покинула родные места. Дрожащие руки матери сунули ей дорожный узелок с пирогами и сухарями, да флягу с водой. Дарёна даже не смогла посмотреть ей в глаза на прощание: перед её мысленным взглядом навсегда застыла эта блестящая плёнка слёз, это жертвенное страдание, с которым мать смотрела на владыку. Мамины глаза… Тёмные, как у лани, большие и влажные. Такими Дарёна их запомнила.


Бескрайняя, прекрасная и радостная в своём летнем наряде земля лежала перед ней: куда хочешь, туда и иди. А куда ей, сироте, идти? Сердце рвалось домой, ныло и маялось, тревожилось за мать. Ничем не помочь, не защитить, не обнять, не утешить, не согреть… Серая тоска и обречённость реяла в небе, предрекая горький исход. Где-то вдали, в зябкой дымке будущего, мерещился девушке одинокий надгробный голбец [2]посреди колышущихся трав, и душа молчаливо и бесслёзно рыдала.


Семь дней под открытым небом – и она дошла до города, небольшого, но суетливого, щеголяющего кружевом резьбы на окнах теремов, с яблоневыми садами и петушками на коньках крыш. Порасспросив людей, она узнала, что это Гудок – к югу от Зимграда. Бродя по деревянным мостовым, зашла на базар, глазела на скоморохов. Деньги, что дала ей в дорогу мать, Дарёна ещё не успела потратить: они позвякивали в кошелёчке, крепко привязанном к поясу. Что купить? Урчащий живот просил калача, а забота о будущем, отягощавшая её мысли всю дорогу, призывала к осмотрительности. Как же ей быть дальше? Может, наняться куда-то в работницы? Готовить, стирать, шить Дарёна умела. Знала она грамоту и счёт, а ещё играла на домре и дудке. Насмотревшись на уличных актёров, дававших шуточное представление на базаре, она так увлеклась, что ей подумалось: а почему бы, собственно, и нет? Легко и весело, а кругом смеющийся народ, подгулявший, щедрый. В музыкальном ряду она облюбовала новенькую красивую домру, но пышноусый торговец с острыми волчьим глазами заломил за неё «кусачую» цену: девушке пришлось бы отдать за инструмент почти все свои деньги. Раздираемая сомнениями, она отошла от прилавка.


«Красавица, домрами интересуешься? – раздалось вдруг. – Бери у меня, дёшево отдам!»


Босой оборванный старичок в соломенной шляпе, с красным носом, плутовато-хмельными глазами и грязновато-белой бородой, сжимал за гриф сухонькой дрожащей рукой почти новый инструмент, лишь слегка поцарапанный кое-где. Дарёна проверила: струны в порядке, а царапины на корпусе – невелика беда. Замазать воском или залить смолой – и все дела. Хозяину домры, судя по его виду, нужны были средства на опохмел… Цену он запросил и правда невысокую – втрое дешевле, чем усатый торговец за прилавком. Опробовав инструмент, Дарёна раскошелилась и отсчитала в подрагивавшую старческую ладонь пять серебряных монет из двадцати, что у неё с собой были.


Толкаясь в базарной толпе, Дарёна увлеклась до головокружения и – увы – зазевалась. Соблазнившись румяными маковыми крендельками на меду, она попросила отпустить ей одну связочку, хвать – а кошелёк срезали. Она даже не почувствовала и не заметила… На поясе болтался только обрезок шнурка, на котором висели её деньги. У Дарёны вырвалось ругательство, не очень-то приличествовавшее девушке, но о приличиях ей сейчас хотелось думать меньше всего. Хорошо, хоть домру успела купить… Похоже, применять инструмент для заработка ей придётся раньше, чем она рассчитывала.


Но всё оказалось не так-то просто. Облюбовав бойкое местечко на базарной площади, Дарёна принялась играть, однако продолжалось её выступление не слишком долго. К ней подошли какие-то молодцеватые ребята в ярких рубашках, щегольских сапогах «гармошечкой» и с кучерявыми чубами.


«Эй, босота балалаешная! – обратился к ней, небрежно пожёвывая соломинку, самый высокий и румяный парень с конопатыми щеками и лихо заломленной набекрень шапкой на льняных кудрях. – Ты пошто без спросу на нашем месте бренчишь?»


«Так откуда ж мне знать, что оно ваше? – резонно отвечала Дарёна. – На нём написано, что ль?»


Краснощёкий усмехнулся, переглянулся со своими товарищами.


«Ишь, какая сорочистая на язык, да только ума маловато. Ты, расщеколда, раз наше место заняла, то так и быть – играй, а половину заработка гони нам».


Неприятная струнка тревоги натянулась и зазвенела внутри, но Дарёна сдаваться не собиралась.


«С какой это радости я половину своих кровных вам отдавать буду? – храбрилась она, внутренне дрожа. – Я даже знать вас не знаю, ребятушки. Чем докажете, что это место – ваше?»


Светло-серые глаза щеголеватого молодца угрожающе округлились, пухлогубый жующий рот выплюнул соломинку и скривился в не предвещающем ничего хорошего выражении.


«Ты, хабалка, что – не чуешь, когда с тобой добром гутарят? – надвинулся парень на девушку, сдвигая шапку назад и повышая голос. – Гони деньги, или твою бренчалку оземь расколочу!»


Отступив на шаг, Дарёна еле сдерживалась, чтобы не закричать на всю площадь «помогите!» Её тело будто сковал панцирь напряжения, руки похолодели, но она стискивала зубы, не собираясь без боя отдавать своё добро. Неизвестно, чем бы кончилась эта перепалка, если бы не раздался голос – не то высокий мальчишечий, не то хрипловатый и ломкий девичий:


«Тю, Ярилко! Не щипли чужую курочку. Она подо мной ходит, сегодня первый день. Оставь её в покое».


К ним подошёл щупленький паренёк в чунях на босу ногу, грязных и продранных на коленках штанах, зато в новенькой синей рубахе, разительно отличавшейся от нищенской нижней части облачения. Великоватая шапка с зелёным верхом и тёмно-бурым двузубым околышем то и дело съезжала на самые глаза, отчего пареньку всё время приходилось сдвигать её назад. Ярко-васильковые большие глаза смотрели нахально, бесстрашно и насмешливо, на щеках и носу красовались чёрные полоски сажи, но никакая чумазость не могла укрыть нежной, какой-то девичьей красоты его тонкого лица. Паренёк был даже чуть ниже Дарёны, а краснощёкому не доставал и до подмышки, однако задора и смелости в нём сидело не по росту много.


«Заяц! Ты рехнулся, нахалёнок? – вытаращил глаза Ярилко. – Сначала портки раздобудь, в каких не стыдно на люди выйти, а потом указывай! Базар – мой! Забирай свою щипаную курицу и уноси ноги, пока тебе рёбрышки не пересчитали!»


«Сам ты петух бесхвостый», – процедил синеглазый паренёк.


Он нешироко размахнулся и всадил краснощёкому удар под дых: видимо, он считал, что лучшая защита – это нападение. От неожиданности Ярилко охнул и согнулся пополам, ловя ртом воздух, а паренёк, схватив Дарёну за руку, крикнул:


«Даём дёру!»


Они задали такого стрекача, что ветер залихватски засвистел в ушах Дарёны. Оглядываться было некогда, и она не знала, гонятся за ними те парни или нет. Во время этого лихого бега стало ясно, за что мальчишка носил такое прозвище: у Дарёны уже ноги подкашивались и грудь разрывалась на части, а Заяц драпал, не выказывая признаков усталости. Им вслед неслись улюлюканье и свист базарного народа; кто-то пытался их задержать, думая, что они воры, но паренёк был неуловимее солнечного зайчика и уворачивался, таща за собой Дарёну. Когда базар остался позади, девушка едва ли не замертво упала на деревянную мостовую, больно ударившись коленями. В груди полыхал нестерпимый пожар, сердце стучало быстрее, чем у пташки, а от невозможности сделать вдох на глаза Дарёны упала искрящаяся пелена.


«Всё… я не могу… больше», – только и смогла она пробормотать.


«Да всё уж, – пропыхтел Заяц, опираясь на колени и переводя дух. – Дальше можно вразвалочку шагать. Ушли мы от них».


Погода между тем начала, как назло, портиться: утроба серых туч, закрывших небо, заурчала, готовая вот-вот пролить на землю дождь. Озабоченно покосившись одним глазом на тучи и прищурив второй, Заяц проворчал:


«Сейчас как припустит… Айда-ка ко мне, пересидим непогоду – чего на улице-то мокнуть!»


Идти пришлось быстро, и Дарёна вся измучилась от жгучих колик в боку. Заяц привёл её на крошечный переулочек близ самой окраины города, где даже мостовой не было. Домики там ютились ветхие и бедные, вросшие в землю до самых окон. Посреди переулка важно восседал большой, лохматый пегий пёс и лениво почёсывался задней лапой.


Скрипнула рассохшаяся дверь. Дарёна нырнула следом за пареньком в домик, снаружи – смесь землянки с хлевом. Затхлый сумрак бедного жилища лишь слегка рассеивался тусклым светом, проникавшим в мутные оконца. Пол был земляной; единственную комнату разделял ветхий полог, пёстрый от разноцветных заплаток. На видимой части комнаты находилась печка и стол с двумя лавками. Дарёна вздрогнула: с печки чёрным пушистым клубком бесшумно спрыгнул желтоглазый кот – будто кусок самой темноты ожил и отделился.


«Уголёк», – ласково проговорил Заяц, склоняясь и проводя рукой по выгнувшейся спине кота. Ответом было тёплое дружелюбное урчание.


А между тем на печи зашевелился ещё кто-то.


«Цветанка, ты?» – послышалось глухое старушечье шамканье.


«Я, бабуля, – отозвался Заяц. В ответ на изумлённый взгляд Дарёны он усмехнулся и стащил шапку. – Ты думала, я парень? Нет, девка я. Просто в портках бегать сподручнее».


На плечи «Зайца» упал сияющий водопад золотых волос, а лицо преобразила солнечная улыбка, и Дарёна застыла столбом, потрясённая красотой, которую не портили даже пятна сажи и грязь.


Цветанка жила здесь со слепой бабушкой. Дарёна снова вздрогнула, когда из темноты на печке выглянуло уродливое восково-жёлтое лицо с крючковатым носом и с крупной коричневой горошиной бородавки на подбородке. Блёклые глаза, затянутые бельмами, смотрели невидяще, но хитровато. Во втянутом внутрь ухмыляющемся рту торчало всего два зуба. Старуха ничего не сказала, только издала странный дребезжащий смешок и снова улеглась.


«Бабуля сейчас всё время на печке кости греет – старая уж, – пояснила Цветанка. И добавила, понизив голос и для пущего впечатления тараща васильковые глаза: – А раньше она была самой настоящей ведьмой».


Она нырнула за заплатанный полог, потом её золотая головка высунулась обратно, подмигнула:


«Ступай сюда».


За пологом в углу стояла лежанка с соломенным тюфяком и одеялом, сшитым из волчьих шкур, а в противоположном углу – огромный окованный ларь; на стене висели полки, плотно заставленные какими-то глиняными сосудцами разных размеров, горшочками, кувшинами и кувшинчиками, берестяными шкатулочками, туесочками, мешочками…


«Это бабулин ведьминский набор, – с усмешкой сказала Цветанка. – Снадобья всякие. Их лучше не трогать, а то бабуля рассердится – мало не покажется».


В мутное слюдяное оконце с косой решётчатой рамой забарабанил дождь. Цветанка скинула с ног обувь, забралась на волчье одеяло и похлопала по нему рукой, приглашая гостью расположиться рядом. Дарёна примостила домру и дорожный узелок у стены и нерешительно присела. Цветанка, сияя доброжелательным любопытством во взгляде, спросила:


«Как тебя звать-величать? Что-то я тебя раньше не видела среди наших певцов. Давно ты в Гудке?»


Видя в «Зайце» неравнодушного слушателя, Дарёна поведала о своей беде. На протяжении всего рассказа синева глаз Цветанки отражала все чувства Дарёны, как зеркало: грусть, боль, тоску, неуверенность в будущем… А когда наша путешественница с досадой пожаловалась, что на базаре её обворовали, синеглазая девчонка зарумянилась, смущённо опустила взгляд, а потом, вздохнув, достала откуда-то из-под рубахи тот самый украденный кошелёк и бросила на одеяло. Монеты в нём весело звякнули, когда он упал перед своей хозяйкой. Рот у Дарёны так и раскрылся.


«Так ты – воришка?! Ах ты…»


Монет в кошельке звенело ровно пятнадцать – столько же, сколько и было до пропажи.


К своим четырнадцати годам Цветанка была одним из лучших щипачей в городе – за исключительный талант её уважал даже вор Ярилко с его дружиной. Однако на собственные нужды она оставляла лишь небольшую часть добычи, а всё остальное раздавала нищему, голодному люду и детям. Обчищала она в основном тех, кто позажиточнее, а отнять последний грош у бедняка считала за низость. Бабуля в прежние времена кормилась своим ведовским ремеслом, а теперь стала отходить от дел, и Цветанка взяла на себя обязанности главной добытчицы.


Это позже Цветанка войдёт во вкус к одежде и станет заядлой щеголихой, а пока Дарёна видела перед собой красивого мальчишку-сорванца с совершенно незаметной под свободной рубахой грудью, бесшабашной ясной улыбкой и смелыми искорками в бездонно-синих глазах. И даже не хотелось сердиться за срезанный кошелёк: взгляд Цветанки согрел Дарёну сочувствием и летним васильковым теплом.


«Ну ничего, со мной не пропадёшь, – заверила золотоволосая девчонка, откидывая одеяло из шкур. – Ложись-ка. Притомилась, поди, с дороги-то».


Дарёна действительно смертельно устала: истома и слабость наполняли тело, делая его ленивым и похожим на кисель. Поблагодарив, она улеглась, а Цветанка накинула на неё пахнущее псиной одеяло. Слегка отвернув его край, она осмотрела сбитые в долгом пешем походе ноги Дарёны и принялась с ловкостью хорька рыться на полочках со снадобьями.


«А бабушка не рассердится?» – прошептала Дарёна, тревожно высунув нос из-под пахучей шкуры.


Цветанка только озорно подмигнула: ничего, мол. Деловито заглядывая в сосудцы и коробочки, она нюхала их содержимое, чихала и морщилась, корча смешные рожи. Потом, видимо, нашла то, что искала – круглую баночку с какой-то вонючей мазью. Подцепив на палец немного зеленовато-коричневой гадости, она стала натирать ею натруженные гудящие ноги Дарёны.


«Уйдите, раны-мозоли, уйди, хворь-усталость, – приговаривала она вполголоса. – Пусть Дарёнкины белы ноженьки станут здоровы».


«А ты, часом, не того?… Не ведьмачишь тоже?» – полюбопытствовала Дарёна.


«И-и! Что ты! – махнула рукой Цветанка. – Бабуля мне свои секреты передавать не хочет, хоть уж и помирать ей, вестимо, скоро. Так, подслушала кой-чего…»


***


– Ну, что ты, что ты…


На губах Дарёны соль слёз смешалась с терпкой сладостью мёда. Её лесная сказка смотрела с чуть грустной добротой, вытирая пальцами мокрые щёки девушки. Уткнувшись в плечо Млады, Дарёна тихо всхлипывала, оплакивая Цветанку, а черноволосая незнакомка, и таинственная, и до странной дрожи в сердце родная, прижала девушку к своей груди и успокаивающе ворошила её волосы. Потом, приподняв лицо Дарёны за подбородок, она вытерла ей слёзы и мягко коснулась губами обеих щёк.


Дарёна замерла в её объятиях, будто провалившись в тёплую янтарную бесконечность. Слушая дыхание Млады, она закрывала глаза, и ей казалось, что именно его она слышала в детстве в шелесте берёз над головой… Валяясь на сочной летней траве, она слушала непонятные, зелёные лесные сказания, которые нашёптывали ей белоствольные красавицы, а порой вздрагивала, когда ей мерещилось, будто к ней кто-то подкрадывался на мягких лапах. Этот невидимый кто-то всегда подкарауливал её в самых таинственных и тенистых уголках, он ждал её из года в год, но не показывался на глаза, оставаясь неуловимым призраком. Он то ласкал её дуновением ветра, то пугал вечерней темнотой лесной чащи, то звенел звёздами и будоражил душу, раскрывая перед Дарёной все богатства томной соблазнительницы-ночи. Сама того не замечая, Дарёна жила ожиданием встречи с этим ускользающим, незримым и неизвестным другом, и вот – встреча произошла.


– Мне кажется, я знаю тебя, – сказала Дарёна, проваливаясь в обморочную бездну, синюю, как ручей на дне оврага…

## 2. Лицом к смерти. Страж пещеры и можжевеловая баня

Пальцы Дарёны задрожали в тёплой руке Млады: у края обрыва колыхалась, ласкаясь к ногам, высокая, ещё не начавшая желтеть и буреть трава, а впереди, сколько было видно глазу, раскинулась зеркально-синяя озёрная гладь. Внизу, прямо под ними, росла старая, кряжистая и сгорбленная сосна, широко раскинувшая объятия кривых веток навстречу голубому простору. Сосновый лес покрывал все берега, а вдали, в холодной синеватой дымке, возвышались грозно и величественно белоснежные горные вершины.


– Так мы в Белых горах? – поёжилась девушка, кутаясь в свой просушенный на печке плащ.


Ветер трепал угольно-чёрные кудри Млады. Её окидывающие озёрно-горный простор глаза прищурились, зоркие и пронзительные.


– Не бойся, Дарёнка. Дочери Лалады – не Марушины псы. Никто тебя здесь не тронет. Хоть ты и пришла из княжества, затянутого мёртвой хмарью Маруши, на тебе нет её печати.


Лалада… Это имя из маминых сказок звенело сладостью весеннего цветения, бубенцами капели, блестело подтаявшей льдинкой на солнце. Оно пело, как ветер на запредельной заоблачной высоте, и журчало, точно лесной родник. Имя Лалады пахло земляничной поляной в жаркий полдень, нагретой сосновой смолой и полевыми цветами. Если с Марушей было связано всё тёмное – гибель, мрак, холод, вражда, неправда и коварство, то Лалада олицетворяла свет, жизнь, весну, плодородие, любовь и материнство. В Белых горах, отделявших Воронецкое княжество от Светлореченского – владения князя Искрена, жило племя диковинных кошек – дочерей Лалады. Они могли за мгновение преодолевать огромные расстояния, обладали целительским даром и волшебными чарами, да ещё умели принимать женский облик – по образу и подобию самой богини. Мужчин, между тем, как рассказывала мама, в этом племени не было: женщины-кошки обладали способностью оплодотворять. Когда-то дочери Лалады сами вынашивали детей друг от друга, но со временем, во избежание вырождения племени, стали привлекать свежую кровь из других краёв. Для продления рода они искали себе жён среди жительниц соседних княжеств – но только тех дев, чьего лона не касался мужчина. Дети рождались только женского пола; если они вскармливались молоком своей родительницы-кошки, то вырастали дочерьми Лалады, способными к превращению в зверя, а если молоком своей человеческой матери, то – почти обычными людьми, разве что наделёнными долголетием, огромной силой, звериным чутьём и несокрушимым здоровьем.


Всё это неугасимо жило в сердце Дарёны: ночной сумрак тёплой спальни, звёздный блеск маминых глаз и её голос, рассказывающий истории «про кошек». Их Дарёна любила больше прочих. Мама рассказывала их так, будто сама была в Белых горах и видела это таинственное племя своими глазами. Родом она происходила как раз из-за гор, из княжества Светлореченского, но своё прошлое обходила молчанием… А сказания о дочерях Лалады зажигали в её взгляде грустный, горьковатый свет.


– Так ты… – начала было Дарёна.


Договорить она не успела – была подхвачена Младой на руки, а в следующий миг… Хоть крыльев у черноволосой горной жительницы не было, но девушке показалось, что они взлетели. Сердце ухнуло в синюю озёрную бездну, струи ветра обхватили тело упруго и прохладно, а душа рванулась ввысь – к всезнающему небу. Прыжок был коротким, как вскрик: едва Дарёна успела втянуть в грудь душераздирающий небесный восторг, как уже оказалась на сосне, росшей под обрывом. Её спина упиралась в шершавый ствол, а ноги шатко ютились на ветке. Поддерживаемая одной рукой Млады, она смогла только испуганно задышать, но не издала ни звука. Чернокудрая женщина, стоя на двух близко растущих ветках, держалась за третью, протянувшуюся прямо у них над головами. Голубая бесконечность глаз приблизилась, завораживая и лаская, а дыхание согрело губы Дарёны. Внизу головокружительно синела отмель с длинными прядями зелёно-бурых водорослей, обрамлённая узкой каменистой полосой берега.


– Ай, – пискнула Дарёна и обмерла, крепко обвив шею Млады руками.


Мягкий, урчащий смешок коснулся её сердца пушисто и согревающе, как кошачий хвост, прогнав страх. А через мгновение опора снова исчезла: они летели с сосны вниз. За краткие секунды полёта рука Млады подхватила девушку под колени, и когда сильные ноги горной прыгуньи приземлились на огромные камни, Дарёна даже краешком одежды не коснулась берега. Рывок – и Млада пружинисто соскочила на более ровное место, белозубо улыбаясь.


Когда ноги Дарёны ощутили твёрдую опору, она глянула наверх… Старая сосна нависла над ними, шатром раскинув ветки, а край обрыва был так далеко, что под коленями защекотал холодок. Трава на его краю, достававшая Дарёне почти до колена, отсюда казалась не длиннее мха. Обычный человек за два прыжка не мог преодолеть такую высоту, не разбившись.


– Это озеро Синий Яхонт [3], – сказала Млада, нагибаясь и зачерпывая пригоршней воду. – Погляди, какая синяя!


Озёрная вода в её ладони и правда лазорево блестела, не прозрачно-бесцветная, а с голубым отливом – того же оттенка, что и глаза Млады. Сама же обладательница этих дивных очей стояла перед Дарёной, выпрямившись во весь свой богатырский рост, но от её внушительной силы не веяло угрозой – наоборот, рядом с ней Дарёне было спокойно и радостно.


– Пойдём, я покажу тебе такую красоту, что ты забудешь свой страх.


Девушка вложила ладонь в протянутую руку Млады. Она хотела сказать, что совсем не боится, но все слова разбежались шустрыми букашками, осталось только желание просто любоваться безмолвным, задумчивым великолепием здешней природы, с наслаждением пить огромными глотками пронзительно-чистый, пропитанный осенью воздух и разбираться в хитросплетениях чувств, которые вызывала у неё её спасительница. Тёплое пожатие её руки заставило сердце девушки нежно содрогнуться в предчувствии чего-то неизбежного.


Карабкаться по камням вдоль кромки воды оказалось для Дарёны весьма непростым делом, чреватым ушибами. Девушка завидовала звериной ловкости своей новой знакомой и изумлялась летучей, кошачьей лёгкости, с которой та перескакивала с одной глыбы на другую. По бокам вдоль кожаных штанов Млады покачивалась бахрома из тоненьких полосок, а нижний край короткой шерстяной безрукавки лишь наполовину нахлёстывался на широкий, ярко вышитый кушак, перетягивавший её тонкую талию. Горной жительнице то и дело приходилось задерживаться и ждать пыхтевшую позади Дарёну, наблюдая за её неуклюжими движениями с тенью снисходительно-ласковой усмешки в уголках глаз.


– А долго ещё идти? – прокряхтела Дарёна, пытаясь вскарабкаться на камень особенно неудобной формы.


Взобравшись на гребневидную вершину глыбы, девушка покачнулась и едва не упала, но успела упереться в камень руками, удержавшись в неловкой позе на всех четырёх, задом кверху.


– Ох, етить… – вырвалось у неё. Окончание ругани Дарёна едва успела поймать зубами.


– Тут близко, – рассмеялась Млада. – Но этак мы и к вечеру туда не доберёмся, да и ты вся в синяках будешь. Непривычны твои ножки к горам. Держись-ка.


Не успела Дарёна ахнуть, как снова очутилась у неё на руках.


– Так-то скорее будет, – проговорила Млада.


Более надёжных объятий, чем эти, Дарёна в своей восемнадцатилетней жизни не знала. Лесная сказка, наконец-то воплотившись, со скоростью ветра несла её по каменистой береговой кромке, и это была песня, а не бег. Хор стремящихся в небо сосен разливался в ушах девушки величественной гармонией голосов, богатой, чистой и возносящей душу к звёздам, а не знающие усталости ноги Млады задавали ритм трещоткам, бубнам и барабанам, звучавшим в сердце и висках Дарёны. Старые, умудрённые жизнью сосны гудели глубокими могучими басами, тёмными, как ночное небо, и гулко отдававшимися в самых недрах земли; сосны помоложе, с прямыми стройными стволами, выводили мелодию более высокими, но зрелыми, сильными, бархатными голосами; совсем юные сосенки оттеняли и украшали хор нежными девичьими трелями, мягкими и серебряными, как ручейки. Вся земля пела, разбуженная сильными толчками ног Млады, и её песня лилась светло и празднично, прославляя и приветствуя рождение чего-то нового и прекрасного.


– Какой это дивный край, – вырвалось из души Дарёны, когда бег окончился, и её ноги снова почувствовали каменистую твердь. – Желала бы я любить его хотя бы вполовину так же сильно, как его любишь ты, да боюсь, моё сердце не вынесет и разорвётся…


– Твоё сердце больше, чем ты думаешь, – сказала Млада, окутывая девушку теплом задумчивого взгляда.


Они стояли у входа в пещеру – небольшой и неширокой дыры, окружённой душистыми можжевеловыми зарослями. Озеро синело далеко внизу: тропа, по которой бежала Млада, увела их вверх по скалистому береговому склону. Гулкая таинственная глубь пещеры заставила Дарёну робко замереть на пороге, но пожатие руки Млады успокаивало и ободряло, и она следом за обитательницей Белых гор шагнула внутрь.


– Всё, что ты увидишь, трогать нельзя, – предупредила Млада. – Только смотреть.


Сначала пришлось идти по наклонному проходу. Сперва Дарёна то и дело оступалась, и от падения её спасала поддерживающая рука Млады. Потом её глаза начали привыкать и приноравливаться видеть в сумраке, который, как оказалось, был неглубоким: стены зеленовато мерцали. Приглядевшись, Дарёна поняла, что они испещрены самоцветами, а сверху их покрывал тонкий соляной налёт, который, собственно, и излучал свет.


Потом проход расширился, и они попали в пещеру с головокружительно высоким потолком, с которого свисали бороды из длинных каменных сосулек – и прямых, и причудливо изогнутых, а по центру возвышалась группа исполинских величавых колонн. Пространство пещеры пронизывали лучи света, проникавшего в отверстия, ведущие на поверхность. И бороды из каменных сосулек, и колонны, и пол, и стены завораживающе переливались блеском самоцветов… Дарёна с открытым ртом озиралась. Сокровищам не было числа. Если извлечь все эти земные звёзды, на них, наверное, можно было купить целое княжество; впрочем, вещелюбивые мысли гасли в зародыше перед лицом этой подавляющей своим великолепием красоты.


В соседнем гроте потолок снизился, но так же роскошно сверкал. С каменного кружева сосулек падали с остро-раскатистым звонким бульканьем капли, наполняя ярко-голубое озерцо. В его мутноватой воде, видимо, содержалось много светящейся соли, и когда Млада склонилась над ним, на её лице заплясал бирюзовый колышущийся отблеск. Бродя по гроту, Дарёна приблизилась к холодно переливающейся стене. Забыв о предупреждении, она зачарованно протянула руку…


– Нет, Дарёнушка, не трогай! – воскликнула Млада.


Но слишком поздно: кончики пальцев девушки коснулись бесстрастных горных богатств. Услышав оклик Млады, она тут же испуганно отдёрнула руку, но из расселины, черневшей поблизости, на неё дохнуло морозным веянием: в обращённую к дыре сторону тела точно разом вонзились тысячи тончайших ледяных игл. В зловещей темноте что-то ожило, задышало, зашевелилось, воздух мглисто затрепетал, и Дарёну охватил необъяснимый, запредельный ужас. Он сомкнулся холодным коконом вокруг её сознания, облепил сердце, паутинными нитями проскользнул в лёгкие, оплёл ноги и приклеил их к полу грота. Крик бился внутри пойманной бабочкой, не находя выхода: горло окаменело. Сердце, давясь загустевшей кровью, разбухало, надувалось, а безжалостная рука ужаса стискивала его, чтобы раздавить, как печёное яблоко…


…Тёплая рука гладила её по лицу, рядом слышался плеск воды, в грудь живительно лился свежий осенний воздух. Больше никаких призраков – только серое небо, невозмутимая земля, чутко слушающая вода, небесно-красивый хор сосен и уютные объятия Млады.


– Всё позади, моя горлинка. – Её дыхание согрело помертвевшие губы Дарёны.


Она сидела на прибрежном камне, укачивая Дарёну на своих коленях, как ребёнка. Девушка со стоном уткнулась ей в плечо.


– Что это… было?


– Страж пещеры. В нашем краю много сокровищ, но некоторые охраняются самой землёй. Самоцветы в них нельзя трогать, разрешено только любоваться. Страж нагоняет страху, да такого, что если не успел унести ноги, можно умереть на месте от разрыва сердца. Я же говорила тебе… Что ж ты меня не послушала?


Дарёну начала бить дрожь. Прижимаясь к тёплой груди Млады, она тихо завсхлипывала, пытаясь отогнать жуткие образы, ледяной паутиной обвивавшие сознание. Тут же, как назло, всплыло лицо Цветанки с застывшим взглядом, устремлённым в небо, и зеркально блестящая лужа крови…


***


Дарёна поселилась в Гудке, в домике Цветанки и её бабушки. Всё лето она беспрепятственно играла на домре, бродя по залитым солнцем улицам. Иногда заходила она и на базар, хоть и опасалась новой встречи с Ярилко. Когда однажды этот щекастый конопатый щёголь снова показался – с ромашкой в зубах и в сопровождении своей шайки, Дарёна занемевшими пальцами чуть не порвала струну… Но – обошлось. Ярилко только глянул равнодушно, вскользь, и неторопливой, хозяйской походкой вразвалочку прошёл мимо, лениво пожёвывая стебелёк и поскрипывая своими добротными сапогами. Его приятели и вовсе не удостоили Дарёну взглядом. От сердца отлегло, негнущиеся пальцы ожили и согрелись, девушка приободрилась, догадываясь, что обязана она этим, скорее всего, Цветанке. «Это ж надо! – удивлялась Дарёна про себя. – Такая щупленькая, маленькая, а с ней считается этот матёрый мордоворот». Это не могло не внушать уважение к синеглазой девчонке, и Дарёна невольно подпала под её чумазое, чуть мальчишеское, бесшабашное васильковое обаяние.


Жили они скромно, но не впроголодь. С утра Дарёна таскала воду, топила печь, стряпала, стирала, днём играла на домре и пела. Зарабатывала она мало и, не будь Цветанки, вряд ли смогла бы прокормиться: синеглазка оставалась главной добытчицей средств к существованию. Однако Дарёне было не по нутру её воровское ремесло, и в душе что-то глухо роптало каждый раз, когда золотоволосая подруга, возвращаясь под вечер, со звяканьем бросала на стол кошелёк с монетами. Только половину этих денег позволялось оставить себе: другую половину благородная воровка раздавала неимущим. У дома всегда толпилась куча беспризорных детишек – босоногих, грязных, оборванных, голодных. Цветанка наказывала Дарёне:


«Коль придут мальцы, пока меня нет дома – не гоняй их. Дай им хлеба, пирожков, да каждому по денежке».


Даже если бы она не давала такого наказа, Дарёна сама не смогла бы поступить иначе. С давно не мытых детских лиц на неё смотрели такие глазищи, что ком подступал к горлу. Щебеча, как стая воробьёв, ребятишки просили:


«Тётя Дарёнка, дай хлебушка! Мы кушать хотим…»


Дарёна выносила на крыльцо тяжёлую корзину, с горкой наполненную ржаными пирожками, испечёнными заранее для этих сирот, и голодная детвора тут же расхватывала их и поедала на месте. С собой Дарёна давала им по ломтю хлеба.


Цветанка была у ребят заводилой и главарём – устраивала игры и сама бегала наравне с малышнёй, свистела, как уличный мальчишка, и орала во весь голос. Несправедливостей и ссор в ребячьей стайке старалась не допускать: если кто кого принимался задирать – обязательно разнимала, забияке отвешивала подзатыльник, а обиженного утешала. Занимаясь домашними делами, Дарёна поглядывала в окно на их весёлую возню в пыли и улыбалась, вытирая набегающие слёзы. Ей вспоминались братишки – Радятко и Мал. Как-то они там сейчас? Живы, здоровы ли? Душа била крыльями, рвалась полететь над полями и лесами к родному дому, чтобы обнять и утешить маму…


Тоска прочно опутала Дарёну тенётами: первой приветствовала её при пробуждении, тучей набегая на солнце, и последней желала ей спокойной ночи, целуя в закрытые веки. Во сне Дарёна с кудрявыми братишками бегала по высокой звенящей траве, наполненной неумолчной песней кузнечиков, слушала берёзовые сказки, вплетала в мамины безвременно засеребрившиеся косы переливчатые бисерные нитки. Чудо-иголкой вышивала она на небосклоне родные лица; стежок за стежком, быстрой ниткой протягивала дорогу до дома, прямую и верную… Но стоило утру кинуть луч света в окошечко, озарив полки с бабушкиными снадобьями, как рассеивалось её воображаемое рукоделие, оставляя в сердце пронзительный, как прощальный журавлиный клич, след.


Цветанка, как могла, старалась порадовать Дарёну подарками: то отрезом тонкого, самого лучшего полотна на новую рубашку, то серёжками, то красными сапожками с кисточками да жар-птицами, то шёлковой лентой. К зиме Дарёна получила короткую приталенную шубейку и епанчу [4]с меховой опушкой, шапку и вышитые бисером рукавички. С каждым подарком глаза Цветанки смотрели на Дарёну всё нежнее, а пальцы так и норовили ущипнуть, вгоняя девушку в краску. Но взгляды и касания эти странным образом волновали Дарёну и были ей приятны, а озорной блеск васильковой синевы зажигал в её сердце ответный огонёк, светлый и жаркий. Она скучала и изнывала от тревоги, если не видела Цветанку хотя бы полдня, а каждое благополучное возвращение удачливой воровки домой грело и успокаивало душу.


«Бросай ты это дело, – убеждала её Дарёна. – Это сейчас тебе счастье благоволит, а ну как отвернётся? Несдобровать тебе. Иссекут спину плетьми, в колодки закуют и на площади посадят, без еды, без питья, воронам на расклевание!»


«Не бойся за меня, Дарёнка, – отвечала Цветанка, сияя ласковым взглядом. – Меня бабулин оберег хранит от всего. С ним я для врагов будто невидимая, и удача всегда со мной!»


С этими словами она приподняла рубаху и показала привязанные к поясу штанов бусы из красного янтаря. Дарёна давно уж хотела спросить синеглазую подругу, для чего она их там носит, да всё как-то стеснялась.


«Да и ничего другого я делать всё равно не умею, – заключила Цветанка. – А тревожиться ты брось».


Как настали холода, стала Дарёна беречь голос – не пела, а только играла. За зиму пришлось раз десять сменить струны на домре: лопались от мороза. Цветанка своих младших приятелей, бездомных сироток, пускала на ночь в дом, чтоб не застыли на улице, да порой и днём разрешала им греться, если холод свирепствовал; к первому снегу раздобыла им всем обувку и тёплые кожухи. Спали они вповалку на соломе, не раздеваясь, а днём, чтоб чем-то занять эту ватагу и самой развлечься, Дарёна обучала ребят грамоте. Способные и смекалистые осваивали науку хорошо, а кому-то она худо давалась. Таким, чтоб не отвлекали остальных, Дарёна давала бересту для рисования (бумагу в княжестве ещё использовали редко: дорогая была – привезённая из-за границы). Так и пережили они зиму.


Но вот кончилась власть Маруши над землёй. Светодар принялся развязывать снопы солнечных лучей, заготовленных с осени, да бросать их вниз. Дрогнули ледяные оковы, зажурчали ручьи, и земля задышала, оттаивая, а Дарёна с крылатой, влекущей в небо тоской на сердце смотрела на птиц: чудился ей в их радостном кличе привет от мамы… Хотелось раскинуть руки и броситься очертя голову в этот высокий и холодный, безоблачный простор, но земля держала крепко. Закрывая глаза, так и видела Дарёна, как мама в накинутой на плечи длиннополой шубе выходит на крылечко, под заросший сосулечной бахромой навес. Яркое весеннее солнце заставляет её щуриться, блестит на пушистых метёлочках ресниц. Крыльцо поскрипывает под её сапожками, а следом вприпрыжку бегут Радятко с Малом. Ребята бегают и резвятся, проваливаясь в ноздреватый, похожий на ледяную кашу снег, а во влажных тёмных глазах мамы отражается то же самое небо и те же птицы. Губы её шевелятся: «Летите, уточки… Отнесите привет Дарёнушке… Скажите ей, что где бы ни носила её судьба, мысли мои всегда с ней».


Наверно, оттого и песни, которые сочиняла Дарёна в последнее время, не веселили слушателей, а заставляли задуматься и вздохнуть. А однажды она, порвав струну, застыла столбом, глядя на солнце, покуда немигающие глаза не переполнились яркой болью. Народ как шёл мимо, так и продолжал идти, и никому не было дела до того, почему она плакала, прижав ко лбу гриф смолкшей домры. И вдруг кто-то подскочил и схватил её за плечи.


«Дарёнка! Ты что?»


Это Цветанка, выскользнув откуда-то из равнодушной толпы, в короткой зелёной свитке и новых сапогах, подбежала к ней. Бережно согревая руки Дарёны своими, она с тревогой и нежностью заглядывала ей в глаза.


«Что ты плачешь? Обидел кто?»


Дарёна только мотнула головой. Тёплые слёзы катились по холодным щекам, а пальцы Цветанки вытирали их.


«А что тогда? Ну скажи, не рви мне душу!»


Поймав глазами ещё немного солнечной боли, Дарёна снова зажмурилась.


«Ничего… Струну вот порвала».


Цветанка грустно покачала головой, сжимая запястья девушки.


«Да вижу, не в струне дело. Скажи мне, Дарёнка, как твою печаль унять? Что мне для тебя сделать?»


Что могла Дарёна ответить? С трепетом в сердце она смотрела на синеглазую воровку сквозь пелену слёз, а лицо той вдруг приблизилось, и её губы горячо накрыли рот Дарёны. В груди у девушки что-то резко лопнуло, как только что порванная струна, а потом тепло и золотисто расцвело, вырастая причудливыми узорами. Ноги ослабели, а душа рванулась в небо. Поцелуй кончился. Твёрдо сжатые губы Цветанки безмолвствовали, но взглядом она пожирала лицо Дарёны с тоской, страстью и какой-то шальной болью. Народ шёл мимо…


«Идём отсюда», – сказала Дарёна, хватая Цветанку за руку.


На какой-то безлюдной улочке, среди талых сугробов, на сыром весеннем ветру, пахнувшем тревогой, Цветанка прижала к себе Дарёну так крепко, что у той стеснилось в груди дыхание. Одной рукой сжимая домру, другой Дарёна скользнула по зелёному сукну свитки, обняла синеглазую подругу за шею и потянулась ней лицом. Сердце притаилось, боясь своим стуком спугнуть то, что готово было вот-вот случиться, в ушах тихо гудел ветер… Закрыв глаза, девушка ощутила щекотное тепло дыхания, а потом её губы утонули в мягкой влажности.


Потом они шагали рядом по волглому снегу, потрясённые и взволнованные… Сначала – в звенящем и натянутом, как золотая нить, молчании, а затем Цветанка, забежав вперёд и пылко стиснув руки Дарёны, спросила:


«Ты будешь моей?»


Васильковое пламя её глаз и невыносимо опаляло нутро Дарёны, и дарило ей мучительные, но сладостные крылья.


«Я уж давно», – начала она. Не договорила – зарделась.


Она не задавалась вопросом, правильно ли это. Мамины сказки о женщинах-кошках убедили её в том, что на свете бывает по-разному… А Цветанка, придушив её ещё одним поцелуем, от переизбытка восторга прошлась по снегу колесом, заливисто смеясь. Глядя на её выходки, Дарёна и сама не удержалась от смеха. Её наполнял тихий свет радости.


…Чистые после бани, они переплели пальцы под старым волчьим одеялом; слушая дыхание друг друга, ждали, когда за пологом угомонятся и уснут на соломе ребята. Хлебнувшая браги бабуля уже похрапывала на печке, а в окошке светилась тонкая улыбка месяца. Морозец прихватил талый снег, покрыв его хрусткой ледяной коркой. Ходить стало скользко…


Запах волос, промытых отваром корня мыльнянки, шаловливая рука под рубашкой, воспоминание о белых полушариях ягодиц на банном полке. К правой пристал берёзовый листик. Изгиб спины, трогательные ямочки на пояснице.


«Цветик… Ох… Ребята ещё не уснули».


«Уснули».


Грудь Цветанки – совсем небольшая под ладонью Дарёны. Мягкая, шёлковая кожа, распаренная и впитавшая древесно-свежий запах мочала, берёзы и отвара мыльной травы. Худые ключицы, ямки над ними. Горошинка сосочка. Впадинка пупка. Кучерявые заросли…


«Ой…»


«Тише».


Сначала одуряющий пар и блеск очищающейся, дышащей всеми порами кожи, потом – резкий, обжигающе-бодрящий холод воды, от которого помимо воли вырывался крик. А теперь – блаженное тепло под одним одеялом и светлая улыбка месяца в зябкой синеве окна.


***


Яблони в садах уже оделись в духмяное бело-розовое кружево, когда тихому весеннему счастью пришёл конец. Возвращаясь домой с базара солнечным днём, Дарёна заметила, что за ней увязался Ярилко – один, без своей лихой братвы. Отдуваясь под тяжестью корзины со снедью, Дарёна опасливо поглядывала через плечо. Конопатый щёголь шёл как будто по своим делам, но натянутая струнка внутри подсказывала, что это лишь видимость. Куда бы Дарёна ни свернула, Ярилко не отставал. Если и правда каждый из них шёл сам по себе, не могли же их дороги так совпадать! Это неспроста…


Наконец девушке это надоело. Остановившись, она повернулась к Ярилко и в лоб спросила:


«Чего тебе надо?»


Тот, по своей привычке пожёвывая травинку, подошёл с ухмылкой на конопатой щекастой роже.


«А что, и проводить тебя нельзя? Вдруг кто обидит?»


За забором шелестел яблоневый сад, ветки свешивались через ограду и роняли под ноги белые кружочки лепестков. Тихая улица, травка, проросшая в щелях между досками настила, почти летняя ласковая теплынь, жёлтые головки одуванчиков… Это был бы дивный день, если бы не прилипчивый Ярилко.


«Да кто меня здесь может обидеть? – хмыкнула Дарёна. – Разве что у тебя ума достанет».


Ярилко не обиделся на неприветливый ответ, только расхохотался, оскалив ряд крепких ещё зубов, лишь слегка прореженных в драках, а потом взял да и схватился за ручку корзины. Дарёна, пыхтя и пища, не отдавала, вцепившись в своё добро мёртвой хваткой. Щёки горели, солёную влагу обдувал ветер, холодя глаза. Парень тянул так сильно, что её ноги, как ни упирались в землю подле забора, а всё равно скользили.


«Дурёха, я ж помочь! – беззлобно сказал Ярилко. – Донести до дома. Тяжело, небось».


«Пусти, сама донесу, – глухо пробурчала Дарёна. – А то ещё украдёшь».


Отделаться от Ярилко не получилось: он проследовал за ней до самого дома. Положив ладонь на дверную ручку, Дарёна сказала:


«Проводил – спасибо. А теперь ступай, куда шёл».


Парень, обжигая её немигающим, пристальным взглядом, ответил:


«А я к тебе и шёл».


Дарёна попыталась закрыть дверь перед его носом – не вышло, помешал подставленный сапог Ярилко. Корзина упала, Дарёна обмерла и попятилась, наткнулась на стол… Ярилко в два прыжка оказался рядом, прижал её к столу, одной рукой больно держа за волосы, а другой задирая ей подол и скользя по бедру.


«Ты ж моя сладкая, – цедил он, шумно дыша от вожделения. – Ты моя медовая…»


«Что творишь, окаянный? А ну, пусти, пус…» – Дарёна не договорила: её крики заглушил поцелуй – мерзкий, настойчивый, непрошенно-ненавистный до тошноты.


Вдруг на спину парня обрушился удар. Охнув, Ярилко отскочил от Дарёны, увёртываясь от клюки, которой непонятно когда слезшая с печки бабуля грозно размахивала, стараясь зацепить обидчика Дарёны.


«Убирайся прочь, лиходей! – шамкала она. – Пошёл отседова!»


К её уродливому лицу Дарёна уже привыкла, но сейчас гнев так исказил его, что оно превратилось в устрашающую ведьминскую харю – с беззубым ввалившимся ртом, бородавкой, кривым носом и жуткими желтовато-белыми невидящими глазами. Пару раз клюка весомо съездила Ярилко по плечу и по боку, пока он не перехватил её и не вырвал из слабых рук старухи. Та вслепую кинулась на него с кулаками, но сильный парень отпихнул её. Падая, бабуля ударилась головой об лавку и затихла.


В ледяной звенящей тишине Дарёна стояла, не в силах двинуться с места. Бабулины морщинистые веки закрылись, челюсть отвисла, а из-под чёрного платка по полу поползла тёмная блестящая струйка. Девушке показалось, что пол затрясся под нею, но нет – это трясло её саму. В ней словно колебалась мощная пружина, в груди раскручивался яростный вихрь, а перед глазами всё затянулось кровавой пеленой. Уничтожить, убить этого гада… С рыком она бросилась на Ярилко, но… схватила только пустоту. Парня уже след простыл, только настежь распахнутая дверь покачивалась, скрипя. Кинувшись вдогонку, на пороге Дарёна поняла, что сейчас упадёт, и ухватилась за косяк. Дневной свет улицы слепил её до боли в глазах, пол загулял под ногами. Она сползла по косяку на порог и, трогая руками пахнущие трусостью следы бабулиного убийцы, рычала, роняя слюну.


Сколько она так просидела? Солнце уже скатывалось в вечер, когда прибежали трое ребят – рыжий Ёрш, белобрысый Хомка и русый Соловейко.


«Тётя Дарёнка… Тётя Дарёнка», – тормошили девушку детские руки.


Дарёна подняла голову. Ребячьи лица расплывались в предвечернем янтаре солнца. Какой-то чужой голос глухо проговорил:


«Ребятушки… Бегите, найдите Зайца. Скажите, пусть тотчас спешит домой. Бабуля померла».


Это был её собственный голос…


…который как-то смог рассказать обо всём вбежавшей в дом Цветанке. Едва он произнёс последнее слово, как край бабулиного платка занялся огнём. Живой цветок распустился и заплясал на старенькой чёрной ткани: сначала – один, за ним – ещё и ещё. Дарёна с Цветанкой, остолбенев, смотрели… Пых – и огонь охватил уже всю голову, а в следующий миг всё тело бабули полыхало, как один большой светоч. Огонь гудел, но жара от него не было, только янтарно-рыжее сияние. Его могучие языки приподняли тело от пола, руки вскинулись, ноги задёргались в жуткой пляске, точно кто-то дёргал за невидимые нити, привязанные к ним. Стоял треск, будто ломались кости.


Цветанка опомнилась первой – схватила кадушку с водой, стоявшую у печки, и выплеснула на горящее тело. Пламя погасло, и взглядам девушек предстал только обугленный остов, который через миг рассыпался серым прахом. Кроме горстки золы, на полу не осталось никаких горелых следов – даже солома не воспламенилась.


Так бывает, когда несколько стежков вышивки отсутствуют – нить прервана или выдернута. Какой-то промежуток времени просто выпал из сознания Дарёны. Ей казалось: вот только что был день, светило солнце, и вдруг – ночь. Тишина, чернота печного устья, пустая бадья, знакомый, латаный-перелатаный полог. Незнакомым был только размеренный стук, на который нервы Дарёны отзывались усталым содроганием.


Это Цветанка, сидя за столом, поигрывала ножом-засапожником с желтоватой костяной ручкой и лезвием длиною в ладонь. Взгляд её застыл где-то за пределами дома, устремлённый в пустоту, а рука беспрестанно кидала нож в стену. Он с сухим стуком втыкался, после чего Цветанка его выдёргивала и опять бросала. Заметив движение Дарёны, она моргнула, и её брови дрогнули.


«Дарёнушка… – Цветанка поднялась с лавки, подошла и присела перед девушкой на корточки, с нежным беспокойством заглядывая ей в глаза. – Как же ты меня перепугала! Застыла как истукан и ни слова не молвишь… Я уж думала, так и останешься…»


На столе подрагивало пламя лучины. На устилавшей пол соломе, вспомнила Дарёна, должен был остаться пепел…


«Бабуля», – произнесла она своё первое за много часов слово.


Цветанка вздохнула, опустив глаза, накрыла руки Дарёны своими.


«Нету больше бабули… Сгорела, как вон та лучинка… Видно, чтоб нам с похоронами не хлопотать. – Новый вздох, и Цветанка добавила: – И Уголёк убежал… Не успела я его поймать: за дверь шмыгнул котишка – и поминай как звали».


Треск лучины, падение уголька в плошку с водой, торчащий в стене нож, сурово и решительно сжатые губы синеглазой подруги – всё это пугало и истязало Дарёну, било по натянутой, как кожа на барабане, душе. Сжав руки Дарёны крепче, Цветанка сказала тихо и печально:


«Нечего нам тут больше делать, родная. Ребят жалко… Ну, да соседи у нас добрые, не покинут их в беде. Завтра скарб наш соберём, я добуду какую ни на есть тележку да лошадёнку – и дёру отсюда. Только допрежь этого дело одно мне надо обделать».


При этом слове – «дело» – под сердцем у Дарёны ворохнулся шершавый комок тревоги. А Цветанка между тем заключила:


«Ну… Утро вечера мудренее, давай укладываться».


Ни на минуту не сомкнула глаз Дарёна этой ночью. Рассудок её мучительно горел, как тело бабули, на костре отчаяния и тоски, и только тёплое дыхание Цветанки, касаясь её лба, чуть успокаивало. Долежав без сна до синих предутренних сумерек, Дарёна всё-таки прикрыла на мгновение веки…


«Просыпайся, моя родненькая, поднимайся, – прервал её краткое забытье грустно-ласковый голос подруги, а на плечо нежно легла знакомая лёгкая рука. – День короток, а дел невпроворот».


Печальная неизбежность грузом легла на душу. Дарёна толком не знала, почему даже не стала спорить с решением Цветанки уехать отсюда. Она поднялась с постели усталая и почти больная. Чудилось, будто подошли они к краю обрыва, а дальнейшей дороги не просматривалось. Куда они подадутся? Какую долю сыщут? Утро, между тем, было уже в самом разгаре, солнечное и радостное, обещая чудесный, погожий день, полный яблоневых чар.


«Ну, приберись тут, собери тёплую одёжу, утварь домашнюю, да испеки нам что-нибудь в дорогу, – наказала Цветанка, сжимая пальцы Дарёны. – К вечеру – либо, на самую крайность, к ночи – буду дома. Не тужи, голубка моя. Не пропадём… Поцелуй-ка меня крепче. Дело мне предстоит непростое».


Тревога снова пробудилась и заныла – привязчивее зубной боли. Покрывая быстрыми, как крылья бабочки, поцелуями всё лицо подруги, Дарёна пролепетала:


«Боязно мне, Цветик… О каком деле ты говоришь?»


Глядя на неё сквозь ласковый прищур, Цветанка провела рукой по её волосам и ответила:


«Должок один. Последний, да важный».


Крепко прильнув напоследок к губам Дарёны, золотоволосая воровка выскользнула из дома.


***


Полусумрачное пространство кабака шло кругом и раскачивалось. Пьяные рожи вокруг были похожи одна на другую, даже приятелей своих Ярилко с трудом среди них признавал. В нём сидело уже три кружки [5]крепкой браги.


Какой-то оборванный мужичонка совсем нищенского вида – по всему видно, горький пьяница, топал по дощатому полу чёрными босыми пятками, хлопал себя по бёдрам и коленям, горланя:

Старая старуха,
Слепа, тугоуха,
Зелена мне дай винца,
Да употчуй молодца!
А не дашь мне бражки –
Съезжу по баклажке!
Как по морде двину –
Ляжешь в домовину!

Тошно стало у Ярилко внутри. Песня про старуху взбаламутила кишки, вспомнились слепые глаза той бабки и тёмная струйка из-под её головы. Брага запросилась наружу с обоих концов. Хитроглазый кабатчик с молодцевато закрученными усами ласково подморгнул:


«Довольно с тебя, Ярилушко. Шёл бы ты до дома, а?»


Это была здравая мысль. Долбанув кулаком по стойке, Ярилко шатко побрёл к выходу. Дверь так и гуляла, так и крутилась перед глазами, не желая стоять на месте. Как в неё попасть? Постояв и прицелившись, парень снова двинулся вперёд… Что-то твёрдое врезало ему по лбу. Ярилко зарычал, но винить было некого, разве что собственные лишние возлияния и дверной косяк. Грязно ругнувшись, он кое-как вывалился на улицу. Поздний весенний вечер, медово-тёплое солнце, густой аромат цветущих яблонь…


«Шагая» руками по бревенчатой стене кабака, а ногами упираясь в шальную, неустойчивую землю, Ярилко отполз за угол, будто нарочно густо обсаженный кустами боярышника – как раз для той цели, ради которой он вышел на свежий воздух. Одной рукой держась за стену, он согнулся пополам, и из его рта хлынула пахнущая квасиной жижа. И закуска – копчёное мясо – тоже не удержалась… После облегчения желудка настал черёд мочевого пузыря. Развязав мотню, Ярилко блаженно расслабился. Зажурчало, потекло.


Лёгкое прикосновение к плечу… Померещилось, что ли? Хлопок повторился, а вслед за этим парень услышал знакомый ломкий голосишко:


«Обернись-ка, Ярилко. К смерти надобно лицом стоять, коли ты мужчина».


Вся улица тошнотворно повернулась вокруг конопатого вора. Кабак очутился по левую руку вместо правой, а впереди… Колючие синие льдинки глаз, надвинутая на лоб шапка и расставленные для устойчивости ноги в сапожках. И светлое, холодное лезвие, рассекающее весеннее небо пополам.


«Грязь ты, а не человек, – сказал знакомый голос. – Только со старыми бабушками воевать храбр. Вот же тебе, голубчик мой, – от Зайца!»


Ослепительная, студёная, острая боль пронзила живот. Хрюкнув и булькнув горлом, Ярилко снова увидел лезвие, уже обагрённое кровью. По ногам потекло что-то тёплое, обильно заливая их и заставляя ткань противно липнуть к телу. Теперь васильковые глаза смотрели на него сверху, а сам он стал намного ниже ростом, упираясь в землю не сапогами, а коленями. Тонкая рука безжалостно откинула ему голову назад, вцепившись в волосы, а горло рассекла заострённая полоска ясного вечернего неба…


***


Выхватив противень с пирогами из печки, Дарёна поставила его на стол и утёрла рукавом пот со лба. В этот момент дверь распахнулась, и сердце радостно дрогнуло: Цветанка! Живая и здоровая, вот только лицо – будто белилами покрытое. Воткнув нож в дверной косяк, она шагнула в дом, шатаясь, как пьяная.


«Дарёнка… Дай умыться, – глухо попросила она, встряхивая кистями рук. – И рубаху переменить».


Только теперь Дарёна увидела кровь на руках подруги. Даже рукава старой льняной рубахи, вышитой красными нитками, были забрызганы. Полотенца, которыми Дарёна вытаскивала противень из печи, упали на пол.


«Всё, дело сделано», – сказала Цветанка.


Скинув рубаху, она швырнула её в печь. Не дожидаясь, пока Дарёна подаст воды для умывания, она сама подошла к бадье и погрузила в неё руки. Розовые капли падали с её пальцев, такого же цвета струйки побежали к локтям, когда она плеснула себе водой в лицо. Ноги обмякли, и Дарёна осела на лавку у стола. В ушах жужжало.


Вымывшись, Цветанка обернулась – с мокрыми бровями и ресницами, капельками воды на губах и подбородке, с блестящими дорожками на голой груди. Какая-то сила всё же подняла Дарёну с лавки; подскочив к подруге, девушка обтёрла её полотенцем и кинулась за новой рубахой.


Переодевшись и причесав волосы, Цветанка присела к столу, сложив уже чистые руки на коленях. Заглянув в её безжизненно-белое умытое лицо, Дарёна обмерла и снова рухнула на лавку.


«Не спрашивай ни о чём, родная, – шевельнулись мертвенно-пепельные губы. – Ты всё собрала?»


Дарёна смогла только кивнуть. Узлы с вещами давно ждали у стены, оставалось только увязать пироги.


Во дворе стояла небольшая телега с уже запряжённой лошадью – старой рабочей клячей пегой масти, с уныло-равнодушной мордой, хвостом почти до земли и лохматой гривой до колен. Дарёна даже не стала спрашивать, откуда это взялось: слова вообще не шли на ум, язык точно отнялся, а сердце висело камнем.


«Медлить нельзя, едем сейчас же», – сказала Цветанка.


И вот, их домишко остался позади – даже печь не успела остыть. Цветанка правила лошадью, а Дарёна лежала на соломе, навалившись на тюки с вещами, окаменевшая и внешне безучастная. Глубоко-синее, тихое небо чуть подрумянивалось на западе последними лучами зари, лошадиные копыта мерно стучали в дорожной пыли. Скитаться подругам предстояло не пешком – благодаря удаче и ловкости Цветанки… До самой Марушиной Косы – места роковой встречи с зеленоглазой разлучницей.


***


– Иди, иди… Вон туда ложись. – Большие тёплые руки на голых плечах Дарёны ласково направляли и подсказывали.


Босые ноги девушки ступали по колючей можжевеловой подстилке на полу бани, располагавшейся на горячем источнике. Сама баня была сложена из камня, а внутри отделана глиняной плиткой. Треть парилки занимала каменная ванна, в которой бурлил крутой кипяток. В него Млада опустила можжевеловый веник, а Дарёна забралась на полок и улеглась на живот, вдыхая горьковатое благоухание распаренной хвои и смолы.


Она не могла не скользить взглядом по линиям нагого тела своей лесной сказки. При движениях под гладкой кожей Млады упруго перекатывались мышцы, но на мужчину своим сложением она не походила. Великолепные длинные ноги, плоский подтянутый живот; при широких сильных плечах – в меру развитая грудь и округлые бёдра, гордая лебединая шея… Млада была прекрасна. Её фигура олицетворяла и силу, и женственность. Огромная кошка, способная ударом лапы убить человека и в то же время – выкармливать детёныша молоком. Однако, вспоминая мамины рассказы о племени с Белых гор, Дарёна искала орган, которым женщины-кошки могли зачинать детей, и – не находила… Чёрный пушистый треугольник – и ничего похожего на то самое. Так чем же?…


Млада тем временем начала распаренным веником легонько похлёстывать Дарёну по спине, ягодицам, ногам. Хвоинки приятно кололись, Дарёну обдавало волной лесного духа, а кашель щекотал в груди всё слабее. Потом Млада уложила девушку животом на выстилающий пол можжевельник, сама уселась ей на поясницу и принялась разминать ей спину и плечи. Властная, тёплая тяжесть тела чернокудрой женщины вдавливала девушку в жёсткий и колющийся хвойный ковёр, а горячий обхват бёдер вызывал сладкое томление. Из рук Млады струилось расслабляющее, живительное тепло, которое покалывало кожу и отдавалось зыбью удовольствия в глубинах тела; когда она перевернула Дарёну и принялась трудиться над грудью, тепло превратилось в лёгкое жжение, сдобренное острой приправой чувственности. Притаившаяся под рёбрами болезнь просто таяла, как снег в сиянии весны. Горячие пальцы то крепко втирали целебную силу в твёрдую пластинку грудины, то тягуче, ласкающе обхватывали мягкую плоть вокруг сосков.


– Никаких хворей-горестей… Прочь, прочь уйдите, – повторяла Млада, поглаживая ключицы Дарёны.


Она легонько растёрла грудь девушки можжевеловой веточкой, потом помогла подняться и вымыла ей волосы смесью отвара мыльного корня и щёлока. От волшебных пальцев, с силой нажимавших на кожу головы, по всему телу Дарёны разлетались длинные стаи тёплых мурашек.


Пока разморённая девушка просто лежала на можжевельнике, горная жительница похлесталась веником и вымылась сама. Потом они перешли в уютный предбанник со столиком и двумя лавочками в углу у окошка, где Млада ещё раз напоила Дарёну травяным отваром с мёдом. От тепла её рук и ласки во взгляде у Дарёны подступали к глазам слёзы… За что, за какие добродетели ей такая награда и спасение?


– Теперь ты не заболеешь, – проговорила Млада, обнимая её за плечи и с тихим урчанием потираясь носом о её щёку. – Хворобу мы прогнали, пока она ещё не успела разыграться.


Всё тело Дарёны свирепо горело, кожу покалывало – и от можжевеловой хвои, и от чудотворных рук синеглазой спасительницы.


Жилище Млады у озера Синий Яхонт казалось слишком большим для одного человека и могло бы вместить целую семью. Нижняя его часть была сложена из камня, верхняя – из брёвен. Дом окружал широкий деревянный настил на опорах, образовывая ровную площадку, обнесённую по краям резными перилами. Спальня, в которой Дарёна пришла в себя, располагалась наверху, и именно туда они сейчас вернулись. В окошко открывался вид на озеро и горные вершины.


– А здесь живёт ещё кто-то, кроме тебя? – спросила Дарёна, вновь забираясь под пуховое одеяло.


– Нет, я одна, – ответила Млада, хорошенько укрывая ей плечи. – Этот дом – застава, граница Белых гор близко. Я живу здесь и слушаю. Если есть опасность – подаю знак.


– Слушаешь? А это как? – зевнула девушка со смесью любопытства и неумолимо тяжёлой сонливости.


– Если Марушина мёртвая хмарь надвигается – это всегда слышно, – загадочно ответила Млада, склоняясь над своей гостьей. – А семьи у меня нет, если ты об этом хотела спросить. Девицу, которую я собиралась назвать своей женой, украли много лет назад. Но такова оказалась наша с нею доля – идти по разным дорожкам… Потому что не ей суждено было стать моей избранницей.


– А кому суждено? – из последних сил сопротивляясь чарам сна, мурлыкнула Дарёна.


Млада с доброй тенью усмешки в уголках глаз склонилась и коснулась губами её лба.


– Спи, моя горлинка… Не противься сну: он нужен, чтоб победить хворь окончательно.


– А почему ты меня так называ… охо-хо… называешь? – Дарёна свернулась под одеялом калачиком.


Млада не ответила, только смотрела на неё с этой ласково-задумчивой усмешкой в глазах. Тёплая ладонь легла на лоб Дарёны, мягко погружая её в пуховую колыбель дрёмы.

## 3. Лягушки от простуды. Лесная сказка и утренняя гостья

«На чём я остановилась в прошлый раз?»


«Ты рассказывала, как женщины-кошки добывают самоцветы и железо, матушка».


Трескучий и коптящий огонь лучины в светцах на столе трепетал и отбрасывал колышущиеся, жутковатые тени, но Дарёнка не боялась: рядом с ней в тепле под одеялом посапывали маленькие братишки, а на краю постели сидела мама. В уютном полумраке спальни блестели звёзды: две самые главные и яркие – мамины глаза. По сравнению с ними менее ярко светились богатые крупные серьги-тройчатки с бирюзой, на голове – вышитая бисером и серебром шапочка-златоглавка с жемчужными подвесками и сеточкой-волосником, где покоились мамины тяжёлые косы. Ну, и мелкие звёздочки – шитьё из бусин на зарукавьях [6]её платья и многократно обмотанное вокруг шеи длинное ожерелье.


«Так вот, самоцветами очень богаты Белые горы, – вполголоса, чтоб не разбудить младшеньких, продолжила мама свой рассказ. – Есть там и лазоревые яхонты, и алые, и жёлтые; смарагды [7]– зелёные, как трава весной, червецы [8]– краснее крови; тумпазы [9]– те разные бывают цветом: и как вода, и как мёд, и небесно-лазоревые, и розовые, как твои щёчки… И адаманты [10]– те как роса утренняя прозрачные, а сверкают ярче звёзд и радугой переливаются. Да что ты, каких там только каменьев нет! И золота много, и серебра, и железа. Но землю свою дочери Лалады берегут, всё дочиста не выгребают, как здесь, у нас привыкли. Самоцветами торгуют с княжеством Светлореченским, с ним же – оружием и железом. О, а какие там мастера! То оружие, что они делают – не простое, а чудесное, заколдованное. Своему хозяину оно придаёт в бою силу непомерную, от ран его бережёт, а врагов сражает вдесятеро больше, чем простое. Один воин с мечом, в Белых горах выкованным, целый полк победить может. Кольчуги делают такие, что не пробить их никакой стреле и даже копьём не взять…»


«А почему они с нашим князем не торгуют?» – хотела знать Дарёнка.


На мамино ясное лицо набежала тень.


«А не торгуют они с нами, доченька, потому что земли наши под Марушиным владычеством живут. Лалада с Марушей – две сестрицы-соперницы: одна – свет, другая – тьма. Одна – любовь, другая – злоба да зависть…»


«Матушка, а почему мы под властью Маруши живём?» – встревожилась девочка.


От одного имени этой богини в комнате поплыло знобкое дыхание кого-то невидимого, а пляска теней на стенах стала ещё страшнее. Тени эти словно жили своей жизнью и двигались сами по себе, и Дарёнка боязливо натянула одеяло на нос.


«Случилось это много лет назад, – вздохнула мама. – Далёкий пращур нашего князя Вранокрыла, князь Орелец, присягнул Маруше взамен на то, чтобы она его жену любимую с того света вернула. Княгиня ожила, да только уж не была прежней… Стала она оборотнем – Марушиным псом. От неё и расплодились эти твари, а земли наши с тех пор – под Марушиным господством. – Собольи брови мамы нахмурились, и она сердито встряхнула головой, отчего подвески на шапочке и серьги звякнули. – Но я же о дочерях Лалады рассказывала, а ты меня сбила… Так вот, слушай дальше. Прадед князя Вранокрыла, князь Зима, ходил на Белые горы войной: хотел богатства этого края к рукам прибрать, а мастеров в полон взять, чтоб на него работали и заколдованное оружие ему ковали. С оружием этим волшебным мечтал Зима соседние княжества себе подчинить и стать владыкой всех земель от Западных лесов и до Мёртвых топей далеко на востоке. Войско у него было большое, да против чудесного оружия и волшебного искусства дочерей Лалады – хитроумных воительниц, удалых поляниц [11]– никому не устоять. Они хоть и числом малы, но сила их велика. Половина войска княжеского в том походе полегла, самого его ранили, да так, что помирать пришла пора. Лежал он в своём шатре на смертном ложе, и никакие лекари ему помочь не могли: не в силах они были исцелить его от ран, нанесённых белогорским оружием. Вдруг полог откинулся, и в шатёр вошла княгиня Лесияра – правительница дочерей Лалады. Как она прошла мимо воинов, окружавших княжеский шатёр? А вот так… Просто появилась откуда ни возьмись, будто бы из воздуха. А воины так обомлели, что даже не успели ей дорогу преградить. Вошла она в шатёр и сказала Зиме: “Я тебя излечу, жив и здоров будешь. Но поклянись, что ни ты, ни твои потомки не пойдут больше войной на Белые горы”. Зима поклялся, и излечила его Лесияра. И заключили они мир».


Предания старины, струясь тихим ручейком с маминых уст, оживали в воображении девочки, разворачиваясь широким полотном; зловещие тени на стенах расступились, и вот уже не опочивальня была вокруг, а берег реки, поросший соснами. Дарёнка так и видела перед собой шатры княжеского стана, вросшие краями в стлавшийся по траве туман… Словно верные стражи, обступали они собою самый высокий и богатый шатёр, в котором лежал сам поверженный владыка, тяжко страдавший от смертельных ран. Окружали шатёр бородатые могучие воины, все – с печатью скорби на лицах: лекари только что объявили, что князь безнадёжен. Нет спасения даже от самых лёгких ран, которые нанесли стрелы с наконечниками из добытого в Белых горах железа. Стояли воины, опустив кучерявые головы, отягчённые невесёлыми думами, как вдруг прямо перед шатром, словно бы шагнув из тумана, появилась высокая фигура в богатом, расшитом золотыми узорами плаще… Богатырским ростом она не уступала воинам князя, но ноги в красных сапогах с вышивкой были меньше, изящнее и стройнее мужских. Дарёнка попыталась разглядеть её лицо, но… не получалось. Не хватало лица у правительницы женщин-кошек.


«А какая она – княгиня Лесияра?» – шёпотом спросила девочка, высовываясь из-под одеяла.


Звёзды маминых глаз вдруг полыхнули таким огнём, что все тени на стенах – призраки Марушиной нечисти – робко съёжились и отступили, поджав хвосты… Весь облик мамы, точно светом озарённый, преобразился и помолодел.


«Прекраснее её нет на свете никого, – проговорила она. – Кудри русые спускаются на плечи, точно волны шёлковые, обрамляя белый высокий лоб, на котором самоцветами сверкает венец княжеский. Брови – высокими гордыми дугами, будто из собольего меха, а глаза – светлее неба летнего. Сверкают они синими яхонтами, прямо в душу заглядывают. И страшно от их взгляда становится, и радостно, и такой трепет охватывает, что и словами не выразить! Уста – как камень-червец, алые. Коли сомкнуты они сурово – на том же месте умереть хочется, а когда их улыбка тронет – на душе словно птицы поют. Всеми науками и премудростями княгиня владеет лучше всех подданных, исцеляет одним прикосновением руки, и даже оружейные хитрости ей подвластны. Меч свой она сама себе выковала и тайным волшебством впустила в него великую силу своей земли…»


Воодушевлённо сверкая очами, мама описывала княгиню так, будто видела её сама. А между тем всё, о чём она рассказывала, случилось так давно, что в подсчётах запутаешься… Князь Вранокрыл на тот момент правил уже двадцатый год, до этого тридцать лет продлилось княжение его отца, дед был у власти сорок, а речь шла о прадеде!


«Дочери Лалады живут по триста лет, – объяснила мама. – Когда разразилась та война, Лесияра была ещё молодой правительницей, княжению её сравнялся только десятый год. Она и по сей день правит своим народом…»


Много чего ещё рассказывала маленькой Дарёнке мама. Обладая таким долголетием, женщины-кошки, конечно, намного переживали своих жён, хоть и могли продлевать их жизнь своей целительской силой, сохраняя им молодость и красоту до столетнего возраста. Если Марушиным псом человек мог стать от раны, нанесённой этим оборотнем, то дочерью Лалады можно было только родиться. Таковы уж сущности богинь-сестёр. На то она и Маруша, чтоб творить себе подданных при помощи боли и страданий, когда одно живое создание калечит другое, тогда как новые женщины-кошки появлялись от светлого чуда – любви двух существ. И в полной мере силу Лалады новорождённая малышка могла получить только при условии, если её родительницы испили из чаши истинной любви.


***


С самого детства Дарёна бредила этими преданиями, очарованная до глубин души. Мечты о встрече хотя бы с одной с женщиной-кошкой жили в ней, то погружаясь в дрёму, то пробуждаясь с новой силой. Эти чудесные, совершенные создания пленили её до светлой тоски в сердце, как далёкая сказка… Да, та самая, призрак которой она ощущала возле себя время от времени, забредая в лес, и которая бесшумно вошла в спальню чёрной, текучей тенью с ярко-голубыми огоньками глаз.


После можжевеловой бани Дарёну властно поглотила тьма дрёмы, пушистая и тёплая, как кошачий бок. Плутая по запутанным тропкам снов, от одной сказки к другой, ведомая до боли родным блеском маминых глаз, девушка вдруг вынырнула на поверхность, обратно к яви. Впрочем, это больше походило на некое пограничье меж сном и явью: хоть разум Дарёны и пробудился, а глаза стали видеть, но тело оставалось неподвижно-чужим, не повинуясь повелениям воли. В ночном полумраке на полу лежало пятно лунного света, проникавшего в окошко, и Дарёна цеплялась за него, как за единственную опору, которая могла помочь ей выбраться из оцепенения. Цеплялась не руками – взглядом и мыслью, стараясь прогнать странное окаменение тела и снова нащупать те крючки, за которые, как ей казалось, душа к нему крепилась. Крючок за крючком, петелька за петелькой – и вот, пальцы на руках пошевелились. Онемевшая плоть начала оживать, снова ощущался стук сердца и ток крови в жилах.


И вдруг дверь комнаты тихо скрипнула и отворилась. Едва начавшее биться сердце Дарёны вновь замерло, обледенев: вошёл явно не человек – словно кусок чернильной тьмы ожил и текуче просочился в спальню, поблёскивая двумя голубыми огоньками глаз. Он приближался мягко и неслышно; на лунное пятно света наступила широкая чёрная лапа, показались на миг очертания усатой морды, атласный блеск шерсти на боку зверя тягуче проскользнул мимо окна, а напоследок луна выхватила из мрака, озарив серебристым ореолом, огромный пушистый хвостище. Исполинская чёрная кошка с голубыми глазами запрыгнула на постель к Дарёне – благо, места было много. Девушка зажмурилась…


Тишина… Тёплое дыхание и щекотное прикосновение к лицу – то, вероятно, были кошачьи усы. И вдруг – словно бы чей-то голос в голове:


«Не страшись, Дарёнка, не бойся. Это я».


Сухая пахучая трава похрустывала в тюфяке под тяжестью огромного зверя, под его напружиненными лапами, которыми он мял постель, устраиваясь рядом с Дарёной.


«Открой же глаза, взгляни на меня, – ласково уговаривал голос в голове. – Не опасайся меня в зверином облике, я лишь телом кошка, а разумом – человек».


Пушистый мех грел лежавшую поверх одеяла руку Дарёны. Ощущение огромного тёплого тела рядом оказалось неожиданно приятным, щекочущим и нежным, а голос в голове – до дрожи знакомым. Дарёна решилась открыть глаза и встретилась взглядом с двумя голубыми звёздочками, смотревшими на неё из тьмы пристально и зачаровывающе. Чёрная кошка была намного больше хрупкой и тонкой Дарёны: на одной только лапе с втянутыми когтями поместились бы в ширину обе ладони девушки. Когда эта тяжёлая лапища обняла её, Дарёне стало трудновато дышать.


– М… Млада? – прошептала она.


Вместо ответа морда кошки приблизилась, глаза превратились в синие щёлочки, и Дарёна ощутила на губах горячую, шершаво-влажную ласку. В следующее мгновение жёсткие сосочки на кошачьем языке исчезли, втянувшись, и ощущение шершавости пропало, осталась только мокрая горячая нежность. Обычные кошки со своим языком такого проделывать не умели, а этот зверь умел. Первый испуг был вытеснен изнутри поднимающимися пузырьками смеха.


– Ой… щекотно, – хихикнула Дарёна, утирая рукавом рубашки губы, подбородок и шею.


Кошка возвышалась рядом на постели огромной, чёрной, пушистой горой. Её внушительные размеры всё-таки вызывали уважительный трепет, и Дарёна сжалась в комочек, не решаясь дотронуться… С ласковым утробным урчанием чудо-зверь ткнулся носом в её руку, и в груди Дарёны что-то невольно сжалось. Пальцы запутались в густой шерсти, почёсывая кошке за ухом, и та, блаженно жмурясь, повернулась на бок и вытянула задние лапы по постели. Дарёна приподнялась на локте, охваченная порывом обнять и стиснуть тёплого и урчащего, сейчас совсем не страшного зверя. Словно почувствовав её желание, кошка сама придвинулась и переместила лапу с талии на бедро девушки. Дарёна, вороша пальцами мех на шее своей необычной соседки, поражалась тому, какой тоненькой и детской казалась её собственная рука на этом могучем теле. Резко выделяясь берестяной белизной на фоне угольной шерсти, она осторожно гладила плечо и бок кошки, а потом скользнула ей за спину, стараясь достать до лопатки.


«Вот так, – мурлыкнул в голове голос Млады. – Обними меня крепче, Дарёнка… Прижмись ко мне, почувствуй меня. Надо, чтобы ты ко мне привыкла и в таком облике, потому что это – моя суть».


– Какая ты… большая, – восхищённо прошептала Дарёна. – И красивая… Я тебя совсем не боюсь.


«Вот и хорошо. Твоё сердце узнало меня, оно откликнулось раньше разума. Ведь мы с тобою знакомы уже давно. Вспоминай, Дарёнка, ну же!…»


Утопая в чарующей, затягивающей синей бездне глаз, Дарёна снова поплыла на тёплых, медово-золотых волнах бубенцов – прямо в летний солнечный день, полный шелеста берёз и стрекотания кузнечиков в траве. Смех подружек, огромные охапки полевых цветов и венки, сплетаемые проворными пальцами. Босые ноги, льняной подол рубашки, косой взгляд в зелёную глубину леса… И снова – знакомое чувство, будто кто-то оттуда за нею наблюдает. Прохладные мурашки посреди жары – как объятия речной воды. Лесная сказка…


Руки отложили венок. Зелёная сень за стволами влекла и чаровала, заставляя сердце стучать, а дыхание – взволнованно замирать. Трава обнимала и щекотала ноги, а из-за деревьев смотрел кто-то невидимый, но живой. Берёзово-солнечное пространство звенело птичьими голосами, а ноги остановились… Сердце трепетало на ниточке. Вон там, за кустами, притаилась сказка. Или – никого? Просто её детское воображение?


«Нет, смотри, смотри внимательно!» – подсказывал голос в голове.


Синие кошачьи глаза среди листвы. Нет, это не тогдашняя маленькая девочка их увидела, это теперешняя, выросшая Дарёна каким-то чудесным образом сквозь толщу времени рассмотрела то, что когда-то укрылось от её взгляда. Тогда, в детстве, картинка постоянно менялась, и беспрестанное колыхание листвы с пляской солнечных зайчиков не давали ей увидеть сказку. Теперь же будто чья-то рука остановила всё, мир замер, и больше ничто не отвлекало взгляда Дарёны… Они были там, эти глаза. Ей не мерещилось, за ней и правда наблюдали.


Звон бубенцов снова обступил её и перенёс в другой день. Середина лета, в лесу полно малины, земляники и смородины, и ребята наполняли туески и корзины свежими ягодами. Колючий малинник, душистая сладость на языке. Вдруг – пронзительный крик:


«Медведь!»


Ребята – врассыпную, а ноги Дарёны точно приросли к земле. Деревья словно сковали её со всех сторон своими молчаливыми взглядами, опутали лесными чарами, сдавив по рукам и ногам незримыми обручами, а душа белой бабочкой рвалась к небу. Здоровенная бурая туша, широкая морда, маленькие круглые уши и вытянутое рыло с чутко вздрагивающими ноздрями… Сначала медведь стоял на четырёх лапах, нервно подрагивая верхней губой, а потом поднялся на дыбы и заревел, показывая ребристое нёбо и чудовищные клыки. Полумёртвая, замершая столбом Дарёна безотрывно, как зачарованная, смотрела ему в глаза, со страху забыв наставление отца никогда так не делать. Нельзя кричать, нельзя шуметь, махать руками и смотреть дикому зверю в глаза…


Дарёна уже прощалась с жизнью, когда медведь вдруг снова опустился на все четыре лапы. Зверя словно что-то смутило или напугало: пасть захлопнулась, и он затоптался на месте, будто не зная, бросаться ему наутёк или остаться. Неужели этот громадный, сильный зверюга испугался её, маленькой девочки?!…


Тогда, в детстве, Дарёна так и решила, а сейчас ей подсказывали:


«Обернись… Оглянись назад! Посмотри!»


Мир снова застыл, и взрослая Дарёна в своём десятилетнем теле обернулась. Нет, не её медведь испугался: в нескольких шагах за её спиной на напружиненных ногах, прижавшись брюхом к траве, находилась огромная чёрная кошка с голубыми глазами, готовая к прыжку. От неё с шелестом катилась волна жуткого многоголосого шёпота, будто все лесные духи проснулись и заговорили разом. Дыхание колдовской жути накрыло Дарёну с головой, прохладно щекоча, но крик застрял в горле. А медведь всё-таки рванул прочь, косолапо переваливаясь и вздрагивая всей своей грузной тушей…


Звон бубенцов – и снова ночь, пятно лунного света на полу и тепло постели. Вот только пальцы Дарёны перебирали уже не пушистую кошачью шерсть, а чёрные кудри Млады. Её длинные ноги переплелись под одеялом с ногами Дарёны. Ощутив на своей груди её твёрдые соски, девушка вздрогнула, но из крепких объятий женщины-кошки было не так-то просто вырваться.


– Ну, теперь ты узнала меня? – шевелились губы Млады совсем рядом с губами Дарёны, обдавая их теплом дыхания. – Поняла ты теперь?… Мы предназначены друг другу: ты – мне, а я – тебе. Искала я в ваших землях свою украденную невесту, а судьба меня к тебе привела. Позвала я твою душу, и она откликнулась мне, как родная. И поняла я, что всё так и должно было случиться, как оно случилось… Думала, что ошиблась с невестой – ведь её душа на зов тоже откликалась, но потом всё стало ясно. – Улыбка Млады белозубо сверкнула в полутьме. – Не ошибкой то было! Ведь через неё-то моя судьба ко мне и стучалась, вот в чём всё дело… Нашла я тебя, когда ты ещё мала была совсем; оставалось только подождать, пока ты расцветёшь. Когда ты пошла скитаться по свету, я потеряла тебя из виду: нельзя дочерям Лалады заходить так далеко вглубь Марушиных земель, да и на княжеской службе я состою, не могу надолго из нашего края отлучаться. Потому и не последовала за тобою, хоть и рвалось сердце из груди… Но путям нашим всё одно суждено было сойтись. Как суждено мне назвать тебя своею ладой [12].


Огненными маками расцвели на лице Дарёны поцелуи, и в ответ на каждый из них всё её существо стонало тугой стрункой. Сказка, которая мерещилась ей в детстве, оказалась правдой. Издалека текла эта река, беря начало намного дальше и раньше, чем родничок ветреницы Цветанки. Ещё не появились в жизни Дарёны васильковые глаза, а лесная сказка уже была – пусть и неуловимой тенью. А началось всё с маминых рассказов: с тех самых пор и рвалось сердце Дарёны в Белые горы, к дочерям Лалады.


– Тела твоего касался мужчина, – обожгли шею девушки слова Млады, в то время как ладонь женщины-кошки горячо скользила по внутренней стороне её бедра. – Но проникнуть в тебя он не успел… Хвала Лаладе! Значит, будут у нас детки.


Дарёне показалось, что сердце оборвалось и упало куда-то в живот, трепыхаясь там, будто сучащее ножками дитя. Словно успокаивая, на него сверху легла рука Млады. Сердце бухнуло и встало, а по телу пробежала судорога.


– Не дрожи, – тепло зашептала Млада. – Сейчас я тебя не трону, время ещё не настало. Всё будет только после того, как ты примешь меня в своё сердце.


Дарёна не могла понять саму себя. «Как же так? – бунтовала какая-то часть её сознания. – За меня всё решили? Судьба… Предназначение… Дети! А как же я? Как же Цветанка?» Тяжёлая и горячая рука женщины-кошки лежала на животе девушки нежно и по-хозяйски, будто внутри уже рос их ребёнок, а между тем в душе Дарёны ещё била усталыми крыльями скорбь по золотоволосой подруге. Столько дней и ночей они провели вместе, столько тягот вынесли, столькими поцелуями обменялись… Невозможно забыть. Да, были измены… Но кровавое зеркало под головой Цветанки и её взгляд, уже далёкий и неземной, стали той чертой, за которой приходит прощение.


И – лесная сказка… Звёзды маминых глаз, детские мечты, берёзовый шёпот и несмолкаемый зов из года в год. Чёрные кудри и горячее тело, прильнувшее под одеялом, властная, судьбоносно-неумолимая тяжесть обнимающей руки. Не вырваться, никуда не деться. Закрывая глаза и сосредотачиваясь на своих чувствах, Дарёна мысленно возвращалась в детство, к сказке, незримо прятавшейся в лесной чаще. Да… Всё совпадало. Млада права: сердце узнало её раньше, чем разум. Узнало по шороху листвы и пляске солнечных зайчиков, по вкусу лесных ягод и запаху цветов, по блеску звёзд в ночном небе, по розовым зорям, по утренней росе, по туману над сонной речной гладью. По той тоске, от которой хотелось стремглав побежать между деревьев, крича: «Кто ты? Где ты? Покажись!» Но теперь бесплотное обрело плоть, да такую, что Дарёна рядом с нею таяла, как масло на сковородке. Расслабленно и безвольно лёжа в этих объятиях, девушка понимала: пожелай Млада сейчас овладеть ею – она будет просто не в силах воспротивиться этому, отдастся безропотно, с болью и наслаждением. «Ты моя», – сказала женщина-кошка, и Дарёна с изумлением поняла: да.


Но ясные глаза золотоволосой воровки всё ещё были ей родными.


– Не смогу я быть твоей, – простонала она, всё же найдя в себе силы отвернуться на бок, спиной к Младе. – Не отболело ещё… А что, если Цветанка жива?


Младе не нужно было объяснять, кто такая Цветанка. Она, казалось, сама всё давно знала, словно прочитала это в сердце девушки. Приподнявшись на локте и склонившись над Дарёной, она тихонько прижала ей плечо. Тяжесть её руки была печальной.


– Цветанка твоя сейчас там, откуда никто не возвращается, – вздохнула она. – В лапах у Маруши она. А Маруша из своих когтей никого не выпускает.


Она сказала это так, что у Дарёны не возникло и тени сомнения: это правда. Страшная, беспросветная, злая, невыносимая. Последний огонёк надежды, что ещё теплился в душе Дарёны, потух, как догоревшая лучина. Серокрылая птица-тоска упала камнем и разбилась оземь: всё. Конец. Да, она была готова к этому. Да, допускала… И всё равно горе накрыло её чёрным удушливым колпаком. Слёзы заклокотали в горле, опрокинули все преграды и хлынули из глаз. До боли закусив кулак, Дарёна беззвучно затряслась.


И вновь – тёплая тяжесть объятий.


– Дарёнка… Ладушка моя, – с нежным состраданием прозвучал голос, щекоча ухо. – Не плачь. Слезами её не вернуть.


Дарёну вдруг будто обожгло изнутри слепящей солнечной вспышкой. Рывком повернувшись, она вцепилась в обнажённое плечо Млады.


– Ты так говоришь, словно точно знаешь… Ты видела? Ты была там? Если да, то почему ей не помогла?!


Голубоватый отсвет глаз женщины-кошки остался печален и сдержан.


– Нет, я не была там, где с вами случилась беда, – ответила она, пропуская волосы Дарёны меж кончиками пальцев. – Но твой след был пропитан мёртвой хмарью, а это значит, что в том месте, откуда ты пришла, похозяйничала Маруша. Хмарь – она как кровавый след, только просто так её не увидишь, нужна особая сноровка.


Дарёне почудилось, будто тьма, сгущавшаяся в углах, ожила, задышала и шевельнулась, подбираясь к постели. Иголочки ужаса вонзились в спину, и в следующий миг Дарёна уже прижималась к Младе всем телом.


– Ну, ну… Чего ты испугалась? Здесь хмари нет, – успокоила та, вновь надёжно обнимая девушку. – Да и не надо тебе её видеть.


Нет, даже в этих обезоруживающих, просто обездвиживающих нежностью, сильных и жарких объятиях Дарёна не могла не думать о Цветанке…


***


Непогода застигла путниц на дороге через бескрайнее поле с лишь изредка встречавшимися кустиками. Порывистый ветер гнал по пёстрому приволью волны, низко пригибая травы и цветы, как холопов в поклоне перед князем, а сизое брюхо туч то и дело пронзали ветвистые молнии. Девушки грозы не боялись, а вот их кляча, несмотря на свои преклонные лета – должна бы уж привыкнуть за такую-то долгую жизнь! – пугалась этого явления природы, как несмышлёный жеребёнок. Её пронзительное ржание было похожее на бабий визг. Задрав хвост и взмахивая косматой гривой, лошадь понесла легко гружёную телегу, не разбирая дороги – прямо по полю.


«Тпррруу, сто-ой!» – кричала Цветанка, натягивая вожжи, да только всё напрасно.


Дарёна едва успела вцепиться в бортик – её чуть не выкинуло наземь, когда телега подскочила на кочке. От бешеной тряски и скачки все вертелось перед глазами: пёстрый ковёр полевых цветов перемешался с грозовым небом, зелёная свитка подруги металась из стороны в сторону.


«О-ой, Цветик, останови-и!» – вопила девушка, едва не прикусывая себе язык.


«Да как её остановишь! Тпр-ру-у, окаянная! – Одной рукой придерживая почти сползшую шапку, другой Цветанка что было сил пыталась унять взбесившуюся скотину, дёргая вожжами. – Ох, перевернёмся! Сто-ой, волчий корм, тпру-у-у!…»


А непогода тем временем, словно желая добавить им несчастья, разразилась со всей возможной силой: небо поднатужило вспученное пузо и обрушило на землю такой ливень, что девушки вымокли до нитки в мгновение ока. Ураганный ветер бесновался, вкупе с тряской стараясь выбросить седоков из телеги, швырял им в лица дождевой водой, заставляя задыхаться и паниковать. Громовые раскаты оглушали, отдаваясь эхом глубоко внутри у Дарёны: с каждым ударом в кишках у неё всё страшно содрогалось. Одежда липла к телу, стесняя движения, холодная стена ветра упиралась в грудь, из которой рвался крик.


«А… а-а-а!» – не выдержав, заверещала Дарёна.


«Не ори ты – ещё больше скотину испугаешь!» – рявкнула Цветанка, бросив вожжи и зачем-то стаскивая с себя мокрую свитку.


Держась за бортик, она втянула ноги на телегу, упираясь в её край. Её до жути неустойчивая, опасная, пружинистая поза навела Дарёну на мысль, от которой у неё заледенело сердце.


«Ой, Цветик, не надо! Убьёшься!» – взмолилась девушка.


Та ответила только раздражённым полуоскалом через плечо: не мешай, мол. Надо же что-то предпринимать! А уже в следующее мгновение, оттолкнувшись на полном ходу, она прыгнула со свиткой в руках на спину лошади. Шапка свалилась, золотые волосы разметались по плечам Цветанки и тут же вымокли, прилипнув к её спине и став почти рыжими. Плотная зелёная ткань, наброшенная на лошадиную морду, закрыла животному обзор, и кляча, не видя, куда бежать, сама остановилась.


Тряска прекратилась. Земля и небо встали на свои места, только сердце Дарёны ещё колотилось, чуть ли не пробивая насквозь грудь…


«Уф…»


Цветанка тем временем соскользнула в бело-жёлтое море пастушьей сумки и сурепки. Завязав мокрые рукава свитки так, чтобы лошадь не смогла её сбросить с морды, она присела, потирая голень.


«У-у, волчье мясо, – злобно скалясь, выругалась она на клячу. – Из-за тебя ногу об оглоблю зашибла…»


Ливень по-прежнему хлестал, гром бабахал, а ветер нещадно ерошил траву, но теперь, когда опасность миновала, гроза казалась пустяком. На подгибающихся ногах спустившись с телеги, лишь каким-то чудом не перевернувшейся, Дарёна подошла к кляче и стала ласково поглаживать её по шее. Животное постепенно успокаивалось, хотя и ещё вздрагивало от громовых раскатов. Саму Дарёну тоже потряхивало. Холодные струи дождя казались ей материнской лаской по сравнению с этой бешеной скачкой.


«Ой, Цветик… А если б ты убилась?» – пробормотала она, ёжась и подходя к Цветанке.


«Если бы да кабы, – проворчала та. – Ну, одной бы дальше ехать пришлось, только и всего…»


Она всё ещё морщилась от боли, растирая ушибленную ногу. Дарёна села возле неё в мокрую траву: теперь уж всё равно с головы до ног – точно в пруду искупались.


«Куда я без тебя, – шмыгнула она носом, чувствуя приближение слёз. – Я без тебя на обрыв пойду и вниз кинусь…»


Представить себе жизнь без Цветанки даже на минуту было страшно. Ледяная безысходность давила со всех сторон, пустота расстилалась на сотни поприщ [13]вокруг… Так же, как в этом поле – только цветы да ветер. Да небо – безжалостное, безучастное.


«Мне все люди чужие, – всхлипнула Дарёна, наматывая на палец мокрую прядь Цветанкиных волос. – Только ты одна – родная. Да матушка…»


«Не реви, не реви… Чего раскисла-то? Вот же она – я, и помирать не собираюсь пока что. Чего слёзы лить понапрасну? Дурёха ты».


Хмыкнув, Цветанка неуклюже, но крепко и решительно прильнула к губам Дарёны. Её грубоватое утешение согрело девушку жаром полуденного солнца – колюче-терпкого, пощипывающего и солёного, как пот. Они забрались под телегу, спасаясь от дождя: пусть и мокра была земля, да хоть сверху не лило. Лошадь совсем затихла, смиренно поникнув закутанной в свитку головой.


«Волосы обрезать надобно, – сказала Цветанка, смахивая со лба налипшие пряди. – Мешают только».


«Не надо, – не согласилась Дарёна. – И платье бы женское тебе где-то добыть. Ну, чтоб вид сменить. И кличку старую – Заяц – забудь».


Хоть и не говорили они ни слова между собой о том, из-за чего пришлось бежать из Гудка, но Дарёна до сих пор с дрожью вспоминала, как по рукам Цветанки текли розовые ручейки. Чужая кровь пополам с водой… Но клеймо убийцы не липло к этим ясным глазам и чистому лбу: Дарёна считала Цветанку справедливым карателем. Если б не Ярилко, бабуля была бы сейчас жива…


Крепко, твёрдо и жгуче чмокнув Дарёну в губы, светловолосая подруга сказала:


«Не люблю юбок. В портках мне привычнее…»


«Любишь – не любишь, а надо, – убеждала Дарёна. – Вдруг нас ищут? Авось, так не узнают…»


«Да кому мы нужны, – махнула Цветанка рукой, срывая жёлтую головку сурепки и вертя её в пальцах. – Никто и не видел, как оно всё было-то».


Слова растаяли в шелесте дождя. Ветер уже стихал: гроза отходила. Гром глухо ворчал в отдалении, изредка стукало копыто. В воздухе остро и сладко пахло свежестью, мокрой землёй и травой, луговыми цветами. Сурово сжатый в нитку рот Цветанки вновь до боли крепко впился в губы Дарёны; порывистые объятия – и они сплелись между собой. Цветанка целовалась неуклюже, смешно сопя и жмурясь, и Дарёна, разводя колени в стороны, захихикала от её щекотной возни у себя под юбкой. Сырость не мешала им, не остужала их пыла. На разгорячённых телах одежда сохла сама собой…


Ночевали они в поле – жгли костёр и сушили вещи. Дарёну колотила дрожь: тёмное небо дышало совсем не летним холодом – даже запах снега чудился. Ничего не помогало: даже волчья шкура, напоминавшая о доме, не могла её согреть. Сухой жар на лбу и ломота в костях были недобрыми предвестниками. А потом и вправду полетел снег!


«Вот тебе и бублик с дыркой», – присвистнула Цветанка.


Мелкая снежная крупа летела косо, словно бы присыпая землю солью. Сквозь прореху в тучах выглянула луна, и поле с кустиками озарилось дивным блеском, но Дарёне было не до красот природы: кажется, у неё начиналась хворь.


Утром они снова тронулись в путь. Потеплело, снег растаял, а Дарёна, покачиваясь в телеге на подстеленной поверх сырой соломы волчьей шкуре, мучилась кашлем. В горле царапало, стало больно глотать, всё время хотелось спать. Цветанка укутала её всем, чем только можно было, но ледяные пальцы озноба всё равно пробирались к телу. К полудню небо совсем расчистилось, солнце даже начало хорошо припекать, будто извиняясь за вчерашние погодные причуды; между тем дорога завела путешественниц к староречью. Промыв себе новое русло, река бросила старицу на произвол судьбы – зарастать тиной и камышом. Теперь здесь водились несметные полчища комаров и лягушек, пахло стоячей болотной водой, а берега поросли сочной травой, к которой лошадь сразу потянулась мордой. А Цветанка, заприметив что-то, принялась спускаться по пологому склону к воде.


Вскоре она вернулась с охапкой какой-то травы, похожей на камыш. Надрала она её вместе с корнями, которые тут же принялась чистить и резать кусочками. Снова затрещал костерок, а в котелке забурлило варево из корней. Туда же Цветанка бросила мелко порубленные листья и стебли.


«Это явр [14], водная трава. Лечебная. Остынет малость – пей».


Вдохнув сильный, пряный запах отвара, Дарёна закашлялась. На вкус он был горьковато-жгуч, сразу крепко пробирал больное горло. Морщась, девушка пила маленькими глоточками, памятуя о пословице: «Что горько – лечит». Солнце пригревало, но мурашки озноба ещё бегали по коже. Лошадь мирно пощипывала траву, а Цветанка вдруг что-то вспомнила и снова метнулась к воде, прихватив с собой пустую торбу. Дарёна с телеги пыталась разглядеть, чем она там занималась, но одуванчиково-светлая голова подруги скрылась под линией берега, низко у воды. Впрочем, судя по плеску и тревожному кваканью, Цветанка вспугнула лягушачье общество.


Когда она вернулась, торба была уже не пустой: её что-то оттягивало, шевелясь и утробно квакая.


«Ты зачем лягух наловила?» – хрипло удивилась Дарёна.


«Тебя пользовать», – хитро подмигнул васильковый глаз.


«Коа-а-а-ак, коа-а-ак», – скрипуче раздалось из торбы, да так громко, что Дарёна даже вздрогнула.


Больное горло этим способом следовало лечить так: взять квакушку в руки и дышать на неё, пока лягушачье сердце не заколотится очень быстро и сильно, а потом отпустить в траву; если лягушка через несколько прыжков издохла, это означало, что хворь перешла в неё. Цветанка наловила полную торбу отборных, самых крупных квакух, как предписывал сей рецепт.


Дарёна нехотя слезла с телеги. Лягушек она с детства брезговала брать в руки: ей была неприятна их холодная кожа и пучеглазые морды, а прыгучесть вызывала в сердце гадливое содрогание. Бррр, нечисть… Честно говоря, она бы лучше попила горького отвара, но Цветанка настаивала:


«Ты не брезгуй! Это старый, дедовский способ, очень хорошо помогает от грудной и горловой хворобы. Бери квакуху и дыши ей сначала на спину, потом на брюхо и отпускай. Потом бери ещё одну и снова дыши, за ней – ещё. Как только квакуха ускачет живая – остановишься».


Слегка морщась и содрогаясь, Дарёна сунула руку в подставленную торбу. Пальцы скрючились и отдёрнулись, едва коснувшись копошащихся холодных тел, но ради лечения пришлось пересилить себя. Первую лягушку поймать получилось не сразу: даже в торбе земноводные твари пытались увернуться от руки. С горем пополам Дарёна ухватила какую-то из них за задние лапы и вытащила.


«За тулово её бери, за тулово, – подсказывала Цветанка. – Чего кривишься? Лягух, что ли, никогда не держала?»


Перехватив лягушачье тельце поудобнее, Дарёна сделала несколько вдохов и выдохов сначала на коричнево-зелёную с пятнышками спину, потом перевернула и подышала на светлое брюшко. Ощутив под холодной кожей лягушки бешеное сердцебиение, она вопросительно глянула на подругу. Та кивнула: отпускай. Выпущенная на волю квакушка попыталась ускакать, но далеко не ушла: через четыре или пять прыжков она шлёпнулась с распластанными лапками и затихла. Цветанка нагнулась и потыкала в лягушку пальцем, перевернула.


«Сдохла. Давай, бери ещё».


Лечение продолжилось. Лягушки действительно дохли после нескольких прыжков, хотя Дарёну одолевало сомнение: «Может, они это просто со страху, а не от вселившейся в них хвори? Вон, сердчишки-то как колотятся… Так и разрыву случиться недолго». Девушке даже стало жалко ни в чём не повинных тварюшек. Почему они должны умирать?


«Давай, давай, – уже совала ей в руки следующую лягушку Цветанка. – В пути хворать негоже, так и окочуриться можно».


И она была права. Болезнь, застигшая в дороге, среди поля или леса, убивала порой гораздо вернее, чем та, что приключилась дома, так что никакими средствами не следовало пренебрегать. Дюжина лягушек отпрыгалась после того, как Дарёна на них подышала, но одна оказалась живучей – шустро ускакала к себе домой, в старицу. Смеясь и пугая зелёную попрыгунью хлопками в ладоши, Цветанка удовлетворённо объявила:


«О, всё! Этой скакухе от тебя хворобы уже не досталось. Значит, вышел из тебя больной дух. Скоро полегчает, вот увидишь!»


Подстилка просохла на солнышке; поверх старой соломы Цветанка набросала свежих луговых трав, и Дарёна поехала дальше, вдыхая их родной, привольный и простой, дорогой её сердцу запах. Покачиваясь на телеге под мерный стук копыт и скрип колёс, она дремотно цеплялась ресницами за облака и, прищуриваясь, играла с радужными переливами света. Пальцы Цветанки, пахнувшие лошадиным потом и дымлёной сыромятной кожей вожжей, сунули к её рту очищенный корешок явра:


«Пожуй-ка».


Опять ядрёная горечь пробрала воспалённое горло Дарёны. Так она и уснула с корешком за щекой, а на следующий день почувствовала заметное облегчение. Когда они добрались до Червеноградца, горло уже почти не беспокоило Дарёну, хотя петь она ещё не могла: выходило хрипловато, да и кашель порой схватывал. На въезде с них взяли побор: за телегу – одну серебряную белку, да за лошадь – две. (С пеших путников ничего не брали). Шесть белок составляли куну, и именно столько пришлось отдать за десять дней постоя… А ещё для лошади кормёжка, да и самим что-то есть надо! Словом, к работе следовало приступить немедленно.


Мысль о переодевании Цветанка сочла здравой, и уже к вечеру в день въезда в город на ней была праздничная вышитая рубаха, две юбки и передник, отделанный по краям тесьмой. На вопрос Дарёны: «Где добыла?» – золотоволосая подруга подмигнула: «Одна добрая девушка подарила. А это вот – тебе».


На руки Дарёны прохладными лёгкими змейками легли три шёлковых ленточки – красная, голубая и зелёная. Подарку сопутствовал самый крепкий поцелуй и ясный, невинный взгляд, а потому Дарёна не встревожилась от слов «добрая девушка»… Это позже у Цветанки вдобавок к воровскому таланту обнаружится удивительная способность всюду находить таких девушек. Подпав под её васильковоглазое очарование и проникнувшись душераздирающей историей злоключений, от слушательницы к слушательнице всё более превращающейся в небылицу, они будут одаривать плутовку всем, чем только можно: одеждой, едой, деньгами… А иногда и лаской. Но всё это будет потом, а сейчас главным предметом тревоги стал голос Дарёны, который следовало поберечь после болезни. Решили, что спеть попробует Цветанка.


И ведь получилось! Если разговорный голос у предприимчивой синеглазки был ломок и хрипловат, как у мальчишки-подростка, то певческий оказался на удивление звонким, сильным и заливистым, как холодный ручей. Она знала множество весёлых, а подчас даже похабных и неприличных песен, от которых мужчины хохотали во всё горло, а женщины краснели и прикрывались платочками. Дарёне оставалось лишь звенеть струнами, а всё остальное делала подруга. Это принесло такой успех, какого в пору своих одиночных выступлений Дарёна и не знала… Их стали звать себе на потеху и зажиточные люди; у них девушкам обламывалась щедрая плата, а часто и сытный обед. Свою первую зиму бродячие певицы пережили благодаря купеческой дочке, которой так приглянулась весёлая и заводная Цветанка, что она упросила отца позволить девушкам остаться в доме. Вдовый купец, обожавший и баловавший свою дочурку, позволил, и подруги поселились вместе со слугами на правах личных увеселительниц красавицы Милорады.


Сытное и благополучное это было житьё, и всем бы хорошо, кабы не одно «но»… Купец уехал по торговым делам; скучая в одиночестве, Милорада часто звала девушек к себе и просила исполнить те самые непристойные песенки. Цветанка ломалась:


«Ах, государыня моя, так ведь девица я, а девице такое петь не приличествует».


Милорада, томная и луноликая, возлежа на богатой постели и теребя пальцами кончики своих толстых, блестящих кос длиною ниже пояса, уговаривала:


«Да полно тебе, Цветик! Батюшка в отъезде; кто нам что скажет? Ну, если хочешь, я велю подать тебе мужское платье, и будешь не девица, а отрок! А что? Вот потеха-то будет!»


Вышло и правда потешно: одетая в щегольской мужской наряд, с убранными под шапку волосами, Цветанка отплясывала в спальне купеческой дочери, лихо выбивая дроби каблуками, и частым горохом сыпала песенку за песенкой, да такие, что у Дарёны пылали уши. Откидываясь на подушки и хлопая в ладоши, Милорада звонко хохотала, и её круглые щёчки-яблочки покрывались наливным румянцем, а большие карие глаза, сужаясь в щёлочки, озорно блестели. Девичий смех прыгал бубенчиком по комнате, а на оконце хвостами диковинных птиц горели морозные узоры. Против этих увеселений была только мамка Сорока – грузная и грудастая, высокая бабка, с детства нянчившая Милораду. Однако, сколько ни ругалась, сколько ни бурчала мамка, сделать она ничего не могла: выросшая девица проявляла барские замашки и запросто приказывала своей старой няньке выйти вон. Той оставалось только грозиться:


«Вот приедет батюшка – всё-ё-ё расскажу про ваши непотребства!»


А купеческой дочке было всё нипочём. Забросив рукоделие, она восхищалась ловкостью, с которой Цветанка носила мужской наряд, а однажды, томно вздыхая, сказала:


«Ох, Цветик… Была б ты парнем – убежала бы с тобою на край света!»


Цветанка, молодецки заломив набок шапку, с шальным блеском в глазах подыграла:


«И не говори, госпожа моя! Сама б тебя украла – красавицу такую! Вот только к роскоши ты сызмальства привыкла – стала б жить со мною скромно?»


Опустив пушистые ресницы и теребя бисерные нити накосника [15], Милорада с забавной важностью заявила:


«С тем, кто мил мне, стала бы жить и в землянке».


Глядя на её богато расшитый золотом и жемчугом замшевый башмачок, выглядывавший из-под подола, Дарёна подумала: неужто и правда стала бы? Эта балованная, привередливая красавица как-то не представлялась ей в той нищей землянке, где они жили с Цветанкой и бабулей. Вставать чуть свет, таскать воду, топить печь… Обжигая руки, доставать с пылу-жару грубый хлеб из ржаной муки пополам с отрубями. Полоскать в ледяной воде бельё. Хм…


А Милорада, мечтательно глядя в окно, сквозь сказочный ледяной узор, подпёрла рукой подбородок. Её глаза, похожие на ягодки мокрой чёрной смородины, потупились, а скулы зарозовели от какой-то мысли, которую она смущалась высказать.


«Цветик… А ты уже целовалась?» – решилась она наконец.


«Да, моя госпожа», – с усмешкой ответила Цветанка.


«А я – нет, – вздохнула купеческая дочь. И пытливо вскинула ресницы: – А как оно?»


Глаза Цветанки отразили морозный блеск узоров на стекле.


«Словами это не описать», – проговорила она задумчиво.


«А покажи», – попросила вдруг Милорада, зардевшись.


Нутро Дарёны сначала будто стиснули калёные щипцы, а потом внизу живота разлился холод. Цветанка бросила на неё извиняющийся взгляд: мол, не серчай, ничего не поделаешь. Желание благодетельницы и госпожи – закон. Милорада же тем временем, с широко распахнутыми от ожидания глазами, вытянула шею… Тёмные косы, атласно блестя и переливаясь бисерными нитями, ниспадали по золотому шёлку, алый рот приоткрылся, и Цветанка, окинув всю эту прелесть ласковым взглядом, склонилась к ней. Пухлая нижняя губка Милорады по-детски капризно оттопырилась, и бойкая исполнительница неприличных песенок с лучиками улыбки в уголках глаз нежно прихватила её своими. Дарёна больше не могла на это смотреть.


Она не помнила, как оказалась посреди двора без шубы. Жгучие объятия мороза, белый туман изо рта, сразу же оседающий ледяной сединой на ресницах. А сердце – просто мёртвый кусок угля…


«Дарёнка, ну ты что?»


На её дрожащие плечи опустился полушубок. Зима трясла седыми космами – равнодушная старуха с бельмами на глазах. Белой молнией она ударила в душу Дарёны, превратив её в кусок льда…


«Не трожь меня…» – Зябкий туман с губ, холодное окаменение плеч.


«Дарёночек, ну попросила она… Что с того? Девка не целованная ещё, вот и захотелось попробовать, а не с кем: женихов покуда нет. Тьфу! Да у неё губы – горше полыни! А твои, моя касаточка, самые сладкие для меня».


Неужели эти глаза лгали? Из них веяло ледяной синевой зимнего неба, а красивые признания ложились на душу изысканнее морозной росписи… Пригреет солнце – и растает она.


Но Дарёна простила. Она многое прощала синеглазке: и поцелуи чужих губ, и неистребимую склонность к воровству, и… голос, оказавшийся лучше, чем у неё самой. В их паре Цветанка затмевала Дарёну. Люди слушали её, смотрели на неё и денежку платили тоже ей. Но… Лучший кусок Цветанка всегда отдавала подруге, сама готова была спать на голом камне, но Дарёну устраивала в тепле и удобстве, а за обиду, нанесённую ей, отплачивала и хлёстким словом, и кулаком.


А на мосту через Грязицу она дралась до последней капли крови, защищая ту, кому, быть может, не сохраняла безупречную верность, но за кого без колебаний была готова отдать жизнь.


***


Туманная лесная тропинка влекла Дарёну грустным, но настойчиво-нежным зовом. Золото листьев, местами схваченное коричневым и красным румянцем, уже почти вытеснило последние островки зелени, под ногами лежал лёгкий, сыпучий ковёр из осенних сокровищ. Туман стоял густой завесой, дыша холодом, вот только холод этот был странным – мертвенным, по-зимнему пробиравшим до костей. Кто-то ждал девушку в конце тропинки, она откуда-то знала это. Лесная сказка? Ощущения схожи, но всё-таки – не то… Не чёрная кошка с голубыми глазами. Дарёна смутно знала того, кто ждал её там с тоской, волны которой докатывались до сердца через этот холодный туман. Ноги сами несли её навстречу тому, кого ей так хотелось обнять…


И вот оно – то место. Деревья, роняя листья, молча обступили Дарёну, и её душа тревожно звенела, как натянутая до предела струна. «Выйди, покажись! Кто звал меня?»


Знакомое присутствие дохнуло в спину струйкой мурашек. Дарёна резко обернулась: из-за толстого ствола векового вяза шагнула Цветанка – в длинной, подпоясанной красным кушаком рубахе, босая. Сердце бухнуло, сошло с ума:


«Цветик! Ты… живая?»


Растрёпанные и спутанные волосы падали Цветанке на плечи и спину как попало, а в глазах отражалась стылая пелена тумана. Они как будто изменили цвет и поблёкли, из васильковых став дымчато-голубыми. Она это или не она? Кушак знакомый, глаза – нет.


«Дарёнка… Я жива, тоскую по тебе, – шевельнулись приоткрытые бледные губы. – Ты прости меня за блудливый нрав и за ветреность мою. Я же тебя одну люблю в своей жизни… И всегда любить буду. Беги оттуда, где ты сейчас, возвращайся ко мне, я тебя жду!»


Руки Цветанки поднялись и протянулись к Дарёне. Уже давно всё простившее сердце девушки рванулось в раскрытые объятия подруги.


«Цветик… Я не держу обиды…»


Туманно-призрачные, странно неподвижные глаза Цветанки вдруг снова изменили свой вид, приобретя холодный, хищный волчий разрез, а улыбка открыла удлинившиеся звериные клыки. Обнимавшие девушку руки укололи её острыми когтями. Ужас студнем задрожал в животе, ноги подкосились, навалилась смертельная слабость. Холод сдавливал со всех сторон, прорастал к самому нутру, где ещё трепыхался тёплый комочек Дарёниного сердца. Но когтистые руки не давали ей упасть.


«Это я, Дарёночек, я! Не страшись моего вида. Я тебя всё так же люблю…»


Дарёночек… Только Цветанка так её называла, без сомнения. Но что за зелёные глаза наблюдали из кустов? Теперь уже не чья-то невидимая рука, а сама Дарёна своей волей остановила мир, сделав его неподвижной картинкой, на которой можно было разглядеть всё, что захочешь – всё, что раньше ускользало незамеченным. Волчьи глаза… Да, того самого зверя, с которым сцепилась чёрная кошка на опушке леса, где Дарёна лежала, истекая кровью.


– Ах…


За оконцем синел сумрак – то ли предрассветный, то ли вечерний. Тепло пухового одеяла, пучки трав по стенам, духмяный тюфяк. Сумасшедшее сердцебиение. Это сердце простило всё, но в чьи объятия оно только что попало? «Дарёночек». Когти…


Сон… Это был сон. А до этого – можжевеловая баня и щекотное тепло чёрного кошачьего бока.


А за дверью слышались голоса. Сначала Дарёна испуганно сжалась под одеялом, но потом стала вслушиваться. Голоса звучали спокойно, не угрожающе, и один из них был ей знаком. Млада. И какая-то гостья…


Дарёна на цыпочках подкралась к двери и приоткрыла её самую малость. Тоненькая полоска света упала на пол, лизнув пальцы босых ног девушки.


– Невеста, говоришь? – усмехнулась гостья. – А что, если опять ошибка?


– Ошибки нет, госпожа, – твёрдо ответила Млада. – Ждану мне тоже судьба послала, но только для того, чтобы я Дарёнку нашла. Вот ведь как бывает…


– А сердце что тебе подсказывает? – спросила незнакомка.


– Моё сердце говорит – она. И её сердечко тоже откликается.


Голосом собеседница Млады обладала приятным – довольно низким, но тёплым, окутывающим слух, как войлочная накидка. В щёлочку нельзя было разглядеть ничего, кроме до странности знакомого вышитого рушника на стене, и Дарёна попыталась представить себе внешность гостьи: скорее всего, высокая и сильная, какими должны быть женщины-кошки; волосы… хм, вероятно, тёмные. Глаза, по рассказам мамы, у дочерей Лалады встречались чаще всего светлые – синие, голубые, зелёные, серые, и даже если жена попадалась темноглазая, дети всё равно рождались с каким-то из этих цветов. Дарёна прислушалась к голосу… Больше всего ему подходили голубые или серые глаза. Почему именно такие? Девушка и сама не знала…


– За ней шла по пятам мёртвая хмарь, и Марушиного пса запах чую, – сказала гостья. – Я потому и пришла к тебе, Млада… Хмарь надвигается, стеной стоит. Что-то затевается в западных землях. На других заставах тоже недоброе чуют, готовыми надо быть.


– Я знаю, госпожа, – ответила Млада мрачно. – Хмарь подступила так близко, как уже очень давно не подступала. Но Дарёнка тут ни при чём.


– Ты знаешь приказ княгини – с запада жён больше не брать, – сурово проговорила гостья, и шершавое войлочное тепло её голоса сменилось непреклонным холодом.


– В ней течёт кровь восточных земель и западных, она и там, и здесь своя. В ней – равновесие сил, – возразила Млада учтиво.


– Хм, – озадаченно промычала та, кого синеглазая женщина-кошка называла госпожой. – Как же такое могло получиться? Кровь востока и запада уже давно не смешивается: через Белые горы прохода нет. Разве, кто с юга обогнул, через земли кангелов? Или по Северному морю? Но кангелы – дикари, они всех чужих, кто через их степи пройти пытается, грабят и в живых не оставляют, а мореходы в Воронецких землях худые. А вернее сказать – совсем никакие.


– Нет, госпожа, – тихо ответила Млада. – Здесь через Белые горы судьба мостик перекинула.


Что-то резко звякнуло на столе: видимо, гостья толкнула или опрокинула какую-то посуду.


– Ты хочешь сказать… – начала она.


– Да, – чуть слышно молвила Млада.


Отшатнувшись от двери, Дарёна задела ногой веник, прислонённый к лавке. Тот с лёгким сухим стуком упал, и в горнице стало тихо. Они услышали… Юркнув в постель, Дарёна зажмурилась. В висках шумело, словно сказочные птицы с вышитого рушника вспорхнули и все разом захлопали крыльями вокруг её головы. Кисточки смородиновых ягод падали из их клювов, лёгкими ударами по коже выстукивая странную песню. «Ты хочешь сказать… Да… Ты хочешь сказать… Да», – мерно слышалось в ней.


Шаги, дверь тихо скрипнула. На одеяло лёг свет от масляной лампы, по стенам замелькали тени. Девушка вжала голову в плечи и, как могла, притворилась спящей.


– Мы тебя разбудили? – тепло прозвучал голос Млады над нею. – Ну, да всё равно утро уж, пора подниматься. Хорошо ли тебе спалось?


Дарёна не могла этого сказать: тягостный сон о Цветанке выпил из неё все силы. Холод тумана ещё щекотал ей ступни, а в душе отдавалось эхо ужаса, горечи и недоумения от вида этих странных, звериных глаз подруги. Девушка ещё раз покосилась на окно. Солнце ещё не вставало, а Млада была уже на ногах и принимала гостью – весьма важную, судя по тому, что её следовало величать госпожой.


– Благодарствую, спалось хорошо, – покривила душой Дарёна, садясь в постели. – Я сейчас встану.


– Вставай, одевайся и выходи в горницу, – кивнула Млада, ставя лампу на подоконник. – Госпожа Радимира хочет на тебя поглядеть. Да надень вон ту одёжу, что на сундуке приготовлена. Твоё-то платьишко совсем истрепалось.


Она вышла, а Дарёна, потрогав лоб, нехотя спустила ноги на пол. Лоб был чуть горячим… А может, ей это просто казалось. Радимира… Раскатистое, сильное имя, звучное, как горный водопад.


На сундуке её ждала добротная, даже богатая одежда, искусно вышитая цветным бисером. Надев длинную белую рубашку, поверх неё Дарёна натянула атласный светло-голубой кафтан с отделкой из золотой тесьмы и с широкими, как колокола, рукавами. К нему прилагался узкий плетёный поясок с кистями на концах. Кафтан был тонок и почти невесом, облегал стан плотно, а застёгивался не до самого низа, открывая между своими полами роскошную вышивку подола рубашки – плотную, переливчатую. Немало дней, наверно, потратила мастерица на этот сложный, неповторимый узор с солнышками-оберегами – символами богини Лалады… Их не принято было вышивать в Воронецком княжестве, земле Маруши; там вышивали змей и рыб, зверей, птиц, листья, траву. Но с детства на рубашках Дарёны всегда красовалось яркое солнце – такое же, как и на этой белогорской рубашке. Дарёна была готова поклясться, что узнавала руку, выполнившую его.


Обув новые сафьяновые сапожки, она заплела волосы и обвязала лоб лентой. У неё дрожали колени, когда она открыла дверь и вышла в горницу, освещённую такой же масляной лампой, с какою вошла в спальню Млада. Пламя на фитиле горело высокое и яркое, почти неподвижное, и в его свете внушительно поблёскивала чешуйчатая кольчуга на груди гостьи.


Дарёна не ошиблась: Радимира отличалась прекрасным сложением, а сверкающая броня придавала её виду ещё больше грозной мощи; впрочем, когда она поднялась с лавки, стало ясно, что в росте она уступала Младе. Железо в виде кольчуги и наручей покрывало только верхнюю часть её тела и на треть – бёдра, а обута ранняя гостья была в высокие тёмные сапоги из плотной, жёстко выделанной кожи. На столе блестел богато украшенный круглый шлем, на лавке лежал отстёгнутый ремень с мечом и кинжалом в ножнах, а также тёмно-коричневый плащ. Цвет волос Дарёна не угадала: они были светло-русыми, слегка волнистыми, до плеч. С широкого лица с довольно крупным, но правильной и ровной формы носом на Дарёну острыми искорками блеснули прозрачно-серые глаза, внимательные и пронзительные, жёсткие, но не злые. По бокам волевого рта, непривычного к улыбке, несмотря на свежий вид кожи, пролегли уже неизгладимые суровые морщинки.


Смутившись от воинственного облика гостьи, Дарёна нерешительно застыла, едва переступив порог.


– Не робей, мой свет, подойди, – ласково ободрила её Млада.


Под проницательным взглядом Радимиры Дарёна ощутила себя нагой, даже прохладно стало… Самый красивый и богатый наряд не смог бы скрыть её душу, которую эти серые глаза видели насквозь. Приблизившись и не смея поднять взгляда, Дарёна изысканно и церемонно поклонилась гостье в пояс – само собою так вышло, с перепугу. Коса из-за спины соскользнула ей на грудь.


– Как зовут тебя? – спросила Радимира мягко.


Дарёна робко пролепетала своё имя, и они сели к столу втроём. Светлоглазая воительница жестом указала девушке на место возле себя, и Дарёна не дерзнула ослушаться. Властность Радимиры была сдержанной и не броской, полной достоинства, и в то же время такой, что поневоле хотелось повиноваться.


– Жаль, я не захватила с собою никакого подарка, чтоб побаловать твою избранницу, – обращаясь к Младе, проговорила Радимира с чуть приметной усмешкой.


Именно под её началом и служила Млада вместе с другими «слушающими». Беречь границу Белых гор с запада – такова была их забота. Радимира принадлежала к числу Старших Сестёр – дружины, окружавшей саму правительницу дочерей Лалады, княгиню Лесияру.


– Ну-ка, взгляни на меня, – озабоченно проговорила она, чуть коснувшись пальцами подбородка Дарёны. – Дрожишь ты, красавица… Сны дурные видела?


Дарёна чуть не пискнула: в животе что-то неистово стиснулось, будто злая и жестокая рука крутанула её нутро, сжав в кулак. Откуда Радимира могла знать про сны? Туман, ствол вяза и глаза в кустах… И Цветанка, страшная и незнакомая.


– Дарёнка, в самом деле? – встревоженно нахмурилась Млада. – Расскажи!


Дарёна была бы и рада, но её горло наполнил туман из сна, отчего оно будто превратилось в сплошной кусок льда. Сколько девушка ни силилась проговорить хоть слово, с её немых похолодевших губ не слетало ни звука, а сердце от страха стучало, точно копыта скачущего во весь опор коня. Куда оно, глупое, стремилось убежать? Везде его караулил этот туман, отовсюду подсматривали волчьи глаза. Задыхаясь, Дарёна замотала головой.


– Что с тобою? – привстала Млада.


Радимире было уже всё ясно.


– Да это Маруша ей печать на уста наложила, – сказала она. – Но дело поправимое: возьми её, прижми к своей груди и поцелуй… И всё пройдёт.


Миг – и Дарёна оказалась в объятиях своей лесной сказки. Повеяло солнечной полуденной дрёмой, ноги защекотал прохладный шёлк густой травы, и беззаботное детство улыбнулось ей сквозь поникшие зелёные пряди берёзовых веток, прогоняя страх… Губы Дарёны крепко накрыла тёплая ласка, а рядом с её загнанным сердцем успокоительно билось другое – то, которое преданно ждало её все эти годы. Почему она так боялась поверить в его любовь?


Млада вновь укачивала её на своих коленях, как маленькую – точно так же, как тогда, на берегу озера, после испуга в пещере с самоцветами. Глоток сладкой медовухи из высокой глиняной кружки, что стояла на столе, согрел горло, и Дарёна смогла выговорить:


– Цветанка… Она звала меня. Хотела, чтоб я бежала отсюда. У неё были звериные глаза и когти… А в кустах… кто-то смотрел. Не человек…


Она рассказала всё. Радимира выслушала молча, серьёзно и сурово сжав губы, а после, положив девушке на голову сильную тяжёлую руку, сказала:


– Не верь. Это Марушин морок. Холод во сне чувствовала?


– Да, – пробормотала Дарёна, ещё дрожа в надёжных объятиях Млады.


Радимира кивнула.


– Морок, – повторила она. – Не верь ни одному слову, Белых гор не покидай.


К глазам Дарёны подступили слёзы. А ведь этот сон давал ей надежду, что подруга спаслась, пусть и стала такой жуткой… Снова сердце рухнуло в глубокий омут горечи и тоски.


– Так Цветанка жива или… – начала она и осеклась, придавленная взглядом серых глаз.


Ничего не ответила Радимира… Только погладила девушку по голове и сказала Младе:


– Не выпускай оружия из рук и будь начеку.


Млада наклонила голову в знак подчинения. И спросила:


– Госпожа, ты благословишь нас?


Радимира задумчиво потёрла подбородок.


– Не самое подходящее время сейчас для таких дел, сама понимаешь. Ну да ладно… Боюсь, моего разрешения будет мало: случай особый. Придётся тебе с этим к самой княгине идти… – И, блеснув искорками усмешки в глубине глаз, добавила: – Да и девушка тебе пока ничего не ответила.


Алые птицы на рушнике, что висел на стене, клевали смородину… Точно так же, как они делали это у Дарёны дома – на полотенцах, которые вышивала мама.

## 4. Наследник. Голубоглазая судьба

Много серебристых нитей вплело горе в косы Жданы. Искусным мастером оно показало себя: теперь не нашлось бы такого средства, чтобы вернуть волосам женщины их прежний цвет… Но и седая она оставалась прекрасной: осеннее солнце сияло в её глубоких глазах, делая их похожими на хрусталь-смазень [16]. Там под ресницами навеки поселилась тоска, которую не прогоняла даже улыбка. Впрочем, последняя стала совсем редкой гостьей на её лице.


Позднеспелые яблоки, лаская душу щемяще-грустным ароматом, склонялись в руки Жданы с отягощённых веток… Сорвав два, женщина окликнула игравших неподалёку сыновей:


– Радятушка! Мал! Хотите яблочек наливных? Идите скорее, я вас угощу!


Братья-погодки сражались на деревянных мечах, и в пылу боя им было не до того. Вдыхая тонкий, сжимающий сердце запах от прохладной, жёлтой с румянцем яблочной кожицы, Ждана с грустной улыбкой в глазах смотрела на сыновей. Мальчики год от года всё больше походили на Добродана: такие же русоволосые, светлоглазые, красивые, они своими упрямыми взглядами и по-отцовски сильными очертаниями подбородков пронзали душу матери напоминанием о пропавшем без вести муже.


Княжеский сад своей оградой из частокола замыкал её золотую клетку. Бродя здесь по дорожкам и собирая букеты из резных красно-жёлтых листьев орешника, Ждана тосковала по вольным берегам реки, по шепчущей берёзовой роще… Не знала она, что её скиталица-дочь Дарёна, вернувшись однажды в родные места и увидев их заброшенный дом, решила, что матери нет в живых. А мать не только была жива, но и переселилась вместе с младшими детьми в усадьбу князя Вранокрыла.


Цена, которую Ждана заплатила за то, чтобы смертную казнь дочери заменили на изгнание, не осталась без последствий: спустя положенный срок, в весеннем месяце снегогоне [17], родился мальчик. Только Радятко и Мал удерживали женщину от рокового шага… Она не могла уйти из этого мира, покинув детей на произвол судьбы, а потому продолжала жить, пусть и обесчещенная князем. Девять месяцев она носила его дитя, почти не выходя из дома, дабы не слушать сплетен, а когда ребёнок родился, князь пришёл к ней сам. Окутанный сырым вечерним сумраком, в чёрной, богато расшитой серебром и отороченной мехом однорядке, надетой внакидку, он казался олицетворением тьмы. Сидя во главе стола, на месте, которое когда-то занимал Добродан, он долго молчал и сверлил Ждану тёмным, как ночь, тяжёлым взглядом, потом попросил кваса. Ждана только подала знак, и горничная девушка поднесла высокому гостю кружку пенистого, ядрёного напитка. Отведав его и утерев усы, князь одобрительно чмокнул:


«Добрый квасок, хозяйка. Мяту добавляешь?»


Ждана чуть слышно ответила:


«Точно так, государь… Мяту и чабрец».


Повисло молчание. Первой не выдержала Ждана:


«Какое дело привело тебя ко мне, княже?»


Побарабанив пальцами по столу и огладив бороду, Вранокрыл устремил на неё сквозь прищур блестящий, игольно-острый взгляд.


«Трёхлетний срок с тех пор, как твой муж тебя покинул, уже давно миновал, и теперь ты свободна от уз брака, – начал он. – Вокруг да около ходить не буду… Люба ты мне. Давно уж люба, не один год… Хочу взять тебя в жёны. Овдовел я опять, а сына нет как нет, только дочь одна. Ну, а дочь – сама знаешь, ключница чужому отцу, ларечница чужой матери. Замуж выйдет – и поминай, как звали. Наследник мне нужен. Хочу спросить тебя: никого, кроме меня, у себя не принимала?»


Этот вопрос обдал Ждану ледяным дыханием негодования. На миг сверкнув тёмными глазами, она тут же опустила ресницы и ответила:


«Никого, княже. Одна я жила и честь свою всегда берегла. Да вот только после того, как ты в гости наведался, пошли кривотолки… Но верить тому, что люди судачат, нельзя».


Хоть и старалась Ждана почтительно снижать голос, но дрожь возмущения в нём всё же послышалась, а на бледных щеках проступили розовые пятнышки нервного румянца. Так хороша она была в этот миг – Вранокрыл даже залюбовался.


«Бабьи сплетни – сорочий грай, – весомо отрезал он. И добавил уже мягче: – Что моё дитё – в том у меня сомнений и так нет… Это я для порядка спросил, ты не обижайся. Так вот, предлагаю тебе войти в мой дом новой княгинею, а сын наследником моим станет. Старшие твои ребята как подрастут – в дружину мою вступят, их я тоже милостью не обойду. Коли толковыми себя покажут – выслужиться дам, награжу. Ума хватит – в люди выйдут, станут видными мужами».


Ждана не знала, то ли плюнуть князю в чёрную с проседью бороду, то ли… Ошеломлённая и онемевшая, она несколько мгновений не могла вымолвить ни слова. Вранокрыл выжидательно смотрел из-под насупленных бровей… Его давняя страсть пугала Ждану, как тёмная, сырая и гулкая глубина старого колодца, и только муж был ей защитой, каменной стеной. А сейчас некому стало за неё вступиться. Одна она осталась, будто на вершине холма, обдуваемая беспощадными ветрами.


«Не ровня я тебе, государь, – пролепетала Ждана. – Муж мой был твоим ловчим».


«Это не беда, – ответил Вранокрыл. – Пожалую тебе землю… Десять сёл под Зимградом. – И, проницательно прищурившись, добавил: – Только ты, матушка, не так проста, как хочешь казаться. Думаешь, я ничего про тебя не знаю? Родом ты из-за Белых гор, из Светлореченских земель, а отец твой был княжеским посадником [18]в городе Свирославце. Так что не прибедняйся, роду ты знатного, и мне вовсе не зазорно тебя в жёны взять. Пусть ты и не княжеских кровей, но и не простолюдинка. Выходи за меня, Жданка… – И, сверкнув глазами, Вранокрыл грозно прибавил: – А откажешься – содержания лишу, а своего сына заберу – пойдёшь по миру».


Долго молчала женщина. Гордость била в ней крыльями, кричала надрывно, звала или в небо – или в омут камнем… Потерять всё, сгинуть в нищете и сыновей сгубить, закрыв им дорогу в жизнь? Если бы Ждана была одна, она не задумываясь выбрала бы путь в никуда – на свободу, где и смерть красна…


«Думай, Жданка… Просто так я тебя кормить больше не могу, – подталкивал её Вранокрыл к принятию решения. – Тебе детей растить надо – выкормить, в люди вывести. Муж тебе нужен, защитник. Негоже тебе одной быть».


На длинных ресницах Жданы повисли крупные блестящие капли. Она моргнула, и слёзы скатились по щекам, отчаянно сжатый рот шевельнулся:


«Не люб ты мне, княже».


Жёстко сложенные бледные губы Вранокрыла только чуть изогнулись в усмешке.


«Не люб я ей… При чём тут это, когда тебе о детях думать надо? Куда ты с ними одна? Побираться пойдёшь? Я ж не зверь какой – ни тебя, ни их не обижу, слово князя даю. А ты… – Вранокрыл наклонился вперёд, и его большая, покрытая жёстким тёмным волосом рука тяжело легла на кисть Жданы, жадно сгребла её тонкие пальцы, сжимавшие вышитый платочек. – Ты, злодейка, иссушила мне душу. Очи твои мне ночами снятся, веришь? Не могу без тебя ни есть, ни пить. Дума не думается, дело не делается – а всё оттого, что ты у меня засела, как заноза, и в уме, и в сердце. Сознавайся – приворожила меня?»


Ждана похолодела, вздрогнула, попыталась вырвать руку, но князь прижал её крепко. Потемневшими глазами он неотрывно смотрел ей в лицо – не то с ненавистью, не то с горькой и больной страстью. А может, с тем и другим вместе.


«Ворожбою не занималась никогда, государь, – еле слышно пробормотала женщина, едва не падая с лавки и еле ощущая свои онемевшие губы. – Мужу своему была верна, на чужих не заглядывалась… Невиновна я».


Рука князя разжалась и выпустила её пальцы. Его веки устало опустились, взгляд потускнел.


«Правду говоришь или брешешь – неважно. Так что ты ответишь мне? Согласна пойти за меня?»


Горница с серебряным звоном плыла вокруг Жданы. Бревенчатые стены пошли в пляс, рушники с вышитыми петухами, клюющими смородину, будто ожили и замахали концами, как крыльями. В груди висела тяжким муторным комком безысходность. Пустота… Бескрайнее поле раскинулось вокруг, и ни одной живой души. Неоткуда было ждать поддержки. Далеко, в Белых горах, остался мудрый, окрыляющий взгляд той, по кому тосковало её сердце на самом деле. Но тоску эту Ждана давно схоронила так глубоко в душе, что ей самой порой казалось: всё прошло и быльём поросло. Отпели птицы на могиле её любви, и всё, что осталось от её выжженного сердца, она отдала Добродану. Дом и дети стали её явью, а в Белых горах осталась недостижимая, прекрасно-горькая мечта.


«Дай мне сроку три дня, – проронила Ждана сипло. – Мне надо подумать, княже».


«А по мне, так нечего тут думать, – проворчал Вранокрыл. – Однако ж, будь по-твоему… Через три дня приду за ответом».


…И вот, она гуляла по саду с осенью в сердце, а на её белом парчовом летнике [19]золотился мудрёный узор. Но что ей эта роскошь? Жемчужное очелье [20]не могло придать её думам блеск радости. Переселяться пришлось недалеко: родное село Звениярское располагалось всего в трёх вёрстах от загородной усадьбы Вранокрыла, где он любил подолгу жить, устраивая охоты. Приставленные няньки присматривали за маленьким княжичем, а старших мальчиков поручили угрюмому кормильцу – дядьке Полозу, худому, чернявому, остролицему, чем-то и правда похожему на змею. Подойдя, он отвесил Ждане почтительный поклон и увёл её сыновей на конюшню – учиться верховой езде, а она осталась в саду одна.


В зарослях вишни и калины пряталась деревянная резная беседка – туда и направилась задумчивым шагом Ждана, дыша грустной осенней прохладой. Сочные грозди пылали алым огнём, рука так и тянулась сорвать их, да горька ягода калина – без мёда не съешь. Присев в беседке и сложив руки на коленях, на золотом парчовом узоре, Ждана устремила взгляд на вечерний небосклон над кронами садовых деревьев. Сердце её рвалось в Белые горы…


Долго сидела новая княгиня Воронецкая, листая страницы своего прошлого, написанные кровью сердца. Солнце уже спряталось, и последние отблески заката догорали над верхушками деревьев, когда кусты калины зашуршали и раздвинулись, и обмершей от ужаса женщине явилось страшное лицо с жёлтыми глазами – наполовину человеческое, наполовину звериное, заросшее. Борода захватывала большую часть щёк, подбираясь к скулам, а густые брови сливались с ней, разрастаясь к вискам. Оскалив в хищной улыбке клыки, эта волосатая харя сказала:


– А вот и наша пташечка… Попалась!


***


В пору, когда в тёмной косе Жданы ещё не было серебра, и она свободно падала ей на грудь, перевитая шёлковой лентой, к ней сваталось много женихов. Дочь свирославецкого посадника Ярмолы Кречета слыла первой красавицей в городе, но ни одному из молодцев Светлореченского княжества не суждено было назвать её своей женой. Бытовал в княжестве обычай – самых красивых девушек предлагать в качестве невест жительницам Белых гор. Лаладу, покровительницу этих земель, чтили как главную богиню, её дочерей любили и уважали все от мала до велика, а потому любая девушка считала счастливейшей долей стать супругой женщины-кошки. Раз в три года в Жаргороде, Любине и столице княжества Лебедыневе устраивались смотры невест, на которые прибывали из Белых гор дочери Лалады, достигшие тридцатипятилетнего возраста, и искали среди собранных красавиц свою избранницу. Происхождение девушки значения не имело, ценилась только красота и здоровье, но главным условием было девство. Примерно в это же время в остальных городах и сёлах проводилось гуляние, приуроченное к Лаладиному дню; считалось, что в этот день богиня полностью входила в свою силу после зимы. В отличие от смотрин, гуляния на Лаладин день проходили ежегодно, каждую весну, и продолжались семь дней. Молодёжь плясала и веселилась, девушки с парнями присматривались друг к другу, а порой на праздник заглядывали и женщины-кошки. Поиск избранниц мог затянуться на многие годы, и порой они посещали соседнее княжество снова и снова – благо, трёхсотлетняя жизнь это позволяла. Если женщина-кошка не находила свою невесту на смотринах, это не мешало ей продолжать поиски самой, руководствуясь знаками, приходящими к ней в снах. От тщательности выбора супруги зависела сила и полноценность будущего потомства, а поэтому поиск суженой не ограничивался какими-либо временными рамками. Каждая женщина-кошка обязана была произвести на свет не менее двух детей: дочь Лалады, вкусившую молока родительницы-кошки, и так называемую белогорскую деву, вскормленную молоком её жены. Искать свою половину можно было и у себя – среди белогорских дев, но свежая кровь из соседнего княжества ценилась выше: она давала разнообразие.


В детстве, бывало, мать расчёсывала волосы Ждане и приговаривала с гордостью:


«Какая же ты у меня красавица! Вот вырастешь – поедешь на смотрины…»


Так Ждана и привыкла к мысли, что ей суждено отправиться в Белые горы. Глядясь в миску с водой, она придирчиво всматривалась в свои черты. Её занимал вопрос: достаточно ли она красива, чтобы пройти отбор и удостоиться чести предстать перед светлоглазыми жительницами гор, а потом, быть может, и получить заветное кольцо? В воде отражалось округлое личико с изящным подбородком, прямым носиком с точёными ноздрями, маленьким невинным ртом, а глаза… Бездонно-тёмные, под пушистыми опахалами ресниц, они таили в себе и грусть, и лукавые искорки, и завораживающую томность. «Красивая», – успокаивала вода в миске. «Красавица!» – вторила ей мать. Как тут не поверить?


И вот, долгожданная пора настала: пришёл месяц цветень [21], и глашатаи на улицах закричали:


«Красны девицы, что по горенкам прячетесь? Пришло время вам свою судьбу найти, что под светлым крылом Лалады вас поджидает!»


Для начала надлежало явиться на отбор в своём родном городе. Что могло быть проще? Отбором руководил отец Жданы, и покои Владычного дворца наполнились сотнями прекрасных девушек, одетых по такому случаю в самые лучшие наряды. В глазах рябило от пестроты и разноцветья платьев; нарумяненные богатые красавицы высокомерно поглядывали на скромных дочерей бедных семейств. Под расписным великолепием сводов дворца колыхался, перешёптывался и взволнованно дышал цветник девичьей красы: участниц отбора заставляли умыться из большой позолоченной чаши, дабы стало ясно, что всё, чем любовался глаз, было неподдельным. Под омовениями исчезали румяна и белила, подкрашенные собольи брови бледнели, и оставалось только то, чем девушек наделила природа.


Гораздо больше пугала проверка девственности. В специально отведённой комнате девушек осматривали повитухи. Выходили оттуда участницы краснее макового цвета, хоть стыдиться им было и нечего: все пришедшие попытать своего счастья красавицы невинность свою сберегли.


Ждана явилась на отбор чисто умытой, в роскошном свадебном убранстве – рогатом венце с жемчугами и фатой, парчовом платье с накидкой, обмотанная ожерельем и отягощённая обручьями [22]и серьгами. Самые богатые соискательницы чести стать супругами дочерей Лалады с досадой хмурились и кусали губы, когда она павой проплыла по ковровой дорожке мимо них, со скромно опущенным взором и целомудренно сложенным ртом. В её покорно сложенные горстью руки полилась из кувшина вода, и девушка, склонившись над чашей, символически омыла своё и без того чистое лицо. Не поблёкла её красота, а на белом полотенце не осталось ни пятнышка краски.


Из полутора тысяч девушек на выданье, явившихся на отбор, поездки на смотрины удостоились триста. И Ждана тоже – кто бы сомневался! И потянулись по дорогам к Жаргороду, Любину и Лебедыневу длинные вереницы повозок, а в этих городах уже вовсю готовились к приёму огромного количества приезжих. Возводились временные гостевые дома – огромные, длинные деревянные сооружения на двести человек, с каморками для каждой девушки и её сопровождающих. Размещались они за городской чертой, прямо в поле, но снабжались всеми удобствами – кухней, уборными, банями, конюшнями. Одним словом, это были целые гостевые поселения, которые после окончания смотра невест разбирались, дабы ни у кого не возникло соблазна занять дармовое жильё, почти всё время пустующее и используемое только раз в три года.


Ждане выпало ехать в столицу – Лебедынев. Занятый важными делами отец не мог надолго отлучаться из города, и девушка отправилась на смотрины с матерью, служанкой и двумя мужиками-возницами, правившими повозкой поочерёдно: пока один отдыхал, другой погонял четвёрку лошадей. В колымаге можно было не бояться дождя и иногда дремать на ровной дороге, да и снедью они запаслись как следует. Провожая взглядом бегущие мимо поля, лесочки, озерца, деревни, Ждана предавалась мечтаниям. Воображение рисовало ей встречу с женщиной-кошкой – обязательно голубоглазой, огромного роста, с крупными, пружинистыми кудрями, длинными сильными ногами, тонкой талией… Ох. Колымагу встряхивало на кочках, мечты разлетались вдребезги, и Ждане приходилось снова собирать их по кусочкам. Под конец поездки, измотанная дорогой, она растеряла почти весь образ своей будущей избранницы, ясным остался только кусочек мозаики с голубыми глазами. Из телесных ощущений её донимала боль в пояснице от тряски и долгого сидения, а голова отяжелела от недосыпа. Больше всего ей хотелось упасть на мягкую постель с периной и выспаться, вымыться в бане и съесть хороший обед, а не кусок недельного калача с квасом – под гнётом этих простых нужд мечта о прекрасной дочери Лалады немного отступила в тень, но совсем не улетучилась. Голубые глаза маячили вдали.


В гостевом доме Ждане не понравилось. Теснота, духота, проходной двор… Каморки для приезжих располагались в два ряда и не имели даже дверей – спереди закрывались матерчатыми пологами. В каждой каморке было четыре спальных места, в два яруса. Для удобства сна город снабдил гостей только соломенными тюфяками, а все остальные принадлежности – подушки, одеяла, простыни – те должны были захватить с собой. Запасливая и предусмотрительная мать всё это, конечно, взяла из дома, но Ждану, впервые отправившуюся в такое далёкое путешествие, эти условия потрясли своей стеснённостью. Сами толкаться в общей трапезной они с матерью не захотели – послали туда за обедом служанку и одного из возниц. Баня тоже не доставила никакого удовольствия: во-первых, ждать своей очереди пришлось невесть как долго, во-вторых, ни попариться основательно, ни полежать разморённо на полке, сколько душа пожелает, было невозможно – только помыться наскоро, в тесноте, да побыстрее освободить место. Смутная надежда, что хотя бы выспаться с дороги удастся, тоже не оправдалась. Когда Ждана наконец устроилась на своей лежанке, на казённом тюфяке, но зато на домашней пуховой подушке, стало ясно, что о таком же по-домашнему сладком сне придётся забыть. Отовсюду слышалась сорочья трескотня: взволнованные девушки без умолку болтали со своими матерями, няньками, служанками, обсуждая предстоящие смотрины. Продолжалось это почти до рассвета.


«Ох, матушка, спать невозможно», – не утерпев, вздохнула Ждана.


«Ничего, ничего, – сказала мать с соседней лежанки. – Чай, не дома – в гостях, тут уж что хозяева дали – тому и радоваться надо. Ради такого дела можно и потерпеть малость. Да и как тут спать, сама посуди! – улыбнулась она, приподнявшись на локте. – Когда завтра твоя судьба должна тебя найти, думки об этом любой сон отнимают!»


Мать всегда отличалась смирением и скромностью, а привередливостью и барским чванством не страдала. Отец взял её из небогатой семьи, где она работала и по дому, и в поле; а выбрал не по расчёту, а за красоту и добродетель. Пусть ныне, будучи замужем за знатным человеком, от тяжёлой работы она отвыкла, но сохраняла свою прежнюю кротость нрава. Каким бы жёстким и неудобным ни казалось соломенное ложе изнеженным бокам Жданы, привыкшим к пуховым перинам, а всё же, равняясь на мать, она довольствовалась тем, что предоставили городские власти. Гостевой дом не отапливался, а ночи стояли ещё прохладные, и Ждана была благодарна матери за то, что та взяла стёганые одеяла. Но первая ночь прошла почти без сна: только под утро дрёма дохнула девушке на усталые веки, налив их сладостной тяжестью. Сквозь щебечущую головокружительную пелену в душу Ждане снова заглянули голубые глаза, накинув на сердце прохладное покрывало волнения…


Наутро всех девушек собрали в широком поле и поставили в круги по двадцать пять – тридцать человек. Центром каждого круга служила большая бочка, от которой девушкам не следовало удаляться. Всего бочек в поле стояло восемьдесят, рядами по десятку. Богатый, но тесноватый венец с жемчужными подвесками и фатой сдавливал Ждане голову, солнце припекало, но спину холодил коварный весенний ветер, который, казалось, продувал до самого сердца. Или это призрак голубых глаз витал в небе, среди кисейно-тонких, растянутых до прозрачности облаков?


И вот, Ждана наконец увидела их – женщин-кошек. Издали своим высоким ростом, статным сложением и одеждой они показались ей похожими на мужчин, но лица… Гладкие, светлые, прекрасные, они словно излучали внутренний свет, а взгляды затмевали собою солнце. Одеты дочери Лалады были по-разному: кто в кафтане, кто в епанче (6), а многие – в белых рубашках и коротких безрукавках разных цветов, но обязательно вышитых. К безрукавке прилагался широкий яркий кушак, туго перехватывающий талию. Сердце Жданы заколотилось, колени ослабели, воздуха стало ужасающе мало, и она опустила взгляд, не смея смотреть женщинам-кошкам в глаза… Только их ноги в сапогах шли мимо неё – неторопливо и мягко, бесшумно, скользяще. Вдруг одни красные сапоги, с шитьём по верху голенищ и золотыми кисточками, задержались напротив. Изящные, с «гармошечкой» на тонких щиколотках, они уверенно приминали ещё невысокую весеннюю траву. Над ними были серые штаны из атласно блестящей ткани, красный кафтан с широкими укороченными рукавами, не покрывавшими рубашку. Талию перетягивал узкий золочёный пояс. Кисти рук – большие, гладкие, с длинными пальцами. Выше Ждана просто не могла посмотреть: в груди стало совсем невыносимо от волнения. Неужели голубые глаза?


«Взгляни на меня», – раздался мягкий, как тёмно-красный бархат, голос.


Золотая копна крупных кудрей, коротко подрезанных над шеей, пшеничные брови вразлёт, точёный прямой нос и длинные ресницы. А глаза – голубовато-серые… Нет, не того оттенка, какие Ждана видела во сне. Их обладательница обошла весь круг, пытливо заглядывая девушкам в лица, а потом как вкопанная замерла напротив одной из них, одетой скромнее всех, но с золотисто-русой косой невероятной толщины – единственным великолепным украшением. Концы голубой шёлковой ленточки в ней колыхалась на ветру почти у самых колен девушки, а в невинно-розовых ушках даже не было серёжек. Лоб скромницы охватывал плетёный шнурок, с которого спускались по вискам подвески из деревянных бусин. Нарядная женщина-кошка стояла напротив девушки, пожирая её сверкающим, напряжённым взглядом, а потом, поклонившись ей в пояс, сказала:


«Здравствуй, лада моя. Как тебя зовут?»


«Веселинка», – выдохнула девушка нежно-серебристым голосом и вдруг закачалась, как верба на ветру.


Упасть ей не дали: женщина-кошка молниеносно подхватила Веселинку, с великой бережностью помогла опуститься на траву, одной рукой прижимая бесчувственную невесту к себе, а другой шаря у себя на боку. Сняв с пояса флягу, она набрала в рот воды и обрызгала девушку, потом отёрла рукой её побледневшие мокрые щёки. Ресницы Веселинки задрожали и поднялись. Женщина-кошка с мягким, мурлычущим смешком прильнула к её губам, блаженно прикрыв в поцелуе глаза, а потом сказала:


«А меня – Драгана. Это я тебе снилась».


Ага! – про себя насторожилась Ждана: значит, и Веселинке что-то снилось… Видимо, дочери Лалады ещё до смотрин пытались мысленно найти своих будущих супруг, приходя в их сны. Драгана тем временем подхватила девушку на руки и выпрямилась, согревая её ласковым взглядом.


«Ну что, пойдём?»


Вместо ответа Веселинка робко обняла её за плечи, доверчиво устремив на неё светло-карие, медвяные глаза. Остальные девушки заворожённо провожали взглядами удаляющуюся пару: «Счастливая…» – думали они вслед Веселинке.


Постепенно Ждана осмелела и с пристальным любопытством стала следить за тем, как женщины-кошки находят своих суженых. Обморок, как оказалось, ознаменовывал благословенное соединение предназначенных друг другу сердец: отклик в душе истинной избранницы накрывал её столь мощно, что она лишалась чувств. Ждана поняла значение испытующего, повергающего в трепет взгляда, который дочери Лалады устремляли на невест: они таким образом искали, звали своих единственных, окликая души. Если девушка просто нервничала и смущалась под этим взглядом, то женщина-кошка шла мимо и искала дальше, а если выбор попадал в точку, ей следовало как можно скорее ловить в объятия свою будущую супругу, потерявшую сознание.


Когда солнце перевалило за полуденную точку на небосводе, на поле появились разносчики угощений. На их лотках можно было найти всевозможную снедь… Особенно гордились собою калачи – пышные, румяные, заплетённые в пухлые «косички»; ватрушки, поджаристые по краям, с желтовато-белой творожной серединкой, так и просились в рот: «Съешь меня!» Пироги – с мясом, рыбой, птицей, капустой, рублеными яйцами – подворачивались на любой, самый привередливый вкус; печатные пряники, медово-сладкие, с душистыми травами – ну как не ухватить парочку, с выпуклой чудо-птицей или лесным зверем! Также в изобилии были жареные утки, перепёлки и гуси, уже напластанные на куски для удобства гостей. Не забыли и о медовой кутье, завёрнутой в тонкие лепёшки; золотисто возвышались на лотках бессчётные горы блинов с кружевными, хрупко-хрусткими краями, а к овсяному киселю всем раздавали ложки… Наряду с едой разносили и питьё: мёд ставленный, мёд сытный, сбитень, квас, чай из кипрея. Пируй – не хочу!


Хмельной ставленный мёд двадцатилетней выдержки наполнил Ждану солнечной, весёлой бесшабашностью. Хотелось сбросить долой мешающие, отягощающие украшения, лишнюю одежду и пуститься в пляс… Особенно ненавистен был свадебный венец, стискивавший голову обручем. Где же глаза, которые пронзали её душу под утро? Ах, как невыносимо духовит и крепок мёд, настоянный на можжевеловых ягодах, мяте и душице… Первая чарка – колом, вторая – соколом, а прочие – мелкими пташками полетели в рот Жданы, а голубоглазая судьба всё никак её не находила. Вокруг головы обручем билась боль, земля качалась под ногами и тянула к себе, а солнце так и норовило острыми лучами выклевать глаза. Что же делать? Вопрос тяжело набух, давя на душу, и вдруг – щёлк! Решение пришло, созрело, со стуком упало и покатилось, как спелый орех. Остекленело глядя перед собой, Ждана побрела между девичьих кругов, ища и не находя заветные, самые нужные на свете глаза…


Вместо глаз она нашла куст. Осев под ним наземь, Ждана устремила взгляд в небесную высь, где висели мучительно-лёгкие облака. Прохладная тень у корней куста манила прилечь, растечься по траве, что Ждана и сделала. Над головой сочувственно шевелилась молодая листва, а липкие тенёта хмеля прочно опутали её коконом, приклеив к земле так, что и не подняться.


…Какие-то празднично разодетые, расфуфыренные в пух и прах тётки – по всему видно, матери приехавших на смотрины невест – нашли её и расквохтались над ней, всплёскивая руками.


«Девонька, что ж ты так! Разве ж можно? Кто тебя после этого замуж возьмёт? Стыд-позор…»


Ждана и сама уже всем нутром ощущала горечь от совершённой ею глупости… Зачем она соблазнилась медвяной сладостью, обманчивой и коварной, следом за которой в её душу вползло чудовище хмеля? И теперь все смотрели на неё, укоризненно и неодобрительно качая головами, точно над горькой пьянчужкой, хотя она никогда в жизни не упивалась прежде. Дома никто не давал ей на то воли, а здесь её подхватила, завертела, понесла праздничная круговерть… И не довела до добра.


«Ох, Жданка, как же тебя угораздило! – сокрушалась над ней откуда-то взявшаяся мать. – И что теперь нам делать прикажешь? Кому такая невеста бедовая нужна?»


Окончательно она пришла в себя вечером, на лежанке в гостевом доме. Медовая сладость сменилась терпким отрезвляющим питьём – длинным потоком материнских упрёков. Смотринам предстояло длиться ещё два дня, и первый прошёл для Жданы впустую, а второй она пропустила сама, не в силах показаться людям на глаза после вчерашнего позора. Праздник продолжался без неё: сердца-половинки находили друг друга, девушки падали в счастливые обмороки, а она лила слёзы в привезённую из дома подушку.


«Ой, гулёна, ой, шалопутка! – корила её мать, ещё пуще надрывая душу. – Разве ж мы за этим сюда столько по дорогам тряслись? Чтоб ты долю свою, счастье своё вот так взяла да и променяла на похмелье? Ох, горе с тобою горькое…»


На третий, последний день смотрин мать всё-таки выпихнула Ждану в поле. Вопреки опасениям незадачливой пьянчужки, никто и не думал тыкать в неё пальцами, стыдить и ругать. Судя по всему, на случившуюся с ней неприятную оказию мало кто вообще обратил внимание, и Ждана понемногу приободрилась. Когда снова начали разносить яства и напитки, она в сторону хмельного даже не смотрела – пила только квас, простоквашу и отвар кипрея, да с тоской ждала назначенных ей судьбой глаз цвета неба.


Многие девушки на этих смотринах стали счастливыми избранницами дочерей Лалады. Многие, да не все… Так и не увидела Ждана женщину-кошку, чьи глаза мерещились ей в снах. С горечью и тоской девушка думала: не напейся она мёда, может, и случилась бы эта долгожданная встреча. Может быть, второй, пропущенный ею день и сулил счастье, о котором она мечтала из года в год и к которому себя готовила, но… Подвёл её медок.


С не просыхающими от слёз глазами Ждана сняла своё праздничное платье и облачилась в дорожное. Подушки с одеялами спрятались в сундуки, и колымага тронулась в обратный путь, увозя Ждану домой – прочь от мечты… Печальной и безысходной была эта дорога, тянувшаяся серой лентой в никуда. Мать, видя страдания Жданы, не добивала её укорами и выговорами. Почти всю дорогу она хранила горестное молчание, только один раз сказала:


«Ну, что поделать… Значит, не судьба тебе в Белые горы отправиться. Следующие смотрины только через три года, а тебе дальше в девках сидеть нельзя – куда уж, кто потом перестарку возьмёт? Будем жениха доброго искать».


Эти слова упали на душу Жданы невыносимой, неподъёмной тяжестью. Слёзы, и без того всё время щекотно подбиравшиеся к глазам, брызнули и покатились по щекам горько-солёными ручьями.


«Матушка, не нужен мне никакой жених! – вскричала она, заламывая руки. – Лучше дочери Лалады нет никого на свете… Никакой мужчина с нею не сравнится…»


«Не обессудь, голубка, – отвечала мать, разводя руками. – Удачу ты свою упустила, только кто ж в том виноват? Не станешь же ты свой век одна вековать. Да и мы с отцом не бессмертные, всю жизнь тебя кормить не сможем. Так что надо тебе мужа искать, как ни крути».


Предгрозовой ветер низко стлал траву, трепал кусты и волновал деревья, небо затягивали тучи. Тяжёлый багрянец вечерней зари ещё пылал на горизонте, но облака давили его своими полными дождя брюхами.


«Будь же оно всё трижды неладно!» – пробормотала Ждана, впившись себе пальцами в грудь, где печально и бесцельно билось её сдавленное отчаянием сердце, ненужное и только причиняющее боль.


И, словно послушавшись её проклятия, правое переднее колесо колымаги наскочило на торчавший из земли крупный камень, крякнуло и отвалилось, а заднее надломилось. Повозка качнулась, накренилась, а возница Буйко закричал «тпррррууу!» Мать испуганно вжалась в сиденье и вскрикнула, а Ждана вцепилась в нижний край окошка дверцы. Взъерошенные лошади кое-как остановились, но колымага неумолимо заваливалась набок: окаменевшая Ждана видела это по приближающейся земле. Вдоль дороги тянулся длинный и глубокий овраг, по дну которого бежал ручей; ещё мгновение – и их завертело бы в смертельном падении…


Вдруг к ним подскочил высокий путник в длинном чёрном плаще с поднятым наголовьем. Он будто возник из воздуха, выскочив из какой-то дыры, которая сразу сомкнулась за его спиной, колыхнув пространство волнами. Ждана зажала свой крик ладонью: опрокидывающаяся карета должна была непременно накрыть и раздавить незнакомца, но… Тот выбросил вперёд руки, словно защищаясь, и принял на них падающую колымагу. Ногами в высоких сапогах он упёрся в землю, ветер откинул наголовье, и Ждана обомлела, увидев ярко-голубые глаза и крупные растрёпанные кудри цвета воронова крыла. Плащ распахнулся на груди, и путник оказался женщиной-кошкой. Её ясноглазое, темнобровое лицо исказилось от усилий, белые зубы с чуть удлинёнными клыками обнажились под приподнятой верхней губой: женщина-кошка удерживала гружёную колымагу с пятью седоками. Какой же богатырской силой надо было обладать для этого!


Колымага встала на три колеса. Синеглазая незнакомка крикнула возницам хлёстким, как бич, и звенящим от натуги голосом:


«Эй! Ребята, сюда, помогайте!»


Оба мужика соскочили наземь, а путница уже приказывала:


«Отпрягайте лошадей! Сундуки, тюки, вещи, какие есть – под переднюю ось!»


Возницы всё понимали с полуслова. Дорожные сундуки и узлы пошли на подпорки, вместо отвалившегося колеса поддержав кузов. Но всё равно положение оставалось шатким, и спасительница сказала перепуганным женщинам:


«Вам лучше выйти. Не ровен час – упадёт. – И добавила, видя, как все ринулись к дверце со стороны сломанных колёс: – Не сюда, не сюда. С другой стороны выходите, а то опрокинется!»


Ветер трепал её чёрные кудри, переплетая их с сизыми космами грозовых туч, а небо, отражаясь в глазах, придавало им решительный и холодный, как блеск клинка, оттенок. Ступившие на землю ноги Жданы вдруг подвели её, уши наполнил сплошной колокольный гул, а губ зябко коснулось обморочное онемение, но упасть ей не дала каменно-твёрдая рука. Дурнота быстро прошла, едва начавшись – сознание лишь вздрогнуло, как пламя свечи от дуновения сквозняка, но не угасло. А «сквозняком» послужил, несомненно, взгляд черноволосой женщины-кошки, которая сейчас поддерживала Ждану, крепко, но бережно прижимая к себе. Под плащом на ней был короткий шерстяной кафтан, опоясанный кожаным ремнём, на котором висел длинный кинжал в неброских, но при ближайшем рассмотрении искусно украшенных тончайшим чернёным узором ножнах. Знаменитое белогорское оружие…


«Ох, слава Лаладе, что она послала нам тебя на помощь! – с низким поклоном проговорила мать. – Как зовут-величают тебя, госпожа?»


Судя по прозорливым искоркам, блестевшим в её глазах, она уже начала смекать, что к чему.


«Зовут меня Младой, – отвечала незнакомка, отпуская из объятий Ждану и также кланяясь. – А величать ещё рано – не по годам. Вы, я вижу, из Лебедынева, со смотрин?»


«Оттуда, с них самых, – охотно подтвердила мать, подходя ближе. – Ехали издалече, из Свирославца, да вот не посчастливилось моей дочке найти свою судьбу…»


В ответ на это в глазах женщины-кошки сквозь улыбчивый прищур замерцал голубой огонёк.


«От судьбы, матушка, не уйдёшь, – проговорила она, переводя взгляд на Ждану, которая еле держалась на ногах от затмевающего разум счастья. – Я тоже оттуда, и тоже суженую свою не нашла… Но чувствовала, что она там была, да почему-то разминулись мы. Думала, что ошиблась городом, в Любин сбегала, да только потеряла время зря. Кинулась по следу, насилу взяла его – почти простыл уже. Вовремя же я вас нагнала!»


Второй день, мелькнуло в голове Жданы. Умея переноситься в мгновение ока на большие расстояния, женщины-кошки успевали за три дня смотра невест побывать во всех трёх городах, где он проводился – по дню на город. Видимо, Млада прибыла под Лебедынев в тот самый день, который Ждана со стыда пропустила, оставшись в гостевом доме. Нет, не зря билось в её груди сердце, не напрасно ждало столько лет, не впустую проделали они такой путь! И голубые глаза Млады подтверждали светлым взглядом: да, не зря.


«Сомнений у меня нет, – сказала женщина-кошка, беря Ждану за обе руки. – Ты – моя судьба, потому что откликается твоя душа. Дозволь спросить, как тебя зовут?»


«Ждана», – пролепетала девушка, едва дыша от тепла ладоней, сжимавших её руки.


«Правду говорит твоё имя, – с улыбкой кивнула Млада. – Ждало тебя моё сердце».


Мать всплеснула руками, на её щеках вспрыгнули озорные ямочки.


«Ой… Вот уж радость так радость! – пробормотала она приглушённым и дрожащим от чувств голосом. – А мы-то думали – не видать Жданке Белых гор, как своих ушей…»


Ветер, словно завидуя чужому счастью, трепал кудри Млады и полы её плаща, выдувал из глаз Жданы слёзы, а в утробе грозовых туч заурчало. Блеснула первая вспышка. Послышался грубый, низкий бас возницы:


«Хозяйка, сейчас как непогода разыграется, дождь как хлестанёт – садились бы вы все в колымагу, вымокнете ж посредь дороги-то».


Подсвеченная багрянцем изнанка туч не предвещала ничего хорошего. Мать с тревогой посмотрела на небо, а Ждане подумалось: тучи были словно не дождевой водой пропитаны, а кровью… Раздался холодный лязг железа: это Млада вынула из ножен кинжал. На его длинном четырёхгранном клинке отразился грозный отблеск зари.


«Ох», – испуганно попятилась мать.


«Не бойся, матушка, – сказала Млада. – Я с погодой поговорю».


Никому вспарывать живот она не собиралась, вместо этого побрела по траве прочь от дороги. Отойдя на несколько шагов, опустилась на колени, низко повесив голову, и сделала себе на руке небольшой надрез. Ждана содрогнулась: под лезвием взбухла, налилась и покатилась по коже тёмно-красная струйка. Не обращая внимания на ранку, Млада поднесла окровавленный клинок к губам и что-то неслышно зашептала, опустив ресницы. Потом, держа кинжал обеими руками, протянула его к небу жертвенно-дарующим жестом, и до слуха Жданы донеслись её слова:


«Ветроструй, отец туч дождевых, ветра северного, южного, восточного и западного, прими дар мой. Кровь, на земле рождённая, клинок, из земных даров выкованный, а дух с моих уст – твоим дыханием данный…»


И опять речь перешла в беззвучное шевеление губ, а порывы ветра начали на глазах ослабевать. В самом начале, когда Млада только опустилась в траву, её кудри трепетали на голове, как живые, а теперь едва колыхались. Громовые раскаты стихли до глухого ворчания. Дыхание неба успокаивалось, а кровь Млады капала, впитываясь в землю. Женщина-кошка захватила в руку пучок травы с полевыми цветами и, не срывая его, отёрла кинжал, после чего вложила в ножны. Затем она медленно поднялась на ноги, глядя на застывшие в небе алые животы туч, а кровь всё капала с пальцев опущенной руки…


Опомнившись, Ждана кинулась к ней с носовым платком, чтобы перевязать порез.


«Сама вышивала? – улыбнулась Млада, глянув на платок. – Не надо пачкать, он такой красивый… И так заживёт».


И на глазах у изумлённой Жданы она принялась вылизывать себе ранку. Кожа очистилась, а кровь остановилась, остался только сам порез – короткий, но глубокий, сделанный волевой рукой. Ждана не могла смотреть на это и всё-таки наложила на руку Млады платок, а та нагнулась и тепло накрыла её губы своими. Ещё ни разу не целовавшаяся Ждана напружиненно застыла, не зная, что делать. Ощутив у себя во рту что-то подвижное, щекочущее и горячее, она вздрогнула, сердце провалилось в живот и увязло в студенистом холоде испуга, но ладонь Млады, лёгшая ей на затылок, не дала отпрянуть. От привкуса крови к горлу девушки подступила лёгкая дурнота, но нежность губ Млады победила. Кровь, рождённая на земле, небесный холод клинка, алые капли на ветру… И невозможная, непостижимая сладость весенних цветов.


«Мне снились твои глаза», – прошептала Ждана.


«И мне – твои», – шевельнулись губы Млады в секунде от нового поцелуя.


Возницы, сняв шапки, с открытыми ртами наблюдали за чудом усмирения грозы. Усмехнувшись, Млада сказала им:


«Что уставились? Давайте-ка, ребята, колёса чинить… Есть хоть у вас, чем?»


Всё было: и запасные колёса, и инструмент. Об этом позаботился отец, зная, какая продолжительная и непростая предстоит дорога. Однако провозились мужики долго: уже стемнело, и стало плохо видно, но Младе сумерки не были помехой. Она, наверное, сумела бы приладить колесо и в темноте.


Домой Ждана приехала хоть и измотанная дорогой, но счастливая и гордая. Когда она выходила из повозки, руку ей подала голубоглазая женщина-кошка, пружинисто соскочившая на землю под любопытными взглядами домочадцев, которые столпились на крыльце, чтобы поглядеть на гостью с Белых гор. Знакомство Млады с отцом Жданы прошло прекрасно. Узнав, что её родительница – известный мастер-оружейник Твердяна Черносмола, он показал ей бережно хранимый им подарок князя Искрена – великолепный, отшлифованный до невыносимого зеркального блеска меч с украшенной самоцветами рукояткой и клеймом на доле, гласившим: «Коваль Твердяна». Острота клинка превосходила лезвие бритвы. Длинные сильные пальцы Млады пробежали по клейму, лицо озарилось тёплым сиянием.


«Да, это работа моей родительницы, – сказала она. – Отрадно видеть, что она так ценится».


В честь Млады отец решил устроить большой приём с помолвкой. На его подготовку ушла целая седмица, и все эти дни женщина-кошка гостила под родной крышей Жданы. Днём устраивались всевозможные увеселения, а ночью Ждана лежала в своей девичьей постели одна, думая о Младе и вспоминая их первый поцелуй. От мыслей этих её тело охватывала сладкая истома, щёки горели, дыхание сбивалось, а сердце частило. Смущая саму себя такими думами, она всё же не могла перестать грезить о руках Млады, о её длинных сильных ногах и крепких объятиях. В груди уютно устроилось счастье, и перед мысленным взглядом разворачивался образ долгого совместного пути… Дом в Белых горах, сосны, а в животе – шевеление чуда новой жизни.


Вдруг ей почудилось, будто кто-то тихо, нежно окликнул её по имени. Призрачный, зыбкий, как отражение на воде, зов взволновал Ждану, сдёрнув покрывало тёплой дрёмы. Лишённая покоя, она чутко слушала тишину… И снова! «Ждана», – дохнул ей на ухо знакомый голос. Это Млада звала её! Покрываясь холодными мурашками, Ждана откинула одеяло, всунула ноги в войлочные башмачки и накинула на плечи домашний кафтанчик из красного шёлка. Пересекая лучи лунного света, падающего в окна, она неслышно заскользила из женских покоев в гостевую часть дома, забыв обо всех приличиях. Поющая струнка зова безошибочно привела её к той самой двери, толкнув которую, Ждана увидела озарённую лунным серебром богатую кровать под бархатным навесом… Но не чернокудрая женщина на ней спала, а разлёгся огромный зверь с длинным пушистым хвостом и усатой мордой. Ждана застыла на пороге, а глаза зверя открылись и блеснули голубыми огоньками. Эти глаза она узнала бы из многих тысяч… И всё же она закрыла лицо ладонями, нырнув в спасительную тьму.


«Ах ты, бесстыдница, – зашептал смеющийся голос Млады, и Ждану обняли не чёрные лапищи огромной кошки, а знакомые сильные руки. – Ты зачем явилась? Мы же ещё свадьбу не сыграли!»


На Ждану обрушился град поцелуев. Они обжигающе трепетали на её коже маленькими жар-птицами, а щедро дарящие их губы мягко щекотали костяшки её пальцев. Ждана открыла лицо и ощутила на щеках жар: её обнимала смеющаяся Млада, одетая только в лунный полумрак. Холодный кокон испуга и смущения, сковывавший Ждану, лопнул, и она, окунаясь с головой в манящую глубину беззастенчивости, коснулась ладонями широкой горячей спины Млады. Скользнув ниже, она прикусила губу и обхватила пятернями два упругих полушария.


«Ммм… – простонала Млада, потираясь носом о щёку Жданы и щекоча её своим дыханием. – Повременить придётся с этим, моя милая. Ты ещё в круг Лалады не входила; обряд проводится за день до свадьбы. Во время него ты должна быть девственной, иначе нельзя. И только после этого я смогу войти в тебя… Тогда дитя будет соединено с Лаладой с самого зачатия. А сейчас… не соблазняй. Боюсь девство твоё нарушить».


«Зачем же ты тогда звала меня?» – От стыда и недоумения Ждана отдёрнула руки.


«Я не звала тебя», – удивилась Млада.


«Но я слышала… твой голос, – пробормотала Ждана, не зная, что и думать. – Он звал меня по имени!»


«Хм… – Млада внимательно заглянула ей в глаза, поцеловала в брови. – Вон оно что… Наверно, это потому что ты мне снилась. Может быть, это ты и услышала как зов. Но – ш-ш! – Женщина-кошка приложила к губам палец. – Услышит кто-нибудь – оскандалимся… И твой отец выставит меня вон!»


С тихим смешком она прильнула к губам Жданы. Девушка чуть не плакала от непонимания, что делать: руки Млады мягко выпроваживали её из комнаты, а губы говорили «останься». В «том месте» уже невыносимо сладко ёкало, язык пересох, дыхание сбилось, в висках гудел ветер с подбитых багрянцем туч… Цветы колыхались, пыльца таяла во рту, горьковатая сладость лепестков ласкала нёбо. Ветер и мёд. Нет, невозможно было отказаться, уйти в одиночество девичьей постели, когда в ладони ей упирались шершавые бусины сосков женщины-кошки… Впервые бредя по этому полю на ощупь, Ждана ловила подсказки собственного желания. Обвив горячим кольцом рук шею Млады, она дала понять: «Останусь или умру».


«Что ты творишь! – жарко прошептала ей в губы Млада. – Эх… Ладно, есть один способ… без проникновения».


Не успела Ждана ойкнуть, как оказалось подхвачена на руки и торжественно уложена на постель. Вся одежда слетела с неё; миг – и к её нагому телу прильнуло такое же свободное от покровов тело Млады. Они были такими разными: Ждана – чуть неуклюжей, мягкой и податливой, как пух, Млада – упругой и напряжённой, уверенной, но в слиянии и притирке друг к другу выпуклости находили нужные впадинки, а сила и твёрдость придавала мягкости такую форму, чтобы обеим досталось наслаждения вдоволь. Губы Млады обследовали каждую пядь кожи Жданы, и от их горячей влажности девушка дрожала тетивой, готовой к выстрелу. Распробовав невыразимую сладость поцелуев, она уже сама тянулась к Младе открытым, как у голодного галчонка, ртом, прося ещё и ещё… И безотказно получала нежность большими глотками. Волосы разметались по подушкам, а «внизу» приближалось убийственное блаженство…


Скрип… На Ждану словно ушат ледяной воды вылили, Млада тоже замерла. Уже готовый распуститься огненный цветок погас, внутри шипели только угольки… Превратив в слух и тело, и душу, Ждана пыталась понять, откуда шёл звук. Кажется, это – дверь где-то по соседству. Кто мог не спать в такой час? Для чего ему понадобилось расхаживать по дому?


Время ползло по-пластунски, боясь поднять голову. Ждана сжалась в комочек и дрожала на плече Млады, а та успокоительно чмокала её в нос и наматывала пряди её волос себе на пальцы. Больше ничего не скрипело, но молчание в комнате висело ещё долго.


«Должно быть, кто-нибудь по нужде вышел, – шёпотом усмехнулась Млада. И проворчала: – Я б этому зассанцу одно место узлом завязала…»


Река наслаждения покрылась льдом, и Ждана, поёжившись, отвергла мысль о попытке войти в неё снова. Слова Млады о том, что отец мог выгнать её, запали девушке в душу. Она слишком долго ждала своего счастья, чтобы вот так легкомысленно спугнуть его.


«Не бойся, – словно заглянув в её думы, шепнула Млада. – Ничего мне твой отец не сделает, всё равно уж свадьба – дело решённое. А попытается – украду тебя, да и всё тут. Главное – сохранить твоё девство до обряда. Ничего, сейчас ты целенькая осталась».


В свою спаленку Ждана прокралась на цыпочках – с припухшими, зацелованными губами и ноющим от крепких объятий телом. Хоть она и не испытала «этого» сполна, но узнала достаточно, чтобы больше не страшиться близости и войти во вкус. Для сна оставалось мало времени…


Приём с помолвкой благополучно состоялся – с пиром горой, на широкую ногу: скромным празднеством такое событие, как обручение своей дочери, глава города отметить просто не мог. Ждана с Младой сидели за отдельным столом, на высоких креслах-тронах – царицы праздника.


Помолвку отгуляли – настала пора Ждане покидать родной дом. По установленному обычаю, свадьбу играли осенью, после сбора урожая, а до этой поры невеста переселялась в Белые горы, к своей наречённой избраннице, чтобы привыкнуть к совместной жизни и освоиться в новой семье. А между тем отцу и матери Жданы предстояло познакомиться со своими будущими белогорскими родственниками – родителями Млады. Можно было отправиться в гости обычным, но долгим и утомительным способом – по дороге, однако женщина-кошка предложила другой, более быстрый путь – с помощью кольца. Оно предназначалось для Жданы, чтобы и та наравне со своей супругой могла мгновенно переноситься на большие расстояния. Эти кольца делались мастерами-оружейниками, владевшими искусством вплетения волшебных чар в металл.


«Вещей с собой можно взять совсем немного, – предупредила Млада. – С тяжёлой поклажей – заблудимся».


Кольцо было только одно, потому перемещаться предстояло по очереди: сначала Ждана, потом её отец, а после – мать. Но вот незадача: как быть с огромным приданым? Десять больших тюков да четыре сундука – таких, что даже руками не обхватишь – как их перенести в Белые горы? Решили так: взять с собой на первое время только самое нужное, а остальное отправить повозкой.


И вот, на палец Жданы скользнуло кольцо из чернёного серебра, с тончайшим филигранным узором и голубым камнем в форме кошачьего глаза – холодного, проницательного. Надев кольцо, Млада пару мгновений ласково грела руку девушки в своих ладонях, а потом крепко сжала её и перекинула себе за плечо мешок с вещами.


«Не отпускай мою руку, – сказала она. – И шагай следом».


Стены, колонны и расписные своды Парадного покоя колыхнулись – воздух пошёл круговыми волнами, как вода от брошенного камня. Ждану обдало жгучим холодком, словно она вошла в ещё не прогревшуюся весеннюю воду, но отступать было поздно: она шагнула вслед за Младой в средоточие этих волн – точку, откуда они расходились…

## 5. Край поющих камней. Две песни и горький разговор

Мгновение назад Ждана была у себя дома, а сейчас оказалась перед суровым ликом гор. Самые дальние застыли в синей дымке, увенчанные белыми шапками и вросшие вершинами в облака, а ближние зеленели хвойными лесами. Под ногами у девушки курчавилась травка с жёлтыми цветочками, а обступали её со всех сторон суровые старые сосны с тёмными, замшелыми стволами. Росли они среди груды камней, светлых, как очищенные временем кости… В нескольких шагах, за соснами, уходила вверх грубо вытесанная прямо в горной породе лестница с широкими ступеньками.


«Ну, вот мы и дома, – весело сказала Млада, опуская вещи Жданы на плоский, как стол, камень. – Подожди тут, пока я твоих родителей перенесу».


Земля была наполнена металлическим гулом, точно в её недрах гудели огромные колокола. «Баммм… Биммм… Боммм», – приглушённо пели старые камни отголосками внутренних перезвонов.


«Что это? – прошептала Ждана, ёжась. – Земля гудит…»


«Тут кузня недалеко, – ответила Млада, кивая наверх – туда, куда вела, петляя среди сосен по горному склону, каменная лестница. – Там моя родительница и старшая сестра Горана трудятся».


«А разве у тебя сестра не дева?» – удивилась Ждана.


«Дева – младшая, – улыбнулась женщина-кошка, с озорными синими искорками в глазах касаясь щеки девушки носом. – Трое нас. Горана – подмастерье, дело оружейное от родительницы в наследство примет, я границу стерегу, а Зорица – девица на выданье и рукодельница славная. Она в вышивку свою тепло и силу Лалады вплетает. Ну, я скоро. Моргнуть не успеешь, как вернусь!»


Чмокнув Ждану в щёку и сняв с её пальца кольцо, Млада нырнула в пустоту – только сосны дрогнули перед глазами, колыхнувшись волнами. Пара мгновений неуютного одиночества – и девушка, опустившись на колени, приложила ухо к холодному шершавому камню. «Боммм, биммм, бомм-тили-боммм», – тягуче, многоголосо разливалось в земле. Встав, Ждана подошла к краю площадки, обнесённому оградой из каменных глыб. От синих гор с белыми шапками веяло прохладой, простор между зелёными склонами пересекали дороги, отсюда казавшиеся тонкими тропинками, а по долине струилась синяя лента реки. Вдалеке вдоль берега вытянулось селение, размерами не превосходившее большую деревню, но башни по четырём сторонам и каменная стена говорили о том, что это – городок-крепость.


Действительно, не успела Ждана толком осмотреться, как из воздуха снова возникла Млада, но не одна, а с отцом. Оказавшись в совершенно новом месте, он изумлённо огляделся.


«Ну и дивное колечко! – одобрительно проговорил он. – Удобно, ничего не скажешь! И никаких лошадей, никаких повозок не надо. Этак-то в сто крат лучше, чем трястись по дороге. Одно плохо – поклажи с собой много не возьмёшь… А так – красота!»


Таким же способом была переправлена и мать. Подойдя к каменным глыбам у края, Млада показала на городок у реки:


«Вон там – видите, дома и башни? Это город Военежин. А кузня нарочно так далеко устроена, потому что когда там работают вовсю, земля гудит. Ну, идёмте за мной».


Они начали подниматься по лестнице среди сосен, под колючим, взъерошенным пологом их ветвей. Ступеньки были усыпаны пожелтевшей старой хвоей, кое-где покрылись бархатной порослью мха и лишайника, а подземный гул и звон по мере подъёма слышался всё яснее. Вскоре вверху показалась площадка, обнесённая каменной стеной в три человеческих роста. Что находилось за нею, нельзя было разглядеть, а сверху поднималась лишь обыкновенная гора.


«Кузня прямо в горе вырублена, – пояснила Млада. – Отсюда ничего не увидеть».


Остановившись перед мощными деревянными воротами, она постучала в них кулаком. Ждане показалось, что стук был не слишком-то слышен за тяжёлым лязгом в утробе горы, но в воротах открылось окошко.


«Это я, – сказала Млада. – Доложите моей родительнице, что я со смотрин вернулась».


За воротами что-то буркнули, и окошко закрылось. Млада чуть улыбнулась гостям:


«Ждём. Внутрь вам нельзя: тайны оружейного дела мастера оберегают. Да и волшба, без которой оно не обходится, опасной может быть. Мастера-то в защите работают – даже если и отлетит что-то ненароком при ковке, то ничего, а вот простой человек незаживающую рану получит».


Ждана и её родители с почтительным страхом взирали на широкие ворота, за которыми творилось таинство рождения чудесного оружия. И не только его: белогорские мастера-оружейники изготавливали инструмент для горного дела, который резал камень, как масло, и вплетали нитки чар в украшения.


Наконец в одной из створок ворот открылась калитка, и навстречу гостям вышла женщина-кошка такого огромного роста, что даже отец Жданы смотрел на неё снизу вверх. Мать же смущённо заморгала при виде блестящего от пота голого туловища, не по-женски мускулистого и широкоплечего. Грудь прикрывал только длинный кожаный передник, а обута незнакомка была в грубые и тяжелые сапоги: по сравнению с ними ноги Жданы выглядели детскими. На длинной сильной шее гордо сидела голова, выбритая до зеркального сияния, и только с макушки женщины-кошки спускался на плечо пучок иссиня-чёрных волос, заплетённых в тугую и блестящую косу. Чертами незнакомка очень напоминала Младу, только более зрелую и суровую, а голубые глаза-льдинки, глубоко сидящие под тёмными бровями, даже не потеплели при взгляде на Ждану. Жёстко сложенные губы не тронула улыбка, а впечатление усугублял бугристый рубец на правой стороне лица, похожий на след от ожога и захватывавший верхнюю часть щеки, висок и немного – лоб. Хоть никто её не представлял, но оробевшая до холодка под коленями Ждана сразу догадалась: это и была знаменитая Твердяна Черносмола, та самая, чьи руки сделали меч, которым так гордился отец.


Но вышла она не одна: следом из калитки шагнула вторая женщина-кошка, почти двойник первой – такая же рослая, сильная, серьёзная и бритоголовая, только с более мягкими губами и гладким лицом без шрамов, слегка чумазым и лоснившимся от пота. На Ждану она посмотрела с любопытством, а та при взгляде на её губы, к своему смущению, вдруг вспомнила о поцелуях Млады. Если суровый рот старшей женщины-кошки казался не слишком привлекательным для этого, то в уголках губ младшей пряталось нечто такое, отчего Ждане ни с того ни с сего захотелось повторить ночь со своей избранницей.


Но её мысли пресёк насмешливый ледок взгляда Твердяны. Отец уже открыл было рот, чтоб обратиться к родительнице Млады с заготовленной приветственной речью, но та даже не глядела в его сторону и пока не собиралась слушать. Вместо этого она шагнула к Ждане и, взяв её за подбородок шершавыми пальцами, заглянула девушке в самую душу… У Жданы земля поплыла из-под ног, а в ушах отчего-то зашелестели берёзы. Поляна, пляска солнечных зайчиков, девчушки, плетущие венки. А в кустах – знакомые голубые глаза, остающиеся для них невидимыми…


«Видишь, не с пустыми руками я вернулась, – послышался голос Млады. – Это моя Ждана. Ох, и побегать пришлось за ней… Чуть не упустила её, но всё ж таки нашла свою судьбу!»


Угол губ Твердяны покривился, брови сдвинулись, а когда зазвучал её голос, глубокий, густо-железный, шероховатый и обветренный, на девушку нежданно повеяло холодом бесприютности.


«Верно… Судьба твоя – у порога. И дом тот, и дорога та, и гостья, – проговорила родительница Млады. – Да вот то-то и оно, что только гостья».


«Что ты такое говоришь?» – нахмурилась Млада.


Твердяна блеснула льдинками глаз в задумчивом прищуре.


«А то и говорю, дитятко. Но это я не ко времени сказала, каюсь. – И, обращаясь к озадаченно застывшим родителям Жданы, промолвила: – Не слушайте меня, дорогие гости. Ступайте с Младой в дом, а мы с Гораной позже придём. Работу надо закончить, уж не обижайтесь».


Родительница и сестра Млады ушли, и калитка за ними закрылась. Ждана не знала, что и думать о странных словах Твердяны; её накрыло мрачным, тяжёлым и серым, как тучи, куполом тревоги и огорчения. Не так она представляла себе эту встречу… В надежде хоть что-то понять и успокоиться она посмотрела на Младу, но и та выглядела растерянной. Впрочем, тут же взяв себя в руки и прогнав с лица тень, женщина-кошка улыбнулась и нежно сжала руку девушки.


«Не бери в голову, милая. Ярмола Гордятич, Томила Мировеевна, ни о чём не печальтесь, ступайте за мной. Идти тут недалеко – прогуляетесь, воздухом нашим подышите, окрест поглядите».


Путь к дому лежал через прекрасные места, по тропке вдоль зелёного склона, между величественно молчаливыми соснами. Выглянувшее солнце весело играло на траве, на густо и легкомысленно топорщащейся хвое молодых сосенок, ласково поглаживало видавшие виды стволы старых деревьев и пыталось обогреть серые бока холодных камней. Домашний скот жители Белых гор использовали в основном только в хозяйстве и для перевозки грузов, а передвигаться предпочитали или пешком, или «прокалывая» пространство. «Недалеко идти» на деле оказалось приличной прогулкой в несколько вёрст, да не по ровной и гладкой дороге, а по извилистой горной тропе, и под конец родители Жданы сдержанно покряхтывали. Наконец крутые подъёмы и спуски закончились, и открылась более или менее ровная местность, на которой располагалась деревушка в двадцать-тридцать дворов. Первое, что бросалось в глаза – это камень вместо более распространённого в родном городе Жданы дерева. Из него были сложены и дома – в основном, двужилые [23], с плоскими крышами, и заборы (а точнее, невысокие стены); каменная плитка выстилала дорожки – улицами это вряд ли можно было назвать, потому что дворы располагались беспорядочно.


«Это Кузнечное, – сказала Млада. – Здесь живут те, кто работает в кузне у моей родительницы… А рабочих рук там немало».


Дом Твердяны был самым большим, с садом и огородом, собственным колодцем и просторным навесом на каменных столбах с арками, а наверх вела наружная каменная лестница. Стены и столбы увивал старый плющ, перед навесом раскинулся благоухающий цветник. В саду шелестели яблони и груши, вишня и жимолость, готовясь со дня на день взорваться белым ароматным сиянием весны, а с огорода слышался плеск: высокая стройная девушка с чёрной косой наполняла одну из трёх бочек, вкопанных в землю, чтобы солнце нагревало холодную колодезную воду для полива грядок. Опорожнив одно ведро, девушка поставила его наземь и взялась было за второе, когда Млада шутливо окликнула её:


«Эй, красавица! Сколько возьмёшь за свой поцелуй?»


Девушка проворно обернулась на голос, и её спокойные светло-голубые глаза согрела улыбка. В холщовой рубашке и чёрной юбке, повязанной передником с разноцветными поперечными полосками, она изящно проплыла по дорожкам, с лебединой величавостью огибая грядки. Низко поклонившись гостям, она чуть не подмела кончиком шелковистой косы землю. Красота её не поддавалась описанию: приветливую синеву этих глаз не могло превзойти даже летнее небо, гордые дуги бровей с небольшим изломом были чернее самой плодородной и жирной земли, тонкому носику позавидовала бы любая городская красавица, а свежий алый рот украшала застенчивая полуулыбка. На чистом и гладком лбу лежал отблеск внутреннего душевного света, безмятежного и мудрого. Никаких украшений, кроме чёрно-золотой тесьмы вокруг головы и маленьких серёжек с бирюзой, она не носила. Как-то сама собою, просто и тепло, в голову Жданы скользнула догадка, что перед ними – младшая сестра женщины-кошки, Зорица. И она не ошиблась.


Внутреннее убранство дома создавало впечатление, что здесь живут не простые селяне, а по меньшей мере знатные горожане. Каменные полы украшал сиренево-белый плиточный узор, на сводчатых потолках глаз радовала богатая и красочная мозаика – бело-синие цветы на золотистом поле, а на стенах грозно сверкали образцы оружейного искусства хозяйки дома – мечи, топоры, кинжалы, метательные ножи, кольчуги, щиты. Деревянная мебель щеголяла тонкой, как кружево, резьбой, на лавках лежали подушечки с бахромой и кисточками. В перегородках между некоторыми комнатами имелись оконные проёмы, забранные коваными узорными решётками, так что пространство дома было наполнено светом. При желании эти внутренние окна закрывались вышитыми занавесками.


«М-м, вкусно пахнет, – потянув носом, проговорила Млада. – Должно быть, матушка с Рагной обед готовят».


Так оно и оказалось. Вскоре после того как Ждана с родителями разместилась в просторной комнате, светлой и княжески-роскошно украшенной мозаичными узорами, вошла молодая женщина в расшитой бисером высокой шапочке, надетой поверх скрывающего волосы белого платка. Одеждой она не слишком отличалась от Зорицы: такая же чёрная юбка и полосатый передник, белая рубашка, а поверх неё – чёрная безрукавка с золотой вышивкой. При улыбке на округлых щеках женщины вспрыгивали ямочки, а тонкие высокие брови точно навсегда удивлённо замерли в приподнятом положении.


«Здравствуй, Рагна, – обратилась к ней Млада. – Принимайте с матушкой гостей – мою избранницу Ждану и её родителей».


Рагна была супругой Гораны, старшей сестры Млады. Чинно поздоровавшись со всеми и особо поклонившись Ждане, она сказала, что обед скоро будет готов. Однако с ним вышла заминка: никто не знал точно, когда вернётся из кузни хозяйка дома и её старшая дочь. Начинать обед без них – вроде бы не с руки, а заставлять дорогих и важных гостей ждать – тоже неловко.


«Ну как же так, – сетовала мать Млады, Крылинка, выразительно хлопая ладонями по переднику. – Такие гости у нас, а они – работать! Работа не волк, а вот избранницу в дом наша дочь приводит не каждый день. Младуня, может, они хотя бы намекнули, когда их ждать? Хотя бы примерно?»


«Ничего не сказали, – с еле слышным вздохом качнула головой Млада. – Закончат работу – придут, таковы были их слова».


Несмотря на такое лёгкое, крылатое имя, супруга Твердяны оказалась женщиной весомых достоинств – не тучной, но величаво-дородной. Округлостей в её теле было хоть отбавляй: овальное лицо, брови полумесяцем и пышная грудь – этакий колышущийся поднос для многократно обвивающих шею крупных янтарных бус. Двигалась она тоже солидно и плавно, текуче, а речь её журчала, как ручей по гладким камушкам. Соображала она также кругленько и быстро, а потому нашла изящный выход – в отсутствие глав обоих семейств попотчевать гостей «полу-обедом». Ждана не слишком поняла, чем сия трапеза отличалась от обычного обеда: кушанья подавались добротные и вкусные, позволявшие наесться до отвала. Разнообразные пироги, блины, жаркое, лепёшки с замечательным лакомством из холодного погреба – ягодами, варёными в меду… Одним словом, это было царское угощение, которым остались довольны все – от знающего толк в хорошей еде отца Жданы до сестёр-близнецов Светозары и Шумилки, прибежавших с улицы на зов матери – Рагны. Эти юные проказливые дочери Лалады, с одинаковыми круглыми шапочками волос, подстриженных под горшок, уплетали всё за четверых, а между кушаньями забавлялись тем, что корчили Ждане рожицы, чтобы она не могла сохранять за столом чинно-серьёзный вид. Они всячески старались рассмешить её, и им это удалось: Ждана фыркнула и чуть не подавилась блинчиком. Бабушка Крылинка тут же влепила им по подзатыльнику:


«А ну цыц! Сидите тихо, а то из-за стола вон выставлю!»


Доброе угощение и хмельной мёд-вишняк смягчили неловкость и сгладили углы, образовавшиеся от странных слов Твердяны у ворот кузни и её нарочитого отсутствия на обеде. Крылинка извинилась перед гостями за свою супругу:


«Вы уж не серчайте… Она порой из своей кузни может несколько дней не вылезать – так уработается в этом пекле, что домой её иной раз даже приносят».


«Для мастера работа – жизнь, – проговорил отец Жданы, оглаживая бороду и смакуя десятилетний вишнёвый мёд. – По душе мне ваше семейство, надёжно у вас здесь… И дочку свою оставлять не боязно».


Скоро только сказка сказывается, а ждать иногда приходится долго. Обед миновал, день клонился к вечеру, кушанья остыли, а главы семейств всё не возвращались. Приходилось коротать время за приятной беседой и прогулкой по Кузнечному. Представительниц сильной половины его жителей, то есть, дочерей Лалады, встретить не удалось: все были на работе в кузне, а вот их супруги с любопытством выглядывали со своих дворов, подходя к низким, всего лишь по пояс, каменным оградам. На их приветствия и улыбки Млада отвечала поклонами.


«А почему у вас такие заборы низенькие? – поинтересовался отец Жданы. – Такие перелезть – в два счёта!»


«К чему перелезать? – искренне удивилась женщина-кошка. – Если соседу что-то понадобилось – всегда можно попросить, и никто не откажет».


А мать, окинув взглядом готовые вот-вот зацвести сады, вдохнула полной грудью:


«Хорошо у вас здесь… Светло, радостно! И соседи, видимо, добрые».


«Люди у нас хорошие живут», – ответила Млада с улыбкой во взгляде.


Вот уже солнце зашло за горы, и яблони в саду покачивались в голубоватом прохладном сумраке, ещё прозрачном и светлом, а Твердяны и её старшей дочери – нет как нет. Рагна отправила Светозару с Шумилкой спать, а Крылинка вздохнула:


«Ну, заработались они там совсем… Ну что, дорогие гости, желаете ли пойти на отдых или ещё посидите, поскучаете?»


«Да хотел бы я прежде Твердяну дождаться, – проговорил отец Жданы задумчиво. – Много чего надо обговорить».


«Ой, и то верно, – согласилась Крылинка, кивая-кланяясь всеми своими округлостями. – Уж коли мы породниться собираемся, могла бы она и больше уважения проявить… Вы уж не держите обиды, такой у моей Твердяны норов непростой».


Едва промолвила она эти слова, как на лестнице загремели тяжёлые шаги. Сердце Жданы вдруг бухнуло, загнанно трепыхнулось, а потом замерло, словно на неё надвигалось что-то грозное, чтобы свершить над нею свой суровый приговор. В светлицу, озарённую четырьмя настенными лампадками, вошли долгожданные Твердяна с Гораной. Коса родительницы Млады пряталась под высокой чёрной шапкой, не скрывавшей, впрочем, бритых висков и затылка, а на столь смутившее Томилу Мировеевну блестящее туловище была накинута замурзанная рабочая рубашка с небрежно расстёгнутым воротом.


«Чем же так плох мой нрав, милая моя госпожа? – усмехнулась Твердяна, неспешно подходя к своей супруге и опуская тяжёлую руку на её покатое, полное плечо. – А прежде чем упрекать меня в неуважении, на себя бы оглянулась… Уже всё Кузнечное о свадьбе судачит, а у нас ничего ещё не решено, не обговорено. Сама понимаешь: наперёд о таком деле трубить – не к добру».


«Э, нет, Твердяна, – не согласилась Крылинка. – Вини меня в чём угодно, да только не в болтовне. Не трубила я ничего и языка не распускала! Ну, прогулялись наши гости по селу, Млада их сама сопровождала… Что ж в том плохого? А о свадьбе они ни с кем прежде времени не говорили, само собой».


«И без языка обойтись можно, когда у людей глаза есть, – возразила Твердяна негромко и терпеливо, стараясь смягчить свой суровый голос, а её рука ласково переместилась с плеча Крылинки на лопатку. – Ладно уж, сделанного не воротишь… Прошу меня простить, что задержались мы. – Обращаясь к отцу и матери Жданы, она чуть наклонила голову. – Нельзя было отложить, не загубив всей работы: железо куётся, как известно, пока горячо. Дозвольте нам наскоро помыться и переодеться – тогда и поговорим».


«Обед простыл уже давно, – проворчала Крылинка – впрочем, уже вполне миролюбиво и буднично. – Греть, что ль?»


«Не возись, и так сгодится».


Крылинка ойкнула, да так, что все её округлости, включая бусы, подпрыгнули, а Твердяна, яхонтово поблёскивая глазами, отошла с мурлычущим смешком. Похоже, её рука, незаметно скользнув с лопатки супруги на мягкие выпуклости, расположенные чуть ниже, безо всякого стеснения за них ущипнула, невзирая на присутствие гостей. Также не особенно церемонясь, ворвались сестрички, в одних рубашках и босые – должно быть, непослушно выскочившие из постели. Урча и ластясь, как котята, они прильнули к Горане, а она, большими и широкими рабочими ладонями ероша их стриженные головки, строго нахмурилась:


«Вы почто не спите? Егозы вертлявые… А ну – в постель!» – И, подхватив по дочке на каждую руку, она унесла их обратно в спальню.


Пока снова накрывался стол, Ждана шёпотом поинтересовалась у Млады о причёсках её родительницы и старшей сестры. Как она узнала, брить голову, оставляя пучок на макушке, полагалось всем, кто посвящал себя кузнечному и оружейному делу – как дань Огуни, богине огня и земных недр. Голова – это как бы кусочек угля, а пучок волос – будто язык пламени на нём. С такой причёской ходили здесь все, кто работал в кузне. Ждане хотелось ещё спросить, отчего у Твердяны на лице шрамы, но она побоялась. Впрочем, догадаться было нетрудно: когда имеешь дело с огнём и раскалённым железом, немудрено и обжечься.


За окнами уже совсем стемнело, а над морозно-белыми, спокойными вершинами гор в сиреневой дымке взошла луна. К позднему ужину владелица кузни и её наследница вышли в белоснежных рубашках и вышитых чёрных безрукавках, ярких кушаках и мягких замшевых сапогах с блестящим бисерным переливом. На Твердяне поверх рубашки и безрукавки красовался ещё и тёмно-синий щегольской кафтан с высоким воротником. Головы обеих сверкали зеркальной гладкостью.


Отец Жданы перечислял во всех подробностях, что он собирался дать за дочерью в качестве приданого, а Твердяна с задумчиво-непроницаемым видом ела, не перебивая его ни единым словом и время от времени подливая в его чарку мёда. Приданым больше интересовалась Крылинка – уточняла, какого цвета и качества ткани, сколько мотков шерсти, какого размера наволочки, какого веса перины и чем они набиты – пухом или пером, и так далее. Затрудняясь, за справкой отец обращался к матери, поскольку сбором приданого занималась она, а потому и знала лучше. Твердяну, казалось, гораздо больше занимали пироги с крольчатиной; Горана, снисходительно склонив ухо, слушала, что шептала её вечно удивляющаяся супруга Рагна, а ясноликая Зорица хранила скромное молчание, но из-под опущенных ресниц в её глазах светилось, как первый проблеск рассвета, любопытство.


Младу мало волновали имущественные вопросы, намного больше удовольствия она находила в нежном поглаживании руки Жданы под столом. Сама девушка тоже лишь вполуха слушала разговоры родителей, не вникая в нудное обсуждение количества подушек и простыней; с одной стороны, её сладко обжигали и будоражили тайные ласки под праздничной вышитой скатертью, а с другой – озадачивало непроницаемое безразличие родительницы Млады к свадебной теме. Значительно больше внимания Твердяна уделяла еде, обильно запивая её вишнёвым мёдом и следя за тем, чтобы ничья чарка не пустовала.


Великолепный вишняк пился легко и с наслаждением, и отец Жданы сам не заметил, как охмелел. Душа развернулась цветастым ковром, желая излиться, и Ярмола Гордятич, закрыв глаза, затянул былинную песню про травушку-муравушку, леса-реки, битву княжьего войска с тёмной силой с востока…


Там, где на сотни вёрст раскинулись теперь непроходимые, безлюдные Мёртвые топи, разразилась когда-то великая Битва пяти народов, в которой сошлось двухсоттысячное войско. Так она была долга и кровава, столько воинов в ней гибло, что решили боги её прекратить. Сначала Светодар раскалил красное солнышко добела и накрыл землю невыносимым зноем. Пот градом катился с воинов, доспехи жгли их тела, от жажды начинался бред, кони падали замертво прямо под седоками, но сражение продолжалось. Тогда взялся за дело Ветроструй – согнал дождевые тучи со всего белого света и обрушил на сражающихся тяжёлый ливень. Падала с небес вода один день, потом другой, третий… Воины мокли, мёрзли, но бились. Усилился дождь, лился непроглядной стеной, пока земля под ногами у воинов не начала превращаться в хлюпающее болото, а оружие – ржаветь. Биться по пояс, а то и по горло в воде стало почти невозможно, и один из военачальников – из тех земель, которые теперь звались Светлореченским княжеством – приказал своему войску отступить. Четыре других воеводы продолжали битву, но отдельные части их войск самовольно покидали сражение, спасаясь от утопления. Те же, кто остался биться, включая и военачальников, погибли: богиня недр Огунь приложила руку к наказанию упрямцев. Землю потряс внутренний толчок, и поле битвы просело, став огромным котлованом, а вода из неиссякаемых туч неуклонно и беспощадно прибывала. Таким образом, четыре войска общим числом до ста тысяч полегли навечно, похороненные стихией… Когда последний воин утонул, Ветроструй разогнал тучи, и проглянуло солнце, суша землю. Но слишком много воды она впитала, и эти места так и не смогли просохнуть. Образовались там непролазные болота – Мёртвые топи, которые за прошедшие с великой битвы века разрослись многократно. Безжизненной стала эта земля, и власть над ней захватила Маруша, сделав топи непросыхающими и вечно растущими средоточиями смерти…


В последней части песни, в которой упоминалась Маруша, в окна повеяло пробирающим до костей холодом, и пламя лампад на стенах затрепетало, две из них потухли. В дрожащем сумраке голос Ярмолы Гордятича затрясся, как пожухший осенний лист, и смолк. Его пепельные волосы шевельнулись и откинулись со лба, а глаза прищурились, словно в лицо ему кто-то резко дунул; Рагна, тихо ахнув, прижалась к Горане, а Ждана ощутила тёплую тяжесть руки Млады, обнявшей её за плечи. Крылинка спрятала лицо в ладонях, а Зорица стала белее бересты, застыв свечкой.


«Не к добру ты спел эту песню, сват, – мрачно проговорила Твердяна. И добавила мягче, окидывая взглядом оробевших женщин: – Не бойтесь, родные, это не хмарь, а просто ветер. Сюда хмарь не проникнет».


В холодной синеве её глаз вспыхнуло жутковатое белое пламя – словно звёздочки взорвались, и в тот же миг погасшие лампадки снова загорелись сами собой. Стало светло, леденящий сквозняк замер, а Ждана, обмякнув, на всякий случай пощупала бархатную подушечку под собой: вроде, сухая… Странно, а ей показалось, что она сидела на чём-то мокром и неприятно холодном. По коже вновь струилось благодатное тепло, и стены дома казались надёжной защитой от какой угодно нечисти.


«Простите меня, – пробормотал Ярмола Гордятич, проводя ладонью по слегка побледневшему лицу и захватывая бороду в кулак. – Сам не знаю, кто меня попутал… Каюсь… Прощения прошу».


Внезапное веяние потусторонней жути сдуло с него весь хмель, и он поспешил сделать глоток мёда, чтобы промочить пересохшее горло. Замершая белой берёзкой Зорица пошевелилась и медленно поднялась, приковав к себе тревожные взгляды.


«Куда ты, Зоренька? – остановила её Твердяна. – Останься с нами… Лучше возьми гусли и спой».


Ледяное оцепенение наконец отпустило тонкие черты Зорицы, растаяв под солнцем ласкового взгляда её родительницы, только хрустально-чистые глаза остались странно неподвижными. Кивнув медленно и нерешительно, словно во сне, девушка невесомой походкой проплыла к стене, сняла с неё гусли и села с ними на лавку. Гибкие пальцы легли на струны…


Пятьдесят прекрасных девственниц плыли по морю в Северные земли, чтобы князь Хрондаг выбрал из них себе жену. Вдруг кормчему явилась огромная белая кошка и человеческим языком сказала, чтобы он поворачивал судно к реке Онгань и высаживал дев на большом острове в её устье. Кормчий так испугался, что не посмел ослушаться и высадил красавиц на том острове – диком, заросшем лесом. Те дрожали от холода: нещадно пронизывал их северный ветер, от которого они никли и шатались, как нежные теплолюбивые цветы на грани увядания. Заплакали они, решив, что приходит их погибель, как вдруг увидели, что по кромке песчаного берега идёт к ним девочка с венком из цветов на голове. Золотоволосая и голубоглазая, в белой рубашке, она подошла к красавицам и стала их ласково утешать, а потом сказала: «Идите за мной». Столь мила и светла была эта девочка, что девы не могли ей не поверить. Последовали они за нею вглубь острова, и что же? Отгороженное стеной сурового леса от дышащих холодом северных вод, раскинулось на острове царство вечного лета – тёплое, солнечное, безмятежное. Птицы плели кружево песен, берёзки нашёптывали волшебные сказки, журчали чистые ручьи, а в самой середине этого дивного места стоял огромный дворец, окружённый прекрасным садом. «Входите, теперь это ваш дом, – сказала девочка. – Сад вокруг – не простой, а чудесный: сколько ни рвите с веток плоды, а меньше их не станет. Другую еду вам будут доставлять невидимые слуги. Внутри вы найдёте всё необходимое. Живите и ждите, скоро придёт хозяйка этого дворца». Сказав это, девочка указала рукой на сияющую золотом крышу, и все девы посмотрели в ту сторону, а когда обернулись, малышки уже след простыл.


Сколь великолепен был дворец снаружи, столь же изобилен и чудесен он оказался внутри. Одежда, домашняя утварь, еда и питье – всё это обнаруживалось там в несметных количествах. О чём ни подумай, что ни загадай – всё сразу же находилось и само попадалось под руку. Жить там можно было без забот, а скуку развеивала музыка, звучавшая и смолкавшая по желанию. Сколько ни искали девы, так и не нашли они тех, кто играл на невидимых инструментах… Как и слуг, которые каждый день выставляли на столы множество кушаний, а после убирали объедки. Лишь одна мысль беспокоила дев среди беспечного житья: когда же придёт хозяйка всех этих чудес и не придётся ли им дорого заплатить за пользование ими? И начал их понемногу охватывать страх…


Однажды ночью девушке по имени Мила не спалось: слишком громко распелись птицы, прогоняя сон. Вдруг почудилось ей, что кто-то на неё смотрит… Оказалось, что в своей спальне она не одна: у окна сидела, распушив хвост, огромная белая кошка с голубыми глазами. Сперва Мила испугалась, но кошка, запрыгнув к ней на постель, стала ласково мурлыкать и облизывать девушку. Успокоилась Мила, обняла кошку и уснула. Наутро она рассказала другим девицам о своей ночной гостье, и оказалось, что кошку видели все: точно так же пушистая незнакомка пришла к остальным сорока девяти красавицам. «Уж не это ли была хозяйка дворца?» – заподозрили они.


Жизнь потекла по-прежнему, а где-то через месяц выяснилось, что все до одной девушки беременны. Испугались они, стали гадать, как такое могло случиться: ведь ни разу не были они с мужчиной! Сели они в саду под чудесными деревьями, одни ветки на которых ещё цвели, а другие уже плодоносили; затянула Мила печальную песню, а девушки подхватили, и полилась она звенящей рекой. От этой песни грустно поникли деревья и цветы, смолкли птицы, а на солнце набежало облако, затмив его свет. И вдруг появился среди сада высокий молодой витязь в сверкающей кольчуге и богатом шлеме, прекрасный лицом и как старший брат похожий на девочку, встретившую красавиц на острове. «Отчего вы плачете, милые девы? – спросил он нежным, как вздох весеннего ветра, голосом. – Отчего поёте печальные песни? Разве вам здесь плохо живётся?» Девушки сбились в кучку, как стая испуганных пташек, и только Мила без страха шагнула к витязю: узнала она его глаза. «Нет, жаловаться нам не на что, – отвечала она. – Житьё здесь прекрасное, и всего вдосталь. Вот только не знаем, как могло приключиться такое чудо, что мы зачали все как одна. Мужчин-то ведь здесь нет». Витязь прогнал улыбкой тучи с солнца, поднял светлым взглядом ветки деревьев и цветы, снял свой позолоченный шлем, и на плечи ему упала волна пшеничных волос. «Не горюйте, милые девы. Я – богиня Лалада, а вы – мои супруги. И детей вы зачали от меня. Есть под солнцем богатая, свободная и прекрасная земля – Белые горы. Когда произведёте вы на свет моих дочерей, вдохну я в них знания, и вы переселитесь туда, чтобы дать начало моему народу. А ты, Мила, – обратилась богиня к самой смелой девушке и целуя её в уста, – запала мне в сердце крепче всех. Станешь ты моей любимой женой, а твоя дочь – первой княгиней в моём племени».


Так и случилось. Родились у пятидесяти красавиц пятьдесят девочек, которые могли обращаться в кошек. От них и пошло племя дочерей Лалады, населяющее Белые горы, а Мила получила от богини бессмертие, и с тех пор они стали неразлучны – Лалада и её любимая супруга. Их дочь Драгомира дала начало княжескому роду, который и по сей день правит в Белых горах, а сорок девять её кровных сестёр стали её дружиной. В настоящее время родство между княгиней и её дружиной совсем далёкое и призрачное – скорее духовное, нежели кровное, но в память о зарождении племени сорок девять самых близких дружинниц, окружающих владычицу, называются Старшими Сёстрами. Каждая из них ведёт свой род от тех самых первых сестёр, имена которых неизменно передаются по наследству – старшей дочери в семье.


…Тонкие пальцы замерли на струнах, которые тоже постепенно затихали, испуская в пространство гаснущие серебристые лучи своего звона. Ожившие, оттаявшие глаза Зорицы излучали свет древней былины, отблеск зари, согревшей и осиявшей рождение пятидесяти сестёр, и Ждана тайком утёрла слезу, унесённая сильным и живительным, как холодный родник, голосом певицы в те далёкие дни. Она сама удивилась себе – тому, как эта песня птицей ворвалась в её душу, разбросав там драгоценные искры тепла и любви… И не только на неё одну так подействовали чудесные звуки. Рагна задумчиво и мечтательно склонила голову на плечо Гораны, устремив свой вечно удивлённый взгляд на мозаичные цветы на потолке, а та, накрыв руку своей половины ладонью, нежно пожимала её пальцы. Крылинка, уютно свернув руки калачиком на груди, даже закрыла глаза, а в уголках её рта наметилась улыбка.


Твердяна, одобрительно кивнув, поманила Зорицу к себе. Та отложила гусли, подошла и вложила свою тоненькую руку в большую ладонь своей родительницы, нагнулась и получила крепкий поцелуй в лоб и два нежных – в глаза.


***


Лёжа в постели под открытым окном, Ждана слушала неумолчное, разноголосое пение ночных птиц – щелчки, рулады, чириканье, треск, писк, стрекот… Часть мерцающего звёздами неба закрывала крона яблони, усеянная белыми горошинками свёрнутых бутонов, и дом представлялся Ждане чудесным дворцом из песни, а сама она была Милой, ощущающей на себе взгляд кого-то невидимого. Это Лалада, обернувшись кошкой, голубоглазо смотрела на неё: «Ты, Мила, полюбилась мне крепче прочих… Твои уста хочу я покрывать поцелуями вечно, пить из них животворящее зелье твоего дыхания. С тобой я хочу встречать рассветы и провожать закаты, твою шею хочу одеть в благоухающее ожерелье из весенних цветов. Ты – мой свет, моя душа, моя жизнь…» Или, может быть, это сама Ждана мечтала о том, чтобы Млада пришла кошкой в её комнату, окутанная цветущим покрывалом ночи, сладко нарушая запреты?…


Зов весны поднял девушку с постели. Млада была далеко: по настоянию Твердяны она удалилась на свою пограничную заставу, в пока неведомую и таинственную для Жданы лесную глубь. Но надежда теплилась, набухала зерном, готовая проклюнуться в душу беспощадно-острым светлым корешком: может, женщина-кошка всё-таки придёт на зов? Ведь смогла же Ждана услышать, как Млада окликала её во сне! Если между ними установилась некая невидимая связь, то что для них – расстояние?


Сад обнял Ждану ночным сумраком. Звёздный свет запутался в ресницах, а яблоневые кроны цедили дыхание прохлады, как сладкое питьё… «Млада, – попыталась позвать Ждана мысленно. – Млада…» Обняв ствол яблони, она устремляла свой зов к звёздному шатру, раскинувшемуся над горами, белые вершины которых ловили призрачный отблеск давно ушедшего за горизонт солнца – казалось, будто они сами излучали этот свет…


Но на зов пришла не Млада. Чёрным вороном на плечо Жданы опустилась тяжёлая рука, и девушка, вздрогнув, обернулась и увидела бритую голову Твердяны и суровое голубое мерцание её глаз под полуопущенными веками.


«Чего тебе не спится? Ступай-ка в свою постель».


Ждана снова окаменела от чувства, будто над нею нависла тень безжалостного судьи. Ей так понравилась семья Млады – и Крылинка, и Горана с Рагной и дочками, и стройная ясноликая Зорица… И только в лице Твердяны она натолкнулась на стену непостижимого холода. Собравшись с духом, она всё-таки спросила:


«Госпожа Твердяна… Чем я плоха? Отчего ты так ко мне относишься? Ты не желаешь нашей с Младой свадьбы?» – На последних звуках голос Жданы дрогнул от подступивших к горлу слёз.


Твердяна задумчиво прислонилась плечом к толстому, изогнутому яблоневому стволу, нахмурившись и погладив себе затылок. Когда она наконец снова обратила на Ждану взгляд, он казался уже не грозным и холодным, а грустным.


«Ты не плоха. Тут другое… Поверишь ли ты мне, если я скажу, что вам с Младой – не по пути? И что твоя судьба лежит совсем в другой стороне?»


Эти слова потрясли Ждану. Её сердце не желало их принимать: в нём ярко запечатлелась картина их с Младой встречи на дороге. Обморок… Ведь он был! И глаза, которые снились ей ещё до смотрин… На одной чаше весов лежали странные, ничем не подкреплённые слова Твердяны, а на другой – все годы ожидания, мечтаний, веры в то, что путь её лежит в Белые горы… Смотрины, колесо, встреча, усмирение грозы, трепещущие кудри на под сводом туч… Всё это безоговорочно перевешивало. Ждану затрясло, а по похолодевшим щекам покатились тёплые слёзы. В груди разливался жар негодования.


«Нет… Не может быть! – сдавленно воскликнула она. – Я в это не верю. Я верю своему сердцу, которое говорит, что Млада – моя суженая!»


Ног она не чуяла: ими двигало потрясение, заменив волю. Оно развернуло её и толкнуло к дому, да только далеко убежать не удалось – земля ушла из-под ступней.


«А ну-ка, тише… Успокойся».


Её поймали твёрдые, будто выкованные из железа руки, не дав упасть, а под подбородком оказалась неожиданно мягкая грудь. Грудь, которая кормила дважды… Подумать только. Суровый облик мастера-оружейника, владеющего особым волшебным искусством, как-то затмевал собой другую роль… Тук-тук… Когда-то Горана и Млада, ещё совсем малышки, сосали из этой груди молоко, влившее в них силу Лалады. Тук-тук… Сердце Твердяны размеренно билось, успокаивая.


«Всё… Если веришь – верь. Будь что будет. А теперь ступай и спи».


Ждана вытерла мокрые щёки, вернулась в свою постель и долго лежала без сна, опустошённая, слушая птичий пересвист.

## 6. Журавль в небе. Незнакомец в чёрном

Родители прогостили в Белых горах седмицу [24]; перед отбытием домой они успели застать день, когда сады наконец оделись пышным цветением. Свадьбу назначили на середину месяца листопада [25], после сбора урожая; к этому сроку отец с матерью обязались приехать сами и привезти приданое Жданы, а лето девушке, согласно обыкновению, предстояло провести здесь на всём готовом, привыкая к обычаям и распорядку жизни – и новой семьи, и Белых гор в целом. На прощание Твердяна вручила Ярмоле Гордятичу подарок – зачарованные доспехи, позолоченные, украшенные чеканным узором и не тяжёлые, но берегущие от любого оружия, а его супругу одарила яхонтовым ожерельем и серьгами, охраняющими свою владелицу от опасностей. Переправились родители домой тем же способом, каким сюда попали – с помощью кольца.


Кольцом этим Ждане тоже предстояло научиться пользоваться. Чтобы попасть в какое-либо место, следовало точно представить его себе либо целиком, либо хотя бы какой-то находящийся там предмет или человека, после чего пожелать туда переместиться. Это открывало проход в пространстве – ту самую колышущуюся в воздухе «дыру». Таким образом, переноситься Ждана могла только в знакомые места. У женщин-кошек возможности были шире: они умели перемещаться без колец и в незнакомую местность – по проходам, уже проделанным другими. Всё пространство было исчерчено этими ходами, как земля – дорогами. Увы, даже с надетым кольцом Ждана не могла их видеть, а дочери Лалады легко распознавали и даже заранее прослеживали, куда они ведут.


Сначала Ждана жила в доме Твердяны. Каждое утро с первыми лучами солнца родительница Млады со старшей дочерью уходили в кузню, беря с собой обед, а возвращались только к ужину. Хотя в доме работали три наёмные девушки, Ждана не сидела сложа руки: стараясь произвести хорошее впечатление на свекровь, она в меру сил и умения помогала по хозяйству – благо, всему, что необходимо знать женщине, мать её научила. (Будучи сама из простой семьи, Томила Мировеевна считала, что даже если её дочери не придётся хлопотать по дому собственноручно, она как будущая хозяйка всё равно должна сама уметь делать то, что будет приказывать служанкам). У Крылинки не было причин для недовольства будущей супругой Млады, если, конечно, не обращать внимания на небольшую разницу обычаев: к примеру, каким способом защипывать пироги, какие класть к мясу пряные травы, на какой манер сворачивать полотенце, как кроить рукав у рубашки и прочие поправимые мелочи. Впрочем, Ждана быстро перенимала местные обычаи. А вечерами Зорица учила её основам особой, колдовской белогорской вышивки.


Для начала она до крови уколола палец Жданы иголкой, сделанной в кузне Твердяны: перед работой, как пояснила она, иглу надо покормить – только тогда заключённое в ней волшебство начнёт действовать. Затем надлежало на четыре стороны света произнести заклинание: «Мать Лалада, пролей каплю силы в мои нитки! Даруй защиту, крепость, здравие и жизнь (имя человека, для которого вышивается вещь)». Эти же слова желательно было как можно чаще повторять во время вышивания – искренне, от всего сердца. На время работы следовало выбросить из головы все дурные помыслы, обиды, печали и тревоги, чтоб не зашить их в узор. Ждана узнала дюжину способов вышить солнце: его полагалось использовать обязательно. Особым «солнечным» знаком являлся петух, который своим криком оповещал о восходе светила. Ну и, разумеется, не обходилось без кошек. Что касается основного рабочего инструмента, то Зорица подарила Ждане целый набор позолоченных волшебных игл, хранящийся в игольнице наподобие складной книжечки из тонких дощечек, обтянутых тканью. С таким набором каждая уважающая себя рукодельница не должна была расставаться, нося игольницу и нитки в мешочке на поясе.


Млада несла службу на западной границе, но приходила увидеться со Жданой почти ежедневно: расстояние в три сотни вёрст ничего не значит, если умеешь преодолевать его в мгновение ока. За каким бы делом женщина-кошка ни заставала свою избранницу, Ждана тотчас же всё бросала и бежала к ней – лучисто улыбающейся во все тридцать два белых зуба, включая две пары остреньких клыков. Синеглазые кошачьи чары грели не хуже солнца, и Ждана, с разбегу повиснув на шее Млады, купалась в безграничном и бездонном счастье. Млада частенько утаскивала её с собой в укромный уголок в горах, чтобы досыта нацеловаться; иногда дело заходило и дальше, но без проникновения: в вопросе сохранения девственности Жданы до обряда она оставалась тверда. От её колдовски-проницательного взгляда не укрывался ни один оттенок настроения, и Ждана не смогла долго прятать своё смятение, порождённое словами Твердяны и тенью вороньего крыла омрачавшее её светлое белогорское счастье…


Однажды они перенеслись в любимое место Млады – водопад совсем близко от западной границы. С плоского края обрыва ниспровергались семь струй, ступенчато разбиваясь о каменные выступы, а если глянуть вниз, то становилось дурно от высоты. В брызгах сияла радуга, вокруг поднимались ощетинившиеся островерхим еловым лесом склоны, а река бурливо убегала вдаль – в Воронецкое княжество. Сев на торчащий корень огромной старой ели и усадив Ждану к себе на колено, Млада сказала:


«Ну вот, отсюда всё как на ладони… Здесь лучше всего слышно, что творится в западных землях».


Совсем ничего зловещего на западе не было видно. Небо как небо – такое же, как над Белыми горами… Даже не верилось, что там начиналось Марушино владычество. Да и всякие мысли об этом отгоняла тёплая рука Млады, то гладившая Ждану по щеке, то игравшая с её серёжкой, то обследовавшая кончиками пальцев основание косы. Поцелуи щекотали сердце еловой сказкой, а пальцы Жданы заблудились в шёлковых дебрях чёрных кудрей.


«Не скрывай от меня ничего, Жданка, – сказала вдруг Млада, серьёзно и глубоко заглянув девушке в глаза. – На сердце у тебя какой-то груз… Я уже давно жду, когда ты расскажешь, но ты молчишь. Ты думаешь, мне легче от незнания? Нет, я вместе с тобой несу эту тяжесть. Поэтому лучше открой мне, что тебя тревожит».


Как же Ждане не хотелось об этом говорить! Но Млада была права: груз действительно висел на её сердце, и если днём от множества домашних дел тучи ненадолго рассеивались, то к вечеру, когда возвращалась домой Твердяна, тень снова набегала на окоём [26]будущего. Нет, глава семьи ни слова больше не говорила о том, что Ждане с Младой не судьба быть вместе, но слова и не требовались. Твердяна относилась к Ждане спокойно и не враждебно, но без особой приязни, а вернее – вообще никак, будто её и вовсе не существовало. Она никогда не заговаривала с девушкой первая, даже смотрела в её сторону редко, а если и случалось, то взгляд Твердяны обдавал Ждану прохладой. Пустота и ветер, как в чистом поле… К супруге своей Твердяна обращалась с шутливой церемонностью, величая ту своей госпожой и владычицей, и не скрывала удовольствия во взгляде, когда любовалась округлостями Крылинки; с внучками она всегда была ласкова, никогда не прогоняла, когда те забирались к ней на колени, и рассказывала им предания старины… К Рагне Твердяна относилась тепло, как к родной, с Гораной и Младой держалась просто и серьёзно, но за этой внешней сухостью и суровостью крылась большая привязанность. А вот на младшую дочь, Зорицу, Твердяна смотрела так, как не каждый влюблённый смотрит. Её суровый голос, сильный и зычный, весь какой-то взъерошенный, точно дикий зверь, всегда становился кротким и ласковым, когда произносил: «Зоренька…» – но дрожали в нём такие обожание и страсть, что становилось даже страшновато при мысли о том, что она могла сделать с обидчиком своей дочери.


Для Жданы же, казалось, не было места ни в её сердце, ни в доме.


«Я чужая здесь», – вздохнула девушка, пытаясь проглотить сухой ком горечи в горле. Не могли излечить эту горечь ни привольные зелёные горные склоны, ни таинственная сень под еловыми лапами, ни пружинистые подушки мха под ногами, ни причудливые бороды лишайника на стволах… Ни, наверное, даже гордый гром водопада и ясная радуга, блестящая в облаке брызг под лучами солнца.


«Жданка… Что ты говоришь! – нахмурилась Млада, прижимая девушку к себе. – Какая же ты чужая, если мы нашли друг друга, даже разминувшись на смотринах?»


«А твоя родительница считает, что вместе нам не быть, – сдавленно выговорила Ждана. – Хоть ничего она и не говорит, но от её взгляда мне холодно становится. И даже тепло всех остальных от этого меня не спасает».


На несколько мгновений светлый лоб Млады омрачился думой, взгляд посуровел, остро заблестев. Размышление было недолгим.


«Не горюй, лада моя, – решительно сказала она. – Спорить с моей родительницей мы не будем, а сделаем по-своему… Если тебе плохо там, перебирайся ко мне. Правда, у меня жить не так удобно, как в родительском доме, да и скучно: застава моя – в глухомани, и голос человеческий можно услышать только в крепости, которая в тридцати вёрстах… Ну, да если и соскучишься – кольцо-то при тебе, можешь в любое время матушку, Зорьку и Рагну с малыми навестить. Миг – и ты у них».


В тот же день Млада и показала Ждане свою заставу – одинокий дом на берегу синего, как небо, озера. Роскошным убранством он не отличался, но построен был крепко и добротно, имел прохладный погреб для съестных припасов, обложенный камнем колодец и баню. Столовалась Млада в основном в крепости Шелуга – на противоположном берегу озера, и из съестного в доме имелась только мука, мёд и солёная рыба. А порой, перекидываясь в кошку, она и вовсе могла не думать о приготовленной по-человечески пище, довольствуясь пойманной в лесу добычей. Впрочем, постоянно сырым мясом она не питалась – иногда тянуло и на людские разносолы.


«С припасами – дело поправимое. Наладим. Что нам надо? Хлеб, крупа да овощи – этим можно в крепости разжиться, а остальное мы и сами добудем: в лесу дичи полно, грибов и ягод, а в озере – рыбы. Рыбку я люблю… – Мурлыкнув и по-кошачьи сощурив глаза, Млада потёрлась носом о щёку Жданы. – Поскромнее тут, конечно, чем дома-то, у матушки под крылышком, да ничего – с голоду не помрём. Лишь бы вместе быть».


Прохаживаясь по деревянной площадке перед домом, огороженной резными перилами, Ждана всматривалась в небо над верхушками деревьев. Торжественную тишину украшали, как яхонты, только голоса птиц, гулко отдающиеся эхом… Хорошее место, спокойное и величественное, таинственно-красивое. И неважно, что всё придётся делать без чьей-либо помощи: Ждане хотелось жить здесь, топить очаг в этом доме, готовить еду для Млады, вышивать ей рубашки и полотенца… О да. Пощупав мешочек с игольницей и нитками у себя на поясе, девушка улыбнулась. Можно будет совершенствоваться в белогорском шитье, применяя на деле хитрости, которым её обучала Зорица, коротать скучные дни и вплетать в узор любовь и оберегающую силу Лалады…


Причину для переселения они объяснять не стали. Крылинка нахмурилась было, но Твердяна неожиданно легко дала разрешение:


«Что ж, живите, дело ваше. Пусть Ждана сама хозяйствовать учится. Если что понадобится – пусть приходит в любое время».


Первый их совместный ужин состоял из пирога, испечённого Жданой в закопчённой дочерна печке, давно требовавшей побелки. На пирог были пущены две увесистых рыбины, выловленные Младой собственноручно… а точнее, её собственными зубами. Ждана присутствовала при этом и пришла в восторг от способа ловли. Раздевшись, Млада прыгнула в озеро и нырнула… Волны сомкнулись над ней, холодно-голубая гладь снова стала неподвижным зеркалом, отражавшим в себе вершины гор и лес, а Ждана осталась на берегу – изнывать от нетерпения и тревоги. Время шло, а Млада всё не показывалась, и к девушке подкрался сзади страх, взяв её в свои ледяные объятия. Но почти сразу отпустил, уступив место радостному облегчению: недалеко от берега над водой показалась голова Млады, а в зубах у неё трепыхалась, блестя сталью чешуи и поднимая хвостом тучу брызг, живая рыбина! Добыча была большой и тяжёлой, билась яростно, и женщине-кошке приходилось прилагать всю силу своих челюстей, чтобы её не упустить. Рассекая воду сильными руками, за десяток взмахов она добралась до берега, разжала жутковато удлинившиеся клыки и бросила рыбу на траву, после чего по-звериному встряхнулась, обдав Ждану брызгами – мокрая и прекрасная в своей наготе.


«Ох ты… Вот это да! – расхохоталась девушка, прыгая и хлопая в ладоши. – Ну ты и рыболов!»


Млада, сияя озорной незабудковой синевой глаз и обнажив в клыкастой улыбке розоватые от рыбьей крови зубы, проурчала:


«Сейчас ещё одну словлю, обожди».


Ждане казалось, что и из одной такой здоровенной рыбины получится достаточно большой пирог – такой, что целой семье за один присест не съесть, но Млада заверила:


«Я осилю! Мне этого – на один зуб только».


Ждане оставалось только удивляться тому, сколько женщины-кошки могут съесть – и это при том, что ни одной тучной дочери Лалады девушка до сих пор не видела: все они обладали могучим, но вместе с тем стройным и ладным телосложением. Ещё когда в доме Твердяны гостили родители, она заметила, что сытно покушать в Белых горах любили, причём в тарелки накладывали столько, сколько Ждана могла съесть, самое меньшее, в два-три захода. Если матушка Крылинка, родом бывшая из Светлореченского княжества, от таких обычаев и раздобрела, то в женщинах-кошках всё съеденное будто сгорало, не оставляя на боках ни капли лишнего жира.


Таким же макаром Млада поймала вторую рыбину. Пока добыча трепыхалась на траве, она обсыхала нагишом и отплёвывалась от чешуи, а Ждана сидела рядом, восхищённо лаская взглядом линии её сильных длинных ног и дотрагиваясь подушечками пальцев до твёрдых бугров под её кожей на руке… Стоило Младе повести плечом, как бугры пришли в движение, перекатываясь.


Потом Ждана чистила эту рыбу – потрошила, скребла чешую. Не самое приятное занятие, но от потрескивания дров в печи её наполняло тугое и тёплое счастье, уютное, доброе и духмяное, как пирог. Мысли, жарко дыша, возвращались к блестящим капелькам воды на коже Млады, к её плоскому животу с впадинкой пупка, к мускулисто вылепленным ногам, способным как быстро бегать, так и страстно переплетаться с ногами Жданы в постели… Грудь – две гладкие и упругие перевёрнутые чаши, округлая ямка между ключиц… О, если бы только ночь могла настать скорее! Ради такого счастья Ждана была готова с радостью навечно переселиться из огромных отцовских хором в ещё более скромное жилище, чем это, и делать всю домашнюю работу своими руками, как самая бедная селянка.


Млада рыскала где-то дотемна. Вернулась она не с пустыми руками и не пешком, а на телеге, гружёной кучей добра: пшеном, сушёным горохом, ржаной и овсяной мукой… Ещё там нашёлся короб сушёной земляники и такого же лука, масло, соль, пряные травы и коренья.


Далее был ужин при свете лучины, а потом – похрустывание сухой душистой травы в тюфяке на деревянной лежанке и песня тел, напряжённых, как струны. Девственность Жданы оставалась сохранной, но шея и грудь горели от клыкастых поцелуев, а рёбра едва ли не трещали от зверски-крепких объятий. Млада терзала её, как добычу, жадно насыщаясь, а Ждана даже не успевала дарить ей ответные ласки. В самом деле, как ласкать дикого зверя, взъерошенного и взблёскивающего в полумраке холодящей синевой глаз, рычащего и скалящего зубы? Собственные руки казались девушке неуклюжими, слабыми и медлительными, они не могли укротить зверя. Когда её остро пронзило раскалённым наслаждением, из прильнувшего к её плечу рта Млады полилось что-то тёплое и липкое… Не слюна – слишком много. Густые струйки окутали всё плечо, а потом в плоть вошли клыки. Боль сплелась с блаженством в безумную плётку, которая жестоко огрела её, оставив на душе и теле длинный взбухший рубец. Странная липкая жидкость смешалась с кровью. Гортанный рык, последняя судорога – и Млада упала рядом с Жданой, тяжело дыша. Девушка, зажимая рукой кровоточащее плечо, соскочила с постели и голышом побежала вниз, на кухню.


Там, при свете лучинки, она присела у бадейки с водой и плеснула на плечо, смывая пугающе яркую кровь и переливчато-белёсые потёки. Слёзы катились по дрожащим губам, солёно щекоча.


«Прости, Жданка… Не надо, от воды хуже будет. Дай, я вылижу».


От прикосновения горячих рук Млады Ждана содрогнулась. В желтовато-янтарном отблеске пламени на подбородке женщины-кошки блестели серебристые капли, чуть розовые от примеси крови.


«Что это… такое белое?» – всхлипнув, пробормотала Ждана.


Зачерпнув горсть воды, Млада ополоснула рот и подбородок, с усмешкой бросила:


«То, отчего бывают дети». – И её язык горячо и влажно защекотал плечо девушки, подбирая алые струйки.


Боль быстро стихала, кровотечение остановилось. На плече Жданы остались только аккуратные дырки от зубов, которые Млада завязала чистой тряпицей.


«А почему раньше у тебя такого не было? – робко спросила девушка. – Ну… этого белого».


Млада усмехнулась.


«”Это белое” – семя… Ну, удерживала во рту потому что. А сейчас не удержала. – И, тихонько поцеловав повязку, добавила виновато: – Прости, что куснула. К утру уже заживёт».


И правда – зажило. Вот только синяки на рёбрах остались от медвежьих объятий, и даже от ласкового взгляда Млады сердце Жданы охватывало лёгкое содрогание. Утром та собралась в обход вверенного ей отрезка границы и попросила завернуть ей с собой обед – остатки вчерашнего пирога. Горные вершины рдели утренним румянцем, а над озером ещё стлалась синяя мгла. Когда Ждана увязывала узелок, руки Млады заскользили по её бёдрам и талии, обняли, а дыхание защекотало ухо. Место укуса ёкнуло, Ждана застыла.


«Ладушка… Ну, не дрожи, – горячо шепнула Млада. – Прости. Я не буду больше кусаться. Ну, поцелуй меня».


Ждана нерешительно обернулась и протянула губы навстречу влажной щекочущей ласке. Глаза Млады лучились незабудковым теплом, и сердце девушки согрелось.


«К ужину что сделать?» – спросила она, коснувшись кончиком носа щеки Млады.


«Я днём принесу какую-нибудь дичину», – пообещала та, ещё раз приникла к губам Жданы сладким до замирания души поцелуем и выскользнула из дома.


Потянулись дни, похожие один на другой, но Ждана не тяготилась скукой, находя себе занятия. Покончив со стряпнёй, стиркой и уборкой, она садилась в светлице к окошку – вышивать. Под её ловкими пальцами оживали петушки, загорались солнышки, расцветали цветы. Помня уроки Зорицы, Ждана призывала Лаладу и вкладывала в каждый стежок тепло и нежность, пожелание благополучия и здравия Младе, мысленно целуя её глаза.


Жили они сытно: птица и рыба на столе не переводились, да и мясо бывало часто. Однако, когда Ждана заглядывала в гости к семье своей избранницы, Крылинка норовила сунуть ей что-нибудь съестное – пирожки, ватрушки, корзинку яиц, крынку сметаны, кувшин молока, а порой – пару пухлых, ещё дышащих печным жаром пшеничных калачей. Ждана из гордости упиралась, не хотела брать, но Крылинка просто впихивала ей гостинцы в руки – как тут поспоришь? Да и калачи… М-м! Запашистые, с пылу-жару – как не съесть прямо на месте с кружкой молока, обмакивая в мёд и наслаждаясь тёплой добротой мякиша и хрустящей корочкой?


Млада несла сторожевую службу в две смены – то днём, то ночью. Пока ни с кем из своих сослуживиц она не спешила знакомить Ждану, объясняя такую скрытность тем, что до свадьбы лучше от этого воздержаться, и девушка с утра до вечера сидела одна, лишь иногда наведываясь в гости в Кузнечное. А между тем лето рассыпало наконец свои ягодные сокровища. Поддавшись на ласковые уговоры, Млада согласилась однажды взять Ждану с собой в дневной дозор. По-звериному мягко ступая ногами в кожаных чувяках, она кралась впереди, ласкаемая солнечными зайчиками, а следом шагала Ждана с лукошком. Исходив эти окрестности вдоль и поперёк, синеглазая защитница Белых гор знала все ягодные места, и ей ничего не стоило провести Ждану по ним, а волшебное кольцо помогало сократить путь. Разговаривать не разрешалось: попытки начать беспечную болтовню Млада пресекала строго-ласковым «ш-ш!» и приложенным к губам пальцем. Её взгляд задумчиво блуждал, устремлённый вдаль, а временами женщина-кошка останавливалась со странным, нездешним выражением на лице. Ждана благоговейно молчала, зная: это Млада так «слушала». Каждая из них занималась своим делом, но Ждане порой хотелось разрушить эту досадную стену отрешённости, которой её избранница отгородилась от неё. Как же привлечь к себе внимание? Ждана прикидывала так и этак. Может, чего-то испугаться? Или притвориться, что подвернулась нога? Нет, ронять лукошко не хотелось: ягоды рассыплются, собирай их потом в траве… Вдруг Млада застыла, словно почуяв что-то или кого-то.


«Что…» – шёпотом начала было Ждана, но властный взмах руки оборвал её на полуслове.


Взгляд Млады был прикован к зарослям соснового молодняка. Чувствуя спиной холодок беспокойства, Ждана тоже всмотрелась в тень под ещё невысокими деревцами, а когда Млада начала осторожно, неслышно вытаскивать из кожаного чехла на поясе нож – всерьёз испугалась. Какая неведомая опасность таилась в нежно-зелёной хвое, с виду такой спокойной и солнечной? Дикий зверь? Не успела Ждана моргнуть, как Младу словно ветром снесло с места… Это был не прыжок и не разбег: женщина-кошка просто смазанным, размытым вихрем обрушилась на кучку пушистых сосенок. Треск веток, тревожное колыхание тонких макушек – и уже через мгновение Млада победно возвращалась, одной рукой вытирая окровавленное лезвие о бедро, а в другой неся за лапы обезглавленную тушку крупного рябчика.


«Обед», – плотоядно мурлыкнула она.


Подняв птицу над головой, Млада стала ловить ртом текущую из перерезанной шеи алую струйку. Крылья обезглавленного рябчика судорожно хлопали, как живые, а Млада с удовольствием глотала ещё тёплую кровь. Ждане не пришлось прибегать ни к каким умышленным уловкам: дурнота накрыла её тошнотворно-душным колпаком, унесла землю из-под ног, и пришлось прислониться к стволу, чтобы не упасть. Млада же, вволю напившись крови, присела и принялась тут же ощипывать птицу, пока тушка не успела остыть. Ветерок относил лёгкие, пушистые пёрышки в сторону, из-под них постепенно проступала, оголяясь, пупырчатая, голубовато-розовая кожа. Без перьев рябчик оказался не таким уж большим.


«Ещё б одного добыть, – раздумчиво проговорила Млада, оценивая тушку. – А лучше парочку: тут мяса-то – всего на один укус, полакомиться только. Подожди-ка…»


Положив ощипанную птицу на землю, женщина-кошка пружинисто поднялась, вслушиваясь в зелёный лесной покой, после чего, прыгнув куда-то вбок, исчезла из виду. Девушка тем временем, чтобы справиться с тошнотой, села на траву, прислонившись спиной к сосновому стволу, и кинула в рот несколько кисловатых ягод брусники, потом выбрала и отправила вслед за ними синие бусинки голубики. Ягода лежала в лукошке вперемешку: какая попадалась, ту Ждана и собирала в тех местах, по которым её водила Млада. Рядом на земле осталась сумка женщины-кошки – с хлебом, крутыми яйцами, куском жареной утки и флягой воды, а возле неё в траве валялась занятная вещица – железная птичка с щелью на конце длинного, как у трясогузки, прямого хвоста.


«Хм», – озадаченно пробормотала Ждана.


Вспомнилось, что она видела эту безделушку у Млады пару раз, но всё забывала спросить. Взяв свистульку в руки, она заметила у неё порванный шнурок: видимо, Млада носила её на шее под безрукавкой, да потеряла. Поднеся птичку к губам, Ждана дунула в щель, но никакого особенного звука не услышала. Решив, что дунула слишком слабо, она попробовала ещё раз, посильнее, но получился только еле различимый писк, не громче комариного. Отняв холодный металл от губ, Ждана подкинула птичку на ладони, поймала. Странно. Мало прока в такой тихой свистульке… Да и дуть в неё оказалось необыкновенно тяжело – даже в голове зазвенело, а щёки едва не лопнули от натуги.


Не успела девушка кинуть в рот ещё одну щепоть ягод, как за стволами мелькнула какая-то тень. Млада? Нет, то была не она: Ждану окружили высокие фигуры в плащах неприметного, болотно-травяного цвета. Одна за другой они бесшумно выскальзывали из-за сосен, поблёскивая из-под надвинутых наголовий железными пластинками, прикрывающими носы, и девушка испуганно вжалась спиной в ствол, видя грозно смыкающееся кольцо незнакомых воинов с обнажёнными мечами. Она даже не смогла позвать Младу: крик сухим комком застрял в горле. Заострённые с нижнего конца наносники, вкупе с суровым ястребиным блеском глаз, придавали лицам воинов жутковато-птичий облик, а цвет плащей почти сливался с окружающей зеленью. На груди каждого тускло и холодно серебрилась пластинчатая броня.


«Это ты тревогу подняла?» – спросил один из воинов, шагнув вперёд и пронзая девушку острой сталью глаз.


Птичка выпала из ослабевшей от испуга руки Жданы. Сероглазый лесной воин склонился и подобрал свистульку, блеснув пластиной брони, прикрывавшей тыльную сторону руки. На его среднем пальце красовался дорогой перстень со светло-красным, искристо сияющим камнем, на двух соседних блестели кольца поскромнее.


«Ты хоть знаешь, что это такое?» – строго спросил он, держа свистульку на ладони.


Онемевшая Ждана смогла только отрицательно мотнуть головой. Цепкий, строгий взгляд из-под наголовья оценил мирную обстановку: лукошко с ягодами, ощипанного рябчика, сумку с едой… Выпрямившись, воин вложил меч в ножны, и весь отряд безмолвно последовал его примеру.


«Млада!» – раскатился под зелёным пологом леса грозный, светлый и холодный оклик.


Приосанившись и уперев руки в бока, воин ждал. Мягкие шаги – и появилась женщина-кошка с парой рябчиков, смущённая и виноватая. Бросив добычу на траву, она наградила Ждану таким хлёстким и сердитым взглядом, что девушке захотелось стать водой и впитаться в землю.


«Я здесь, госпожа Радимира, – сказала Млада. – Прощения прошу, тревога ложная, всё спокойно».


Воин, которого назвали Радимирой, хмыкнул и бросил ей свистульку. Млада ловко поймала и досадливо пробормотала:


«Надо же… Верёвочка порвалась».


Серые глаза снова пронзили Ждану ледяным острием взгляда.


«А это ещё что за девица? И что она делает с тобой в дозоре? Помощницу ты, что ль, себе завела?»


«Это моя невеста Ждана, – пояснила женщина-кошка, помогая девушке подняться на ноги. – Ей по ягоды пойти захотелось, а места здешние она ещё плохо знает, вот я её с собой и взяла».


Говорила Млада с командующей лесным отрядом сдержанно и почтительно, но Ждана в буквальном смысле ощутила на своей шкуре, как она рассержена: от её пальцев на коже неизбежно должны были остаться синяки.


«Дозор – не прогулка, – проворчала Радимира, откидывая наголовье плаща. – Чтоб такое было в последний раз! Никаких девиц и никакого баловства. Делать нам больше нечего, как только по ложной тревоге бегать!»


«Виновата! – ответила Млада, выпрямляясь по стойке “смирно”. – Исправлюсь».


Шлем на голове Радимиры был круглый, без острой верхушки, с короткой пластинчатой бармицей, закрывавшей шею сзади и по бокам. Сняв его, она встряхнула золотисто-русыми волосами, упавшими ей на плечи, и с усмешкой поинтересовалась:


«И скоро свадьба?»


«В листопаде, госпожа», – учтиво отозвалась Млада.


«Рада за тебя, – сказала Радимира, смягчаясь. – Меня-то позовёшь?»


«Обязательно, госпожа! – сверкнула улыбкой черноволосая женщина-кошка. – Приходи непременно, дорогой гостьей будешь!»


«Хорошо. Ох, следовало бы тебя взгреть за беспечность, но ради такого случая – ладно уж».


Короткий кивок – и по чуть приметному знаку сверкающей кольцами руки отряд исчез с той же бесшумной стремительностью, с какой появился. В лесу установилась прежняя торжественно-хвойная тишина, только солнечные зайчики легкомысленно плясали под ногами.


«Уфф», – вздохнула Млада, садясь на траву и доставая из сумки флягу с водой.


Она отпила глоток, устало щурясь вдаль. Ждана, не зная, что сказать или сделать, присела тоже, виновато ковыряя пальцем высохшую жёлтую хвою на земле.


«Прости, я не знала, что это за свистулька», – наконец проговорила она.


Млада, расправив нахмуренные брови и прогнав со лба и из взгляда мрачную тень, улыбнулась.


«Да ладно… Я тоже хороша: давно уж верёвочку поменять надо было, а я всё забывала. Да и тебя следовало предупредить. Однако ж, лада моя, – добавила она, придвигаясь к Ждане и нежно щекоча ей под подбородком, – ты мне также и службу сослужила. Несдобровать бы мне, но ты смягчила сердце Радимиры. Так что не знаю, ругать тебя или благодарить…»


Губы Млады приблизились, щекоча Ждану тёплым дыханием, и прильнули к её рту, ещё мокрые от воды, в долгом и глубоком поцелуе. Когда он закончился, женщина-кошка сказала:


«Прости, Жданка, но с собой в дозор я тебя больше брать не буду, служба есть служба… По ягоды ты и сама ходить сможешь – только надень кольцо и представь себе ягодную поляну, и оно само перенесёт тебя туда. Дикого зверя не бойся: с помощью того же кольца ты от него легко ускользнёшь. Только слишком близко к границе гор не подходи».


Млада связала порванную веревочку и повесила свистульку на шею, спрятав под безрукавку. Ждану разбирало любопытство:


«А как они услышали? Свистит-то тихо совсем, как комар».


«Это не простой свисток, – объяснила женщина-кошка, ласково поглаживая пальцами косу девушки. – Он, как и кольцо, зачарованный. Громко ему и нет нужды звучать: те, кому надо, услышат даже за тысячу вёрст».


Потом они сидели рядом и ели зажаренных на костре рябчиков. Нежное мясо со смолистым ароматом чуть горчило, но Ждана сдабривала его ягодами, бросая их следом в рот. Тушки были весьма скромных размеров – скорее, чтобы аппетит раздразнить, нежели насытиться; не наевшись, Млада подогрела на костре утку из сумки.


«Будешь?» – предложила она.


Ждана отказалась, удовольствовавшись куском хлеба и яйцом. Главное, чтобы Млада была сытой – ведь ей нести службу, бродя по горам и слушая западные земли. Вороша пальцами её крупные кудри и вплетая в них солнечных зайчиков, Ждана сама была готова заурчать, как кошка – от счастья и умиротворения.


***


Она полюбила лес. Выучившись обращаться с кольцом, легко находила ягодные и грибные места: оно само приводило её к ним, стоило только ясно представить себе желаемую ягоду или гриб. При этом волшебство кольца берегло девушку от случайного пересечения западной границы Белых гор и попадания в Воронецкое княжество.


Лето перевалило за свой пик и близилось к закату, но всё ещё было полно чудесных, нежарких, погожих дней. Однажды, вернувшись домой, Млада предупредила, что в крепости Шелуга гостила сама княгиня Лесияра, которая каждый месяц зарев [27]любила отдохнуть и порыбачить на озере Синий Яхонт, причём одна, без своей супруги. Ждана не совсем поняла, для чего было сделано это предупреждение: для того ли, чтобы она остерегалась ходить к озеру, или же для того, чтобы при встрече выразила правительнице женщин-кошек должное почтение? Как бы то ни было, приняв это к сведению, в лес Ждана ходить не перестала: там ещё оставалось множество нетронутых ягодных богатств. Из ягод она пекла пироги, делала взвар, морс, заготавливала их с мёдом по рецепту Крылинки – благо, Млада раздобыла целый бочонок «сладкого золота». Ещё Ждана любила, замерев, слушать до самозабвения птичьи песни, которые светлыми, свитыми из цветов и солнечных лучей венками ложились ей на сердце. Ей запал в душу горьковато-тёплый, зелёный запах липкой смолы на пальцах и прохладный, необъятный лесной простор… Нет, ни за что она не променяла бы всё это вновь на городскую жизнь – на грязь улиц, людскую толпу, шум и гам. Её взяла в необоримый плен эта ясная, уединённая тишина соснового бора, а величественное молчание гор научило её слушать и думать.


Случилось ей однажды с корзиной голубики отдыхать у лесного каменного колодца. Создан он был самой природой в виде подземной пещеры, затопленной озёрной водой и имевшей выход на поверхность в виде узкого горла. Над колодцем возвышались каменные глыбы, оплетённые сверху корнями сосен. Вода стояла высоко: чтобы дотянуться до неё, нужно было лечь на край и всего лишь спустить руку. Сначала Ждана просто сидела, вглядываясь в тёмную молчаливую глубину и наблюдая, как солнечные отблески колыхались на стенках колодезного «горла». Свет играл на зелёных узорах малахита, и девушка легла на прохладную траву, чтобы их лучше разглядеть. Нежаркое солнце мягко гладило ей спину, каменный край холодил грудь… От нечего делать она стала кидать в воду камушки, собирая их возле себя. Бульк! Малахитовые узоры заплясали, тонкие солнечные нити заколыхались… Бульк! Гулкий, короткий звук. На десятом камушке свет потускнел: солнце спряталось за облаком. Из-под голубовато-зелёной толщи воды послышался непонятный высокий звук, тягуче-округлый, вопросительный, что-то вроде «бу-у-у-уль-ль?» Ждана замерла, ощутив укол холода в сердце… Ни оторвать взгляд, ни встать она не могла: малахитовое бездонье чаровало, затягивало, выпив из неё всю волю и твёрдость. В воде между тем что-то шевельнулось, медленно приближаясь и проступая… Светлое пятно, окружённое колышущимся облаком водорослей, всплывало к поверхности, постепенно превращаясь в лицо. Из воды на Ждану смотрела дева с мертвенной, зеленовато-бледной кожей и по-лягушачьи большим ртом. Травяная зелень её выпуклых немигающих глаз всасывала Ждану в пучину холодных чар, опутывая душу и прорастая в сознание. Покачивающаяся, дышащая копна волос-водорослей раскинулась на весь колодец, заполнив его собой от стенки до стенки. Лоб девы охватывало очелье из маленьких ракушек, а в ушах вместо серёжек ощетинились костями рыбьи остовы. Широкий рот, полный мелких щучьих зубов, приоткрылся словно бы в зевоте, водная поверхность дрогнула круговыми волнами, и Ждана снова услышала то жутковатое, утробное «бу-у-уль». Протерев глаза зелёными кулачками, водное существо уставилось на девушку.


Ледяное осознание накрыло Ждану: доигралась. Кидая камушки, она разбудила водяницу. Пойманной мышью пискнул здравый смысл: надо уходить подобру-поздорову… Но зелёные щупальца подводных чар крепко опутали её, а край колодца давил на грудь каменным холодом. Свесившаяся с него рука занемела, не в силах втянуться наверх, а к ней уже подбирались пальцы водяницы. Вот они показались над водой, бескровные, с полупрозрачными острыми коготками…


Дёрг! Цап! Плесь!


В запястье Жданы вцепилась мокрая и холодная, как рыбья плоть, рука. Рот ощерился в хищной мелкозубой ухмылке, глаза выпучились, обдавая душу Жданы глубоководной жутью, и девушка с ужасом поняла, что её тянет вниз непреодолимая сила. Не получалось ни ухватиться за что-нибудь, ни упереться… Ноги беспомощно елозили по траве, а край рукава уже намок. Как спастись? Кого звать на помощь, если даже горло сковал глубинный холод?


Конечно, Лаладу, чья солнечная сила была вышита на рукаве рубашки.


Стоило Ждане впустить в свои мысли живительный свет, как выпученные глаза водяницы зажмурились, точно её ослепили яркие лучи от вышитых красных солнц. Коготки царапнули кожу девушки, колышущийся полог волос сжался и втянулся следом за стремительно нырнувшим лицом. С досадливым и недовольным «бу-у-уль» водяница исчезла в глубине.


Солнце снова игольчато пробилось сквозь полог сосновых крон, отогревая душу Жданы и растапливая ледяную корочку страха. Царапины от коготков ядовито горели. Поднеся руку ближе к глазам, Ждана ахнула: кольцо пропало! Водяница стащила, не иначе.


«Вот засранка!» – выругалась девушка, стукнув кулаком по траве.


Сначала сердце лизнули жгучие язычки злости, а потом их потушил холод безысходности… Ждане вспомнилось: нельзя отдавать водяной нечисти ничего своего – ни постоянно носимых украшений или оберегов, ни домашней утвари, ни иных предметов, часто бывающих в употреблении. Через них эти твари вытянут жизненные силы, а потом и вовсе душу высосать могут. Тяжко придавленная негаданно постигшей её бедой, Ждана окаменела… Свет солнца померк, вокруг девушки воздвиглась прозрачная, но непробиваемая стена, отгородившая её от тёплого и родного мира живых – стена отчаяния. Теперь день ото дня она будет бледнеть и чахнуть, сердце ей будет сосать неистребимая, потусторонняя тоска, влекущая в лес, к этому проклятому колодцу. А потом лунной ночью она со стенанием и плачем придёт сюда и кинется в воду. Кожа её покроется такой же, как у водяницы, мертвенной зеленью, волосы выцветут и станут водорослеподобными, во рту вырастут рыбьи зубы, а руки будут тянуться к живым людям, чтобы утащить зазевавшихся на дно…


Нет, нет!… Не бывать этому! Разбив оковы оцепенения, Ждана запустила пальцы в каменную крошку возле колодца, набрала горсть камушков и принялась с остервенением швырять в воду.


«Выходи! – кричала она водянице. – Вернись, отдай кольцо! Оно не твоё!»


Вода с бульканьем глотала камушки, но ничто в глубине не шелохнулось. На все крики и требования Жданы она отвечала ледяным непреклонным молчанием. Мир вокруг не изменился: солнце светило, горные вершины сияли бесстрастной белизной, в лесу перекликались птицы… Никому не было дела до горя Жданы. На траве стояло лукошко с голубикой. К чему оно теперь? Утратив кольцо, девушка даже не знала, как попасть домой. Привыкнув перемещаться с его помощью, она не утруждала себя запоминанием настоящей, пешей дороги. В какой стороне дом? Беспомощно озираясь, Ждана не могла понять… Отчаяние отняло у неё все силы и принудило сесть. Обхватив руками колени, она уткнулась в них лбом и заплакала.


Тёплый ветер, налетев, принёс вдруг с собой светлый, окрыляюще-ласковый голос:


«Отчего плачешь, девица? Что у тебя стряслось? Обидел кто-то?»


Встрепенувшись, Ждана подняла голову и увидела в десяти шагах от себя рослую незнакомку. Широкие вышитые рукава её белой рубашки трепал ветерок, талию туго охватывал чёрный с красным узором кушак, а на ногах были рыбацкие сапоги до середины бедра, для надёжности сверху донизу обвязанные вперехлёст кожаными ремешками. А глаза… Васильковая песня понеслась с бубенцами вокруг Жданы, когда она в них взглянула. Подбитой птицей упало в душу и затрепетало узнавание… Давнишний сон вышел из-за сосновых стволов, ласково бросив наземь горсть ржаных зёрен, из которых спелым золотом проросли эти русые кудри. Крупными, могучими волнами они лежали на сильных плечах, схваченные вокруг головы простым плетёным шнурком, и только спереди, от лба, тянулась серебристая прядь.


Вот этими глазами Ждана и бредила во сне и наяву, когда тряслась в колымаге на смотрины в Лебедынев. Этот оттенок голубого – не яркий и холодно-лазурный, как у Млады, а щемяще-барвинковый, будто приглушённый лёгкой сизой дымкой летних сумерек – она и видела в своих грёзах. И кудри были именно такими – скорее, русыми, чем чёрными, но тот обморок сбил Ждану с толку… Да и обморок ли это был? Просто сильное головокружение, а полностью сознание, насколько ей помнилось, она не теряла. А сейчас её накрыла светлая звенящая завеса, сотканная из слепящих лучей солнца, птичьего посвиста и ржаного золота волос с серебряным звоном седины…


…Из которой её вынули, как ребёнка из пелёнок, сильные руки, умывшие её холодной водой.


«Головку тебе, что ль, напекло? – заботливо обнял её голос, от звука которого на Ждану будто веяло тёплым ветром. – Заблудилась? Или испугалась чего?»


Холодящая влага освежила лоб и щёки Жданы. Остатки звенящей пелены сползали в траву, к упирающемуся в землю колену незнакомки. Какое прекрасное лицо склонилось над ней… Осиянное мудрым и животворным светом Лалады, ясное, полное мягкой силы, золотисто-тёплой и успокаивающей.


«Ну, что ты? – ласково усмехнулась прекрасная незнакомка. – Язык проглотила? Ты говорить умеешь вообще? Не бойся, я не разбойница и тебя не обижу. Зовут меня Ясна, а служу я в дружине княгини Лесияры, которая тут, на озере, рыбачит. Гридинка [28]я её».


У Жданы не сразу получилось найти слова. Вернее, они лежали у неё в голове бестолковой грудой, а она отчего-то забыла, как их связывать между собой.


«Я… У меня… кольцо украли», – спотыкаясь, пробормотала она.


«Вот оно что! – посерьёзнела Ясна. – И когда это случилось?»


«Только что… – Ждана кивнула в сторону колодца. – Вон оттуда… водяница выплыла и меня за руку схватила. А на руке кольцо было… чудесное. Теперь я не знаю, в какую сторону идти, чтобы попасть домой. А водяница из меня через то кольцо душу высосет».


«Хм… Так ты – невеста, – улыбнулась Ясна. – Как тебя зовут и кто твоя наречённая избранница?»


«Млада, дочь Твердяны Черносмолы, – ответила девушка. – А зовут меня Ждана… Я дочь Ярмолы Кречета, посадника в Свирославце».


Произнеся имя черноволосой женщины-кошки, она растерялась. Ещё вчера оно сладко отягощало её сердце, как наливное яблоко, а теперь вдруг сорвалось с ветки, и сердце, став легче пуха, полетело в тревожно звенящую заоблачную высь. Ещё совсем недавно имя Млады сияло в её душе, но теперь его заслонили собой глаза, которые Ждана видела во сне – те самые, единственно нужные ей на всём свете. Вот же они, вот!… Земля ухнула из-под неё, и Ждана словно повисла в холодной пустоте, а в горле застрял горький ком: неужели она так ошиблась?


«Попробуем помочь твоей беде, – проговорила между тем Ясна. – Надо только выманить эту водяницу и попросить вернуть кольцо взамен на что-нибудь другое. Есть у меня одно ожерелье, которое уже много лет никто не носит. Его без вреда можно подарить этой проказнице. Ты посиди тут, я быстро обернусь».


С этими словами она исчезла – только пространство колыхнулось.


Оставшись одна, Ждана схватилась за голову. Ослепительной вспышкой её накрыло осознание: вот что означали слова Твердяны, которым она так упрямо не хотела верить. Неужели родительница Млады оказалась права? Если так, то всё становилось на свои места, но… какая ошибка! Горькая и леденящая. Ведь Крылинка уже пересчитала все подушки и перины в будущем приданом, а мать с отцом готовились в листопаде приехать на свадьбу…


Ясна вернулась. Снова перед Жданой предстали глаза цвета летних сумерек, а её сердце провалилось в ржаное тепло волос. Склонившись над зловещим колодезным отверстием, княжеская дружинница усмехнулась:


«Ну, будем водяницу задабривать».


Присев у колодца, она заглянула туда и, сложив губы дудочкой, издала чудной курлычущий звук, похожий то ли на птичий свист, то ли на голос неведомого зверя… В её руке, покачиваясь, сверкало прекрасное ожерелье с синими камнями-капельками. Словно твёрдые слёзы земли, они грустно блестели над водой, а стоили, наверное, дороже целого дворца.


«Девица-водяница, покажись», – позвала Ясна и снова издала смешное курлыканье.


Ждана осторожно, со страхом подобралась ближе и заглянула. И вздрогнула, снова увидев знакомое пучеглазое лицо с мелкими зубами. «Бу-у-уль?» – раздалось вопросительно.


«Прости, что тебя среди дня разбудили, – сказала Ясна. – Ты не видела ли колечка, которое сейчас обронили в воду?»


Водяница моргнула выпуклыми глазами, по-рыбьи открыла рот и заглотила воду, а Ждана удивилась: она была уверена, что это существо намеренно стащило с её руки кольцо, а Ясна ни в чём таком его не обвиняла.


«Будь так добра, верни его нам! – учтиво попросила княжеская дружинница. – Видишь, какое ожерелье? Можешь взять его взамен колечка».


Прозрачно-водянистые глаза зеленокожей девы сверкнули алчным огнём, бескровная рука высунулась из воды, протягивая когтистые пальцы к дорогому украшению. Ясна с улыбкой подняла его выше.


«Э, нет. Сперва колечко. Не бойся, не обману».


«Бу-у-уль», – ответила водяница, втянула руку в воду и задумалась. Через несколько мгновений её рука снова высунулась, сжатая в кулак.


«Вот и славно, – одобрительно кивнула Ясна. – Давай сюда».


Кулак водяницы нерешительно, с опаской разжался, и на раскрытой ладони обрадованная Ждана увидела своё кольцо. Обмен прошёл благополучно: водяница получила баснословно дорогой подарок и скрылась в глубине, а девушка с облегчением надела кольцо на палец.


«Девицы везде одинаково любят украшения, – хмыкнула Ясна. – Что на суше, что в воде».


«Спасибо, госпожа, – пробормотала Ждана. – Ты мою душу спасла… Если б не ты, затянула бы водяница меня к себе…»


«Ты как её разбудить умудрилась?» – с усмешкой спросила Ясна.


Пришлось Ждане признаться в своём легкомысленном развлечении, приведшем к таким последствиям. Вероятно, по её лицу и пылающим малиновым жаром ушам было уже и так видно, что урок на всю жизнь она извлекла незабываемый, а потому читать ей нравоучения Ясна не стала. Ждана, устыжённая, не знала, что и сказать. Ради возвращения её кольца Ясне пришлось отдать такое сокровище!


«Госпожа… Я тебе теперь до конца жизни должна, – выговорила она. – У меня родители не бедные, но обременять их этим долгом я не хочу. Скажи, как я могу с тобой расплатиться? Всё, что у меня есть – это приданое…»


Её слова оборвал палец Ясны, властно и ласково прижавший ей губы. Невыносимо родные глаза солнечно улыбнулись.


«Никаких долгов. Я не обеднею, не беспокойся. Разреши только помочь тебе до конца заполнить это лукошко ягодами… Но не подумай ничего дурного и за свою девичью честь не бойся».


Разве могла Ждана отказать? Под этим взглядом её душа звенела золотой струной, а за спиной словно раскинулись два сильных крыла. Горько-сладкая ягода улыбки заалела на губах, а лес вознёс к небу песню. Каждая строчка этой песни была написана кровью её сердца, каждое слово горчило смолой и пахло мёдом. Был в этой песне полёт над величественно-холодной белизной вершин и радостный бег по привольному разноцветью горного луга, тихая грусть осеннего леса и кружевное колдовство зимы. В какую бы сторону ни кинулась смятенная душа Жданы, везде её ждала терпкость ромашковых объятий и холодящая свобода небес. Будь то тихий стон, смех, песня или крик – всеядное эхо всё подхватывало и рассыпало по полям… А Ждане хотелось и кричать, и стонать, и петь, и смеяться: вот такой волшебный сбор заварил и дал ей выпить этот день в конце лета. И ядовито-горький, и головокружительно сладкий, и пьянящий…


Их пальцы встретились на одном ягодном кустике. Старые сосны молчаливо и грустно улыбались, близорукие горные вершины пытались что-то прочитать на облачных страницах, и не было на всём свете украшения лучше, чем этот простой шнурок на лбу Ясны. Глядя ей в лицо, Ждана вдыхала ветер. В самой глубокой и сырой темнице эти глаза заменили бы ей небо и солнце, в самой мертвенной тишине этот голос спас бы её от одинокого сумасшествия. И вдруг…


«Государыня! Насилу нашли тебя… Всё уж давно готово, стынет! Тебя только и ждём!»


Синие бусины ягод просыпались на траву из накренившегося лукошка: Ждана вскочила. Напугавшая её женщина-кошка с круглой, ровно подстриженной шапочкой прямых льняных волос с поклоном отступила, а княгиня, поймав руку Жданы, ласково удержала её.


«Прости, обманула я тебя, – проговорила она с лукавой улыбкой в уголках глаз и губ. – Но это я не из злого умысла сделала, а чтоб тебя не смущать… И ты, Ясна, прости, что присвоила на время твоё имя».


Настоящая Ясна, рослая и длинноногая, в точно таких же рыбацких сапогах, ещё раз поклонилась. Лицо её осталось непроницаемо-почтительным, но Ждане почудилось, будто её свежие розовые губы тронула тень усмешки.


Будто вытянутая вдоль спины кнутом, девушка без раздумий открыла кольцом проход и оказалась в их с Младой доме-заставе. Опустившись на ступеньки, ведущие на деревянную площадку, она измученно прислонилась к перилам. Её нутро горело, точно насаженное на вертел и поджаренное на углях… Государыня! Напрасным оказалось предупреждение Млады: Ждане даже в голову не пришло, что под простой рыбацкой одеждой могла скрываться сама правительница женщин-кошек, княгиня Лесияра. Отчаянно впечатав затылок в балясины перил, Ждана закусила губы и застонала. Не могла она поцеловать эти самые нужные на свете глаза и сказать их обладательнице: «Ты моя…» Уже много лет сердце и рука княгини принадлежали её законной супруге.


Сосны скорбно молчали, песня птиц разносилась по лесу грустным, гулко-серебряным эхом, а едкие слёзы проложили на щеках девушки жгучие дорожки. Что же за шутки шутило со Жданой её сердце? Как его, дремучее и мятежное, понять, как истолковать его странные и глупые порывы? Похоже, оно завлекло её на ложную и безнадёжную тропу… Ждана ожесточённо вытерла мокрые щёки и подставила их добрым, утешительным ладоням ветерка. Нет, нельзя из-за какого-то сиюминутного бзика рушить будущее. Синица в руках – гораздо теплее, ближе и надёжнее самого прекрасного, изящного и благородного журавля в поднебесной выси. Надо вырвать эту блажь, пока она не пустила глубоких корней. Нельзя верить сердцу, непостоянному и летучему, как прапорица [29]: если следовать его капризному зову, можно зайти в такие дебри, из которых и не вывернуть потом на прямой путь…


Ждана поднялась на ноги трагически-бледная, с решительно сжатыми губами, мокрыми и солёными от слёз. Приметив, что забыла в лесу лукошко с ягодами, досадливо сморщилась – но не более того. Не до ягод было. Более важным делом сейчас стало распутывание клубка чувств и приведение в порядок мыслей. Хотела она взяться за шитьё, да вспомнила, что в мятежном расположении духа нельзя даже брать иглу в руки. Успокоиться не получалось, Ждана металась по дому. Вымела полы, поставила тесто… А потом хищным хорем пронырнула мысль: а что после свадьбы? То же самое. Целыми днями Млада будет пропадать в дозорах, а она – стряпать, мыть, стирать, шить, бродить по лесу, собирая ягоды с грибами. Потом начнёт расти живот… Если удастся уговорить Младу взять помощницу по хозяйству – хорошо, а нет – придётся самой корячиться с пузом. Первенца по обычаю выкармливала кошка, чтоб девочка выросла дочерью Лалады. Значит, придётся Младе на время кормления забыть о службе и оставаться дома, с семьёй… Не станет же она таскать грудное дитя с собой в дозор! Ждане даже захотелось поскорее забеременеть и родить, чтобы Млада больше бывала с ней…


Незаметно для девушки эти будничные, простые и приземлённые мысли о будущем успокоили её. Сердце как будто встало на место, а внезапная одержимость глазами цвета летних сумерек стала казаться не более чем нелепой случайностью, едва не разрушившей всё то, что они с Младой начали вместе строить. Довольная тем, как скоро ей удалось укротить поднявшуюся было в душе бурю, Ждана повеселела. Очистив себя от дурных мыслей, она погрузилась в музыку ниток и иглы и принялась волшебством Лалады вплетать птичьи голоса в вышиваемый узор.


Внезапный стук в дверь разбил сосредоточенность. Уколовшись, Ждана сморщилась и сунула палец в рот… Внутри натянулась тревожная струнка: кого могло принести сюда? Единственными гостями в этой глуши были белки-воровки, привыкшие к человеческому соседству и осмелевшие до наглости. Значит, кто-то чужой. Неслышными шагами Ждана проскользнула по лестнице вниз, умудрившись не скрипнуть ни одной доской, подкралась к двери и прислушалась.


«Не бойся, девица, – раздалось вдруг. – Я – Ясна, послана от княгини к тебе, чтоб вернуть лукошко, которое ты забыла».


Девушка вздрогнула и отпрянула. Внятный, мягкий и вкрадчивый голос прозвучал у самого уха так отчётливо, словно и не было между ней и гостьей глухой преграды в виде двери. Довольно высокий и медово-светлый, он ласкал слух, и Ждана, преодолев недоверие, всё же приотворила дверь и глянула в щель. И тут же наткнулась на взгляд перламутрово-серых больших глаз женщины-кошки с льняной шапочкой волос – той самой дружинницы, чьим именем назвалась Лесияра. Несколько мгновений они смотрели друг на друга через щель, потом Ждана робко открыла дверь пошире. У ног Ясны стояли две корзины: одна – забытое лукошко с голубикой, а во вторую, огромную, еле уместился с подвёрнутым хвостом двухпудовый озёрный осётр. Заметив вопросительный взгляд Жданы, Ясна сказала:


«Это подарок тебе».


Ждана шагнула за порог, поражённая размерами рыбины… Жарить – не пережарить, печь – не перепечь! Но едва ноги девушки ступили на доски площадки перед домом, как из-за двери к ней шагнула княгиня – в тёмно-красном суконном плаще, застёгнутом золотой пряжкой с жемчугом. Завладев руками Жданы и тепло их сжав, Лесияра проговорила:


«Ждана, прости меня за обман… Ты так спешила, что забыла свои ягоды».


Небо, спрятавшееся от смущения за полог туч, дышало на землю порывистым ветром, трепля волосы княгини и полы её плаща. Следовало отнять руки, высвободить их из нежного пожатия, но Ждана была не в силах… Застыв столбом, она беспомощно смотрела в ясное, одухотворённое лицо княгини и понимала: нет, никуда не деться ей от этих глаз – мудрых, ласковых, спокойных. Даже если она убежит от них на край света, они всё равно будут вечно заглядывать ей в душу. Их взгляд гладил ей сердце, как тёплая ладонь, от него Ждане становилось и страшно, и горько, и радостно.


«Мне не за что прощать тебя, государыня, – пробормотала она. – Я могу только благодарить за оказанную мне честь…»


Что слова? Пустые звуки, опавшие листья, жалкие и мёртвые. Они не способны передать всей красоты и величественной тишины горного восхода, с которым Ждане хотелось бы сравнить улыбку княгини. Этот свет, царственно-гордый и вместе с тем сердечный и щедрый, согревающий всё, вплоть до самой мелкой травинки, лился из глаз Лесияры, навеки покоряя каждого, на кого падал её взгляд.


«Прошу, не откажись принять мой небольшой дар, – сказала княгиня, кивая в сторону великолепного осетра. – Я сама добыла этого красавца… Богатый сегодня улов выдался, хочу поделиться им с тобой».


Расшумевшийся в соснах ветер холодил сердце Жданы, пронзённое нежной болью. Гордость, чопорная старуха, призывала отвергнуть подарок, но душа была иного мнения.


«Спасибо, государыня… Щедр твой дар!» – почтительно склонила голову Ждана.


Лесияра взглянула на свою дружинницу, и та выпрямилась, готовая выслушать распоряжение.


«Занеси рыбу в дом, Ясна, – сказала княгиня. – Да выпотроши сразу, чтоб хозяйке с требухой не возиться и ручек не пачкать».


Руки Жданы всё ещё находились в ласковом, невыносимо сладком и тёплом плену, из которого она не могла, да и не хотела освободиться. Следовало проводить Ясну в кухню, но княгиня не отпускала Ждану, с улыбкой заглядывая в глаза. В итоге княжеская дружинница с осетром под мышкой нырнула в дом, а девушка засмеялась, залившись смущённым жарким румянцем. Правительница дочерей Лалады засмеялась тоже… Это вызвало под рёбрами девушки щекотное эхо, и она, отворачивая пылающее лицо, покатывалась, фыркала и хихикала без остановки. Глядя на неё, Лесияра развеселилась ещё пуще. Пытаясь заглянуть Ждане в лицо, она искрящимся и переливающимся смешинками голосом спрашивала:


«Чего? Ну, чего ты? Что потешаешься? Смешно тебе надо мною, да?»


Ждана и сама не знала, что тут такого забавного, но остановиться не могла, как бы глупо это ни смотрелось со стороны. Но умолкнуть всё же пришлось – когда губы княгини обожгли её щёку поцелуем. Будто ледяной водой окаченная, Ждана ахнула и круто повернулась к ней спиной, закрыв пальцами лицо, от которого с холодком отливала кровь…


Может быть, Ясна, вышедшая из дома, чтобы выкинуть требуху, что-нибудь и подумала, только Ждане было не до того. Княгиня тоже хранила подозрительное молчание.


«Хозяюшка, лопатку бы, – обратилась Ясна к девушке, держа в руках миску с рыбьими внутренностями. – Прикопать всё это дело…»


Ждана кивнула в сторону заднего двора.


«Там… в сарайчике».


«Ага».


После того как всё было сделано, Ждана наконец опомнилась – пригласила княгиню и Ясну в дом, чинно подала последней воду для мытья рук и полотенце. Лесияра, взявшись за край полотенца, чтоб лучше рассмотреть, с улыбкой любовалась вышитым узором.


«Славная ты рукодельница», – похвалила она.


Выпотрошенный осётр лежал, вытянувшись на весь стол – княжеская рыба, ничего не скажешь… Если такого запечь целиком – дюжину гостей можно накормить, если не больше. Кстати, о гостях: у Жданы даже попотчевать их оказалось нечем, кроме мёда на ягодах, сделанного ею собственноручно.


«Уж простите, обед я ещё не готовила», – смущённо объяснила она, поднося княгине и её дружиннице по чарке напитка.


В это время в дом вошла Млада со связкой сёмги – четырьмя крупными рыбинами, нанизанными на верёвку. Она весьма часто заходила домой среди дня с какой-нибудь свежей добычей, чтобы Ждане было что приготовить на ужин. Увидев столь высокую гостью, она на мгновение замерла, а потом низко поклонилась и поприветствовала – впрочем, с надлежащим достоинством и без показного раболепия. Княгиня ответила небольшим наклоном головы и приветливой улыбкой.


«И тебе доброго дня, Млада. Я твою родительницу, Твердяну, хорошо знаю и очень уважаю… Нет ей равных среди мастеров».


«Благодарю, государыня… Но чем же мы обязаны такой честью?» – спросила Млада, бросая вопросительный взгляд также и на Ждану.


Поймав этот взгляд, княгиня отвечала с улыбкой:


«Думаю, это наилучшим образом объяснит твоя прекрасная невеста».


Ждане, помертвевшей под взглядом Млады, оставалось только усилием воли спрятать как можно глубже тот свет, которым её душу зажгли глаза цвета летних сумерек, заковать своё сердце в железный панцирь и, изобразив на лице подобие смущённой улыбки, рассказать, как было дело. Она поведала о том, как чуть не потеряла волшебное кольцо и как Лесияра достала его, как она забыла лукошко с ягодами, и как княгиня любезно вернула его, присовокупив к нему ещё и подарок – красавца-осетра. Млада по достоинству оценила княжеский дар:


«О, вот это рыба! Государыня, вот уж воистину – нет в Белых горах ловца искуснее, чем ты! Но такой дар мы не можем принять, если ты не соизволишь сама разделить его с нами. Не откажись отужинать у нас сегодня, не побрезгуй скромным приглашением».


Глаза цвета летних сумерек неотрывно смотрели на Ждану с задумчивой лаской и восхищением. Губы девушки оставались скромно сомкнутыми в любезной полуулыбке, но сердце в груди то падало умершей в полёте птицей, то, встрепенувшись, принималось стучать, как копыта загнанного оленя. Оно продолжало биться с всаженным в него клинком отчаяния, хотя уже давно должно было остановиться и погибнуть под взглядом глаз-мучителей.


«С радостью принимаю приглашение», – сказала княгиня, вскидывая подбородок.


Пропадать, так пропадать, – стукнуло умирающее сердце Жданы. Принимая вызов, она с обречённым спокойствием сказала:


«Государыня, я своими руками запеку этого осетра и подам на стол. Только приходи не в этот дом: он тесен и не приспособлен для приёма гостей. Пожалуй к нам в Кузнечное, в дом мастера Твердяны».


«Как скажешь, прекрасная хозяйка, – улыбнулась Лесияра, блеснув глазами. – Ну что ж, мне пора… Но не прощаюсь надолго. Увидимся вечером».


Ждана склонилась вслед уходящей княгине, а её сердце алым камушком выпало из груди и покатилось по следам стройных ног правительницы женщин-кошек. Искало оно для себя достойного места в княжеской короне, среди земных звёзд, добытых в богатых недрах Белых гор, да вот только самое главное, центральное место было уже занято.


Мраморной статуей она стояла под взглядом Млады. Бросив связку сёмги на стол рядом с осетром, черноволосая женщина-кошка подошла к девушке вплотную, и Ждана зажмурилась и содрогнулась, точно от невидимой пощёчины.


«Что же ты так дрожишь, лада моя? – послышался негромкий и усталый голос. – Будто боишься, что я тебя ударю… Но ты ни в чём не повинна».


Щёку Жданы обожгло прикосновение пальцев.


«Что ж, сумела завлечь к нам княгиню – сумей и достойно её употчевать, – сказала Млада. – Чтобы я не краснела за свою будущую жену».


Поцелуй был крепче и больнее укуса. Ждана безропотно вынесла это клыкастое терзание, а едва дверь за Младой закрылась, прижала дрожащие пальцы к вспухшим губам и осела на лавку. Свадьбе – быть, твёрдо решила она. Всё будет так, как они договорились, она не сойдёт с намеченной тропинки ни на шаг в сторону. Твердяна ошиблась, судьба Жданы – здесь, в Белых горах.


От известия о том, что вечером к ним придёт сама княгиня Лесияра, матушка Крылинка в ужасе схватилась за голову. Вот уж беда так беда! Чтобы достойно приготовиться к такому приёму и не ударить в грязь лицом, нужна была по меньшей мере седмица, считала она.


«Матушка, – прокряхтела Ждана, шатавшаяся под тяжестью осетриной туши, – матушка, да не причитай! Я тебе обещаю, в грязь лицом мы не ударим, а сейчас… скорее помоги, а то уроню!»


Заохав, Крылинка подхватила тяжёлую рыбину с другой стороны, и они вдвоём оттащили её на кухню. На подмогу примчались Рагна с Зорицей, и кухонная работа закипела. Сёмга пригодилась: её пустили на набивку осетриного брюха – вкупе с луком, яйцами, морковью и грибами, а голубика пошла на украшение. Блюдо получилось таким, что не стыдно и к княжескому столу подать. Успели они наготовить и прочих разносолов. Ждана и Рагна с Зорицей ещё трудились в поте лица, когда Крылинка, по-прежнему ворча и сокрушаясь, что от такой спешки выйдет один позор и посмешище, отправилась на поиски музыкантов для услаждения слуха гостей. Сестрички-близнецы по её поручению побежали в кузню, чтоб предупредить Твердяну с Гораной. Ради такого случая им следовало прийти с работы пораньше, дабы предстать перед гостями в надлежащем виде.


Когда Ждана ненадолго вышла с пышущей жаром кухни в сад, чтоб глотнуть свежего воздуха, силы внезапно оставили её. Ухватившись за яблоню, она поникла, пытаясь справиться с головокружением. У неё было такое чувство, словно она участвовала в подготовке собственной казни, а точнее, казни своего сердца, приговор которому был уже вынесен.


«Ну как, всё у вас готово?» – послышалось вдруг.


По дорожке к дому шла Млада с ромашкой, зажатой в насмешливо улыбающихся губах. Сорвав с ветки яблоко, она с хрустом надкусила его белыми зубами – сок так и брызнул из румяного плода. Ждана долго смотрела на неё, измученно навалившись на яблоню, не в силах что-либо ответить. С тихим шелестом падали первые жёлтые листья, а её приговорённое сердце ползало, переворачивая их и пытаясь прочесть хоть какой-то смысл происходящего…


«Уморилась? – спросила Млада сочувственно, дотрагиваясь до волос Жданы. – Ну, а чего ты ожидала? Княгиня – не муха, рукой не отмахнёшься».


«Зачем ты её пригласила?» – прошелестели губы девушки.


Млада не ответила, только погладила косу Жданы и неторопливой походкой прошла в дом, жуя яблоко. Девушка осталась в саду обнимать дерево и, прислонившись лбом к старому шершавому стволу, мысленно просить: «Яблонька, помоги… Дай сил справиться».


Тяжёлый грохот сапог по дорожке заставил её вновь поднять голову: к дому шли Твердяна с Гораной – в серых от сажи рабочих рубашках, с чумазыми от копоти лицами и в мрачных чёрных шапках, надвинутых на глаза. Виски и затылки обеих темнели от чуть приметной щетины.


«Жданка! – воскликнула Горана, подходя. – Мои шалыхвостки прибежали и давай наперебой кричать, что у нас сегодня на ужине будет княгиня. Мы не поняли ничего… Это что, правда?»


«Правда, – проронила девушка. – Млада её пригласила».


«Вот так дела! – присвистнула Горана. – Что, прямо сегодня?»


Ждана устало кивнула.


«А чего спешка-то такая? – продолжала удивлённо расспрашивать Горана. – Кто ж так делает? Это соседей можно к вечеру в гости покликать, а княгиня… Ёлки зелёные! Хоть бы через седмицу позвали, что ли… Или дня за три самое меньшее!»


От взгляда Твердяны сердце Жданы тоскливо бухнуло, слова о судьбе листопадом зашуршали в ушах. Глава семьи, не сказав ни слова, даже не поздоровавшись со Жданой, вразвалочку прошагала мимо – сразу в дом, не задержавшись около яблони ни на миг. Горана, не будучи такой неисправимо суровой молчуньей, как родительница, ласково ущипнула Ждану за щёку и спросила:


«А ты чего такая смурная да бледная, а?»


Ждана выдавила измученную улыбку и ответила:


«Притомилась на кухне…»


Горана лукаво прищурилась.


«Нда? А вы с Младой, часом, не того?… Не набедокурили прежде свадьбы?»


У Жданы ёкнуло в животе. Нет, беременной она быть не могла – с чего бы? Тягучая и липкая жидкость, которая наполняла рот Млады в момент наивысшего наслаждения, внутрь не попадала. Нет, исключено. Но лёгкий холодок всё-таки пробежал по спине.


«Ждана! – послышался крик из окна кухни. – Ты куда пропала? У нас с Зорькой не десять глаз и рук! Поставила пироги в печь – так будь добра за ними следить!»


«О, слышу сладкий голос моей ненаглядной, – усмехнулась Горана. И крикнула: – Рагна, ласточка моя! Баньку нам истопи, а?»


«Ага, делать мне больше нечего! – раздался ответ. – И без того полны руки забот! Млада с Жданой учудили – княгиню на ужин сегодня позвали, а нам отдуваться у печки! Ничего, сами растопите!»


Горана, подмигнув Ждане, нахмурила брови и с нарочитой строгостью воскликнула:


«Ты как с супругой разговариваешь? Подумаешь, пироги у неё… А ты попробуй, кувалдой пудовой целый день помахай! Да горн пораздувай – вот где жарко-то!… Печке вашей и не снилось! А ну, давай, баню топи! А то придёт княгиня – а мы в таком виде!»


«Да етить-колотить! – зарычала Рагна в ответ. – Морда неумытая – не беда! А если такой гостье на стол подать нечего – вот это беда! А ну вас… в баню! Ждана! Жданка, растудыть твою через коромысло! Хватит там прохлаждаться… Заварили с Младой кашу – расхлёбывайте!»


«О, с виду – чисто голубка кроткая, а рыкает, что твоя медведица! – засмеялась Горана. – До свадьбы-то тихая была, да нахваталась матушкиного обхождения! Ладно, пойду я баню топить… а то от вас не дождёшься».


Ждана вернулась в кухонное пекло. У Зорицы уже слезились глаза, но она брала из корзины крупные, с яблоко, луковицы – одну за другой, чистила и геройски крошила большим ножом. Рагна наградила Ждану негодующим взглядом, но бледный и грустный вид девушки встревожил её. Ей пришла в голову та же мысль, которую только что высказала её супруга:


«Ты чего квёлая? Доигрались? Вот, взбрело же в голову до свадьбы вместе жить… И чего тебе с нами не жилось? Нешто тебя тут кто обижал?»


«Нет, – поморщилась Ждана. – Не обижал… Долго объяснять. И не доигрались, это другое. Ладно, давай дело делать».


Рагна шевельнула вечно приподнятыми бровями, озадаченно качнув головой и прищёлкнув языком.


«Чудная ты, право слово…»


К возвращению домой Крылинки Твердяна с Гораной, уже вымывшиеся и успевшие привести свои головы в блестящий порядок, сдвигали в горнице столы. Млада была отправлена за свечами для украшения дома, а сестрички Светозара и Шумилка путались у всех под ногами, мешая. Бабушка ласковыми шлепками выгнала их в сад, а сама провела в дом шестерых соседок: только их ей и удалось за такое короткое время подрядить в качестве музыкантов. Дуда, волынка, трещотка и бубен, гусли и гудок – вот инструменты, которым предстояло вечером услаждать слух гостей.


«Хорошо будете играть, угодите гостям – будете и сыты, и пьяны», – посулила Крылинка.


Стемнело, но в горнице, озарённой четырьмя дюжинами свечей, было светло, почти как днём. Ждана ещё хлопотала на кухне и не успела переодеться, когда в доме послышались шаги и голоса… Сердце обречённо стукнуло и безошибочно подсказало: вот они, глаза-палачи – прибыли. Девушке даже казалось, что она узнаёт поступь Лесияры – впрочем, в этом могло быть виновато и её разыгравшееся, распалённое воображение, напряжённое, как тетива, и беспокойное, как гонимый ветром лист.


«Дорогая моя, – кинулась Ждана к Рагне. – Не одолжишь мне что-нибудь праздничное? У меня-то вся нарядная одёжа дома осталась, только к свадьбе родители привезут…»


«Ну, пойдём», – усмехнулась та.


Лесияра прибыла не одна, со своими дружинницами – рослыми и статными, как на подбор, красивыми воительницами. Твердяна встретила её с должными почестями и усадила за стол. Дружинницы также не были обижены: им отвели почётные места. Пока все ожидали главное блюдо, осетра, Млада поведала родительнице о том, как княгиню занесло к ним в дом; в то время как она излагала историю с кольцом и подарком, Лесияра рассеянно кивала в подтверждение её слов, а сама исподволь осматривалась, словно ища кого-то взглядом…


***


И вот наконец осётр появился – украшенный сметаной, зеленью, овощами и ягодами. Девушки-работницы несли его на огромном блюде, а следом за ними шагала Ждана – в праздничной белой рубашке и вышитой бисером чёрной безрукавке, в чёрной юбке с полосатым передником и красных сафьяновых сапожках. Голову её украшала тесёмка-очелье с подвесками в виде красных и зелёных кисточек, а вокруг шеи в несколько рядов свернулись алые сердоликовые бусы. Скромно потупив взгляд, она отвесила низкий поклон гостям, а Крылинка сказала умилённо и гордо, похваляясь:


«Вот она, хозяюшка наша… Рыбищу эту сама пекла, старалась – для тебя, государыня!»


Наверно, ни от кого не укрылось, как вспыхнул взгляд княгини: точно синее утреннее небо озарилось рассветом. Она даже встала со своего места, и дружинницы не могли не последовать её примеру, а за ними и все остальные.


«Даже жалею, что у меня уже есть супруга, – проговорила Лесияра, поблёскивая лукавыми искорками в глубине глаз. – А то непременно увела бы у тебя твою несравненную невесту, Млада! Твоё счастье, что я храню верность своей половине… Я рада за вас».


Только сама Ждана знала, чего ей стоило так легко и изящно ступать, так скромно и спокойно держаться. Правительница женщин-кошек предстала перед нею уже не в простом рыбацком одеянии, а в богатом княжеском облачении и драгоценном венце, светлая и прекрасная, как Лалада. Не нужны были свечи: Лесияра сама сияла, как солнце.


Заиграла музыка – негромко и плавно, чтоб не заглушать голосов и не мешать беседе: соседки, отрабатывая свой кусок пирога, старались, как могли. Твердяна, выпив большую чару мёда, забыла свою обычную немногословность и умело поддерживала разговор с княгиней. Та расспрашивала её о делах кузни, и Твердяна охотно рассказывала. Младе не лез кусок в горло: она не сводила пристального взгляда со Жданы… Девушка поняла, к чему была вся эта затея с ужином. Млада хотела её испытать. Что ж, она выдержит испытание. Она докажет, что никакая мимолётная блажь не способна затмить в её душе то подлинное чувство, которое, как Ждана полагала, она испытывала к Младе.


Но как же ей было невыносимо горько, когда вожделенные глаза на неё не смотрели! Она и жаждала, и боялась их взгляда. Жаждала потому, что он падал на её сердце, как живительный дождь на иссушенную землю, а боялась, поскольку сердце было готово разорваться на десятки тысяч лёгких пушинок и улететь с ветром. Да и Млада смотрела… Проверяла. А ещё у Жданы в глазах плыла предсмертная дымка от слов Лесияры о верности супруге. Они вонзились в неё отравленной стрелой, и яд медленно убивал, стоял горечью в горле и заставлял кровь шуметь в ушах. Она почти не слышала и не понимала застольного разговора, изо всех сил стараясь не сойти с ума.


Гости ели с удовольствием. Особенно много похвал получил осётр, по кусочку которого досталось и музыкантам. Ждана должна была пылать румянцем от лестных слов, сказанных в её адрес, но её щёки заливала голубоватая бледность. Рагна толкнула её локтем в бок и прошипела:


«Чего ты сидишь, как на похоронах?»


Казнь сердца свершилась: княгиня бросила на Ждану обеспокоенный взгляд. И, как будто нарочно, Млада хлопнула в ладоши и велела музыкантам играть плясовую. Гости выпили достаточно хмельного, чтобы их потянуло выйти из-за стола и размяться, и вскоре к музыке присоединился дружный грохот каблуков о пол. Ждана с горечью и холодком по коже признала, как грозно хороша была Млада в пляске: её кудри вздрагивали и трепетали чёрным шёлковым пламенем, глаза остро блестели, ноги гибко выдавали коленца и впечатывались в пол так, что у одного сапога даже отлетел каблук. Засмеявшись, Млада пошла переобуваться, а развеселившаяся Рагна потащила Ждану плясать.


«Айда, айда! Чего зад зря отсиживать?!»


Близнецы дурашливо скакали тут же, вместе со взрослыми. Без особого стеснения и почтения они ласковыми котятами прильнули к Лесияре, и та с улыбкой подхватила их на руки и поцеловала.


«А это у нас кто?»


«Мои дочки, государыня, – ответила Горана, протягивая руки к девочкам. – Светозара и Шумилка… Проказницы, чтоб им!…»


Что-то сердито шепча, она унесла их, а в Ждану вместе с чаркой мёда влился какой-то погибельный жар. Казалось – вот-вот кровь хлынет горлом, и Ждана упадёт, как загнанная лошадь, но каблуки отстукивали по полу, как заведённые. Тряхнув косами, Ждана гикнула и пошла по широкому кругу, заставляя остальных посторониться. Она плясала, как в последний раз, резко отличаясь от лениво двигающихся, отяжелевших от сытости и хмеля гостей: её руки были лебедиными крыльями, а ноги несли её по кругу так мягко, что казалось, будто она плыла по воде. Взмах, разворот – и она заскользила в другую сторону, приковывая к себе восхищённые взгляды.


Пляшущие тем временем разбились на пары. Тут можно было увидеть Крылинку, плавно и важно, как большой корабль, ходившую вокруг своей супруги, которая отбивала дробь на месте и встряхивала косой; и Горану с Рагной, сцепившихся руками и весело кружившихся; и Зорицу с Ясной, чинных и обстоятельных, но державшихся несколько принуждённо, как на княжеском приёме – чужих друг другу… А на Ждану надвигалось солнце, ослепляя её: к ней приближалась княгиня. Перекинув через руку праздничный парчовый плащ с золотым узором, чтобы не путался в ногах, Лесияра плясала изящно, но с удалью и страстью – только роскошно расшитые сапоги с кисточками мелькали. Давно уже казнённое сердце Жданы встрепенулось и воскресло в груди, словно наполненной расплавленным металлом, и она с надломленной, умирающей нежностью улыбнулась… Завтра Лесияры здесь уже не будет, и жизнь потечёт по-старому, а потом Ждана выйдет «замуж» за Младу, родит ребёнка, а этот вечер, потускневший и далёкий, будет покачиваться на волнах памяти, как отражение звезды на воде.


Яхонтовым хлыстом её ударил взгляд чернокудрой женщины-кошки. Млада, в новых сапогах со скрипом, сменила княгиню, и Ждана подарила улыбку и ей – спокойную и ясную. Она не чувствовала за собой вины. Это была победа – полынно-горькая, пронизанная серебристыми нитями печали, но твёрдая.


Гости начали уставать и понемногу возвращаться на свои места. Но музыка играла, и самые выносливые ещё отплясывали – правда, иногда уходя за стол для передышки. Ждана же не давала себе роздыху совсем. Подкрепив силы чаркой хмельного, она снова и снова предавалась раскалённому безумию танца. Сердца уже не было: в груди девушки пылал пожар, бок терзало что-то колючее, но ноги ещё несли её в мелькающей разноцветной круговерти. Пламя свечей, сытые лица, кружки с пивом и чарки с мёдом, распластанный на куски и уже наполовину съеденный осётр посреди стола…


«Ждана, отдохни», – с беспокойством легла ей на плечо рука Млады.


Девушка только широко улыбнулась ей, сверкнув хмельным безумием в глазах. Она не собиралась останавливаться: умереть в танце – чем не красивый конец? Кажется, она шагнула за грань разумного, но там оказалось не так уж страшно. Лишь немного больно в груди…


…В приоткрытое окно струилась прохладная ночь. Колышущимся призраком золотилось пламя свечи, из сада щемяще пахло близкой осенью. Сухая лапа жажды мяла горло Жданы, в голове тихо звенела боль, а на краю постели голубовато поблёскивали вороные кудри… Сидя на полу возле лежанки, Млада склонилась на край перины, уронив голову на руки, и как будто дремала. Откуда-то издалека доносились голоса: видимо, гости ещё не разошлись.


Что же она наделала… Что учудила! Как она могла быть такой глупой… Что ей княгиня? Журавль в небе. А кто сейчас преданно сидит у её постели? Не Лесияра – Млада. Слёзы навернулись на глаза Жданы – колкие, горько-солёные, покаянные. Приподняв руку, она вплела пальцы в чёрные кудри.


«Млада… Прости меня».


Синие глаза открылись и улыбнулись ей грустно и ласково.


«Лада моя… Ну что же ты так… Я ведь говорила тебе, что отдохнуть пора…»


Приподнявшись на локте, Ждана обняла Младу за шею, прильнула щекой к её лицу. Слёзы щекотали ей губы, а сердце… Оно никуда не делось, просто одиноко спряталось в углу сада, на кучке опавших листьев, потому что ему не нашлось места в княжеской короне. Ну, может, и к лучшему.


В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Рагны.


«Ну, оклемалась, голубка? А то государыня беспокоится…»


Сердце Жданы чуть вздрогнуло, но присутствие Млады его успокаивало, надёжно окутывая теплом.


«Оклемалась, только уже не выйдет к столу, – ответила за неё чернокудрая женщина-кошка. – Она спать будет».


Ждана не стала протестовать. Лучше закончить всё именно так…


Гости покинули дом далеко за полночь. Хоть Млада и сказала, что Ждана легла спать, девушка не сомкнула глаз ни на минуту. По звуку шагов она догадалась, что княгиня уходит, и всё-таки встала с постели, чтобы тайком прильнуть к окошку. «Пощади», – стонало несчастное сердце, но она всмотрелась в ночной мрак, рассеиваемый светом из открытой двери. Высокие, статные фигуры дружинниц рассредоточились по двору, а следом вышла Лесияра, поблёскивая золотыми узорами на плаще и драгоценными камнями в венце. За ней порог перешагнула Твердяна, сверкая выбритым до голубизны черепом, в сопровождении Крылинки в крупных бусах, лежавших на груди ровно, как на подносе. Последней показалась девушка-работница, державшая свечу. Пока они прощались и раскланивались, Ждана пожирала взглядом лицо княгини, словно стараясь запечатлеть в памяти каждую его чёрточку. Лесияра любезно улыбалась хозяевам, но Ждане померещилась тень грусти в изгибе её бровей. Может, это оттого, что Ждана не вышла даже попрощаться? Глупое сердце… Надеяться ему не запретишь.


***


Но Ждана попыталась запретить. Возбуждая в себе нежность к Младе, мечты о дымчато-голубых глазах она гнала прочь. Бред и блажь, которая чуть всё не разрушила – вот так она окрестила приключившуюся с ней беду.


Днём, за обыденными хлопотами, ей удавалось не думать о княгине. И неважно, что трава ещё хранила память о примявших её ногах Лесияры, что сосны шептали её имя, что цвет вечернего неба до сладкой боли и крылатой тоски напоминал о её глазах. Глупость, бзик. Но однажды, закрыв глаза в постели, Ждана открыла их на берегу озера. Тихое солнечное утро встретило её приветливыми голосами птиц, золотым танцующим узором света под кронами сосен и нестерпимым блеском водной глади. А на мелководье, забредя едва ли не по пояс, удила рыбу княгиня.


Чтобы не разбить это хрустальное чудо, Ждана тихо присела на нагретый солнцем камень и, затаив дыхание, стала наблюдать. Сначала Лесияра не замечала её, а когда увидела, почему-то не удивилась – будто так и надо. Ветерок колыхал русые волны её волос, целовал в седую прядь, трепал рукава рубашки…


Леска дёрнулась, и княгиня вытащила из воды крупную рыбину. Отправив её в корзину, она снова закинула удочку. Ждана открыла было рот, но Лесияра с улыбкой приложила палец к губам.


Ещё одна поклёвка – и вторая рыбина отправилась в корзину. Хотя нет: заглянув туда, Ждана увидела, что их уже четыре. Видимо, при поимке первых она просто не присутствовала.


На пяти рыбинах Лесияра решила остановиться. Смотав удочку, она вышла из воды, молчаливо согрела Ждану взглядом и стянула с ног высокие рыбацкие сапоги. На берегу потрескивал костерок; удивительно, но Ждана только сейчас его увидела. Вынув из чехла на бедре нож, княгиня принялась потрошить и чистить рыбу; обмыв её в озере, она порезала её на куски, посолила, нанизала на вертел и примостила над огнём – на двух ветках-рогатках, воткнутых в землю.


«Я скучаю по тебе, милая, – сказала она. – Думаю о тебе».


Они сидели рядом – обе босые, безмолвные. Ждана грелась в лучах этого чуда: княгиня, простая и такая родная, поворачивала вертел над огнём, жаря рыбу. Это было знакомо и правильно – так, как должно быть. И происходило это, как Ждане казалось, уже целую вечность. Много лет подряд они встречали восходы и провожали закаты, исцеляя одним взглядом все тревоги и печали друг друга; много вёсен они просыпались под пение птиц и благоухание сада, радуясь тому, что живы; бессчётное число раз их осыпал листопад, и они не уставали радоваться ему, как дети. Зимы не могли выстудить их сердец – половинок одного целого…


Чуду настал конец: Ждана проснулась. В окошко сочувственно заглядывала утренняя заря, под боком похрустывали духмяные травы, а ноги девушки, с которых ночью сползло одеяло, озябли. Сердце грустным комочком притаилось в груди и устало плакало: новый день… Ещё один день без Лесияры.


Она собрала Младе обед и проводила её в дозор. Та как будто ничего не заподозрила: Ждана с подчёркнутым пылом прильнула к её губам, нервно и крепко сомкнув вокруг её шеи объятия. Млада только и заметила с ласковой усмешкой:


«Ты чего дрожишь вся? Озябла, что ли?»


Утренняя предосенняя прохлада действительно сковала Ждану, когда они прощались перед домом. Печальная и пронзительная, она давила на плечи и заставляла ёжиться, и Ждана, прижавшись к груди Млады, прижмурила слипающиеся глаза. Получив несколько тёплых спасительных поцелуев в нос, губы и брови, она тихонько засмеялась и заурчала. Прочь все глупости и бзики! Пусть плывут по холодной реке в туманную даль. Ничего, кроме вот этой щекотной ласки, осязаемой и близкой, ей не нужно. Она зажгла в сердце ясный огонёк, который помог Ждане дожить до вечера.


Сосны задумчиво кивали, небо с сомнением хмурилось, а ветер порывисто толкал в спину, словно спрашивая: «Ты что, правда возомнила, что сумеешь вырвать это из сердца?» Ждана надеялась, что сумеет.


Надеялась, пока, закрыв глаза ночью, не оказалась в горах – на рассвете. Лучи солнца зябко разливались в голубой дымке, румяня покрытые вечными снегами вершины, внизу бархатно темнели чёрно-синие очертания сосен и елей. На скале стояла Лесияра – в плаще на меху и шапке с меховой опушкой. Золотые узоры на плаще тускло переливались: до них ещё не добралось солнце. Увидев Ждану, княгиня улыбнулась и протянула к ней руки. Лёгкой горной козочкой Ждана проскакала по камням и влетела в раскрытые объятия. Укутав девушку полами тёплого плаща, Лесияра смотрела ей в глаза с бесконечной нежностью. На её бровях отдыхала небесная грусть, отягощая их призрачно-золотыми отблесками, а в пушистой бахроме ресниц притаилась радость.


«Неужели ты снова со мной, Ждана? Когда тебя нет, вокруг меня нескончаемая ночь… А приходишь ты – и настаёт в моём сердце рассвет».


«Это ты – моё солнце, государыня, – отвечала Ждана. – А я – твоя земля, которая без тебя покроется снегом и льдом».


Больше слова были не нужны: дожидаясь солнца, они разговаривали взглядами. Наконец светило пришло и озарило скалу, на которой они стояли в объятиях друг друга.


«Расскажи мне о чём-нибудь», – попросила Ждана.


Окинув зорким взглядом горы, Лесияра показала на двуглавую белую вершину – самую высокую в округе.


«Видишь? Это Ирмаэль. А вон там, – рука княгини указала на другую гору, словно разрубленную на пять частей, – пятиглавый Сугум. А это, – палец Лесияры ласково очертил третью гору, покатую и невысокую, с огромной пещерой в склоне, хорошо заметной даже издалека, – Нярина. Ну, а вон та цепь – Пояс Нярины.


Так вот, слушай легенду о рождении Белых гор… Когда-то на их месте простиралась равнина, и жили в ней могучие великаны бакты – смелый, благородный и мудрый народ. Их предводителем был седовласый Ирмаэль. Однажды на свой день рождения он устроил большой пир, на который созвал много гостей. Были среди приглашённых и боги с богинями: Лалада, Светодар, Ветроструй, Огунь… Только злую Марушу вождь бактов не пригласил. Обиделась она, что её не позвали, и тайком отравила праздничное угощение. На богов яд не подействовал, а вот бакты, отведав отравленной еды, изменились. В их когда-то светлых и добрых сердцах начали гнездиться пороки и страсти: ревность, злоба, бешенство, кровожадность. Одурманенный зельем вождь Ирмаэль возжелал невесту своего собственного сына Сугума, прекрасную Нярину. Отослав Сугума на охоту, вождь стал добиваться девушки и попытался взять её силой. Но Нярина не растерялась и хлестнула вождя своим жёстким кожаным поясом по лицу, повредив ему глаз, и бросилась бежать. Пояс свой во время бегства она обронила.


Много дичи набил на охоте Сугум: сорок возов с тушами зверей шли за ним. Вдруг заметил он пояс своей возлюбленной, лежащий в траве и, почуяв недоброе, бросился домой. Увидел юноша на отцовском лице след от пояса и всё понял… А потерявший рассудок Ирмаэль жаждал уничтожить сына, видя в нём соперника, и разразилась страшная битва, от которой тряслась вся земля. Народ разделился: одна половина сражалась на стороне сына, вторая обнажила мечи за отца. Сугум смертельно ранил вождя в голову, но тот, прежде чем пасть, из последних сил изловчился, нанёс сыну мечом пять глубоких ран, после чего отполз с поля битвы в сторону и умер.


С гибелью предводителей сражение не кончилось. Великаны продолжали убивать друг друга в страшном месиве: остановиться им не давало Марушино зелье, от которого горела кровь и мутился разум. Даже боги не могли помочь, так оно было сильно. Нярина не перенесла гибели любимого: бросившись к его изрубленному телу, она оборвала свою жизнь ударом его кинжала. Когда утром Светодар озарил поле боя, в живых не было ни одного великана. Оставалось только похоронить павших, и это взяла на себя богиня недр Огунь. Она воздвигла над каждым из погибших великанов памятник – гору. Вождь стал горой Ирмаэль, а две её вершины напоминали о его смертельной ране; над сыном вождя выросла гора Сугум, словно изрубленная огромным мечом. О невесте Сугума напоминает гора Нярина с раной в боку – пещерой Кинжал, а её пояс, которым она хлестнула вождя, стал горной цепью Пояс Нярины. А памятники над всеми остальными павшими великанами племени бактов и образовали Белые горы».


Поёжившись под плащом, Ждана вздохнула от опустившейся на её душу светлой скорби. Горные вершины мягко сияли в розовых утренних лучах, а глаза княгини отражали синеву рассветного неба, кое-где подёрнутую прозрачно-сизой дымкой холодных облаков.


«Как грустно», – промолвила девушка, опуская голову.


«В глубинах Ирмаэля рождаются источники, – подвела Лесияра итог легенды, прижимая к себе Ждану крепче. – Это слёзы его раскаяния в содеянном. Они чисты и холодны, но оживить навеки почивших бактов уже не могут: это обыкновенная вода. А вот Нярина плачет горячими слезами любви, исцеляющими от болезней и дающими силу всем, кто в них окунается. Не грусти, Ждана… Лучше подари мне улыбку. Смотри, как светит солнце!»


И снова сказка закончилась. Ждана пробудилась в лесном доме-заставе, растерянная до слёз. Если бы можно было спать вечно! Проснувшись, она чувствовала себя изгнанной из родных и дорогих сердцу мест, разлучённой с самым близким на свете человеком. Неуютная и холодная явь стала постылой и ненавистной, лишь перед наречённой избранницей Ждана ощущала вину. Пытаясь загладить эту вину, она изливала на Младу потоки ласки и нежности, была предупредительной и заботливой, но небо неодобрительно хмурилось, сосны качали головами, а ветер обрушивался на неё со всей силой порицания. Лето кончилось.


Ночь за ночью Ждана встречалась во сне с Лесиярой, а днём кляла себя за слабость и давала зароки, что это «в последний раз». Увы, сдержать данное себе слово она не могла. Они бродили с княгиней по горам, ловили рыбу, гуляли по лесу, собирали ягоды… Разговаривали, смеялись, и Ждана таяла в тёплых волнах счастья. Но однажды, смежив веки, вместо солнечного утра девушка попала в сумрачный и дождливый вечер. Лес влажно шелестел, дыша сырой прохладой, птиц не было слышно, а княгиня пряталась от дождя под тёмно-зелёными лапами огромной старой ели. Ждана ещё никогда не видела её такой поникшей и усталой. Бросившись к ней, девушка заглянула в любимые глаза, но увидела в них глубокую печаль.


«Что с тобой, государыня?» – пролепетала она.


От взгляда Лесияры она словно провалилась по пояс в ледяное болото.


«Ждана, – вздохнула правительница дочерей Лалады. – Зачем ты приходишь в мои сны? Ты знаешь, что я не могу любить тебя: у меня есть супруга. Да и ты со дня на день станешь женой Млады. У нас с тобою разные дороги, которые на краткое время сблизились, но дальше им суждено разойтись».


Дождь падал Ждане на голову и плечи, струйки стекали по спине, но она была не в силах сдвинуться с места, чтобы найти укрытие. Ноги точно вросли в мокрую землю, а вокруг выросла стена холодной безысходности, о которую билась бабочкой её душа. Крикнула какая-то птица… Звук раскатился тоскливым эхом и растаял, слившись с бесконечным промозглым шелестом дождевых струй.


Захлебнувшись вдохом, она пришла в себя в постели. Начинался новый, невыносимый день. В окно скрёбся дождик, Млада собиралась в дозор. На плечи она накинула кожаный плащ с наголовьем: службу приходилось нести в любую погоду.


…Скинув одежду, Ждана вошла в ледяные струи родника, бившего из скалы. Несколько мгновений она терпела жгучий холод, удерживая в себе колючий, как ёрш, крик, дыша сквозь зубы и содрогаясь всем телом. Быть может, отрезвляющий холод воды прогонит это безумие? Страсти улягутся, душа очистится, тело остынет, сердце встанет на место, и в хрустально-ясной дали Ждана найдёт свою дорожку… Закрыв глаза, она вцепилась пальцами себе в грудь, где горел огонь, выжигавший её изнутри.


«Мать Лалада… Зачем ты послала мне эту любовь? – шептали посиневшие губы девушки. – Она – свыше моих сил. Это больше, чем я могу вынести. Прошу… – судорожный глоток, дрожь плеч, затуманенный взгляд в сурово-непроглядную серость туч. – Прошу, мать Лалада, возьми это назад. Нет у меня сил это нести… Не справляюсь я. Забери, прошу тебя, освободи моё сердце».


Никто не откликнулся, лишь журчали ледяные струи, да тревожно шумели сосны. Ждана вылезла из воды, стуча зубами, и упала на траву. Горькая ягода попалась ей под пальцы, но слёзы были горше.


Сухой жар охватил её лоб ночью, но Младе она не обмолвилась ни словом. Увидеться во сне с Лесиярой не получилось, будто закрылась какая-то дверь. Провалившись в чёрную пустоту, она выбралась в серую осеннюю явь только утром. Чуть полегчало, жар отступил. Ни на что не жалуясь, Ждана собрала Младе обед и проводила её в дозор, лишь немного вздрогнув от испытующего взгляда женщины-кошки.


Домашние дела не ладились. Всё валилось из рук, подгорало, рвалось, разбивалось, а ближе к вечеру начал возвращаться жар. В груди скребло, наружу рвался кашель, ноги подкашивались. Млада вернулась домой, и пришлось подать на стол подгоревший ужин.


«Что это с тобой сегодня, лада? – нахмурилась женщина-кошка. – Не с той ноги встала?»


«Видать, не с той», – попыталась усмехнуться Ждана, и тут кашель всё-таки вырвался из груди, как она ни сдерживала его.


Млада сразу насторожилась. Отодвинув пахнущую горелым кашу, она пощупала лоб девушки.


«Да ты горячая, как уголёк, – сказала она озабоченно. – Ты, похоже, захворала, моя голубка».


Не съеденный (и, к слову, малосъедобный) ужин остался на столе. Млада устроила Ждане раскалённую можжевеловую баню, напоила травяным отваром с мёдом и малиной и уложила на полатях у протопленной печи. Холодные пальцы озноба бегали по телу девушки, но дышать возле пышущей жаром печи было решительно нечем.


«Лежи, не раскрывайся, – сказала Млада, поправляя одеяло. – Надо пропотеть, хворь с потом выйдет».


Ночью Ждана примерно поняла, как чувствует себя рыба в пироге. Горячим тестом на неё навалилась дрёма, а потом она обнаружила себя в сумрачном лесу. Шатаясь от слабости, девушка брела между деревьями, а слёзы на её лице смешивались с дождём.


«Государыня, – жалобно звала она. – Лесияра! Пожалуйста… откликнись!»


Всей надломленной душой, всем разрывающимся сердцем она звала княгиню. Небесная влага, падая ей на пылающий лоб, не охлаждала его, и Ждана осознала, что находится во сне. Ноги начали отрываться от земли: её утаскивало в явь… Нет, нет, нельзя просыпаться, надо найти Лесияру, сказала Ждана себе. Оставаться, не просыпаться… Ноги снова ощутили мокрую траву и скользкую землю. Вот так… Хорошо.


Поскользнувшись, она упала. Силы безвозвратно утекали, как вода сквозь пальцы, а от жалких попыток подняться она только вся перемазалась в грязи. И вдруг увидела перед собой добротные серые сапоги, расшитые мелкими бусинками по верху голенищ. Сердце безумно запрыгало в груди, а взгляд скользнул выше. Длиннополый плащ с поднятым наголовьем, руки, зацепленные большими пальцами за кожаный ремень… И – любимые глаза.


«Государыня…» – слабая улыбка дрогнула на губах Жданы.


«Зачем ты снова зовёшь меня?»


Голос суровым эхом прокатился под лесным сводом, но в глазах тихо светилась грусть и нежность. Уцепившись перепачканной рукой за край плаща княгини, Ждана прижала его к губам. Кашель вырвался из груди совсем некстати… Усталый вздох, и сильные руки подхватили девушку под мышки, как куклу, и легко поставили на ноги. Прохладная ладонь легла Ждане на лоб.


«Ты горишь… Что с тобой? Ты больна?» – Родные глаза с нежным беспокойством заглядывали Ждане в лицо.


«Скажи мне… государыня, скажи мне, – как безумная, бормотала девушка. – Скажи… ты любишь меня?»


Тёплое дыхание коснулось её глаз, суша мокрые от слёз и дождя ресницы.


«Ох… угораздило же тебя захворать, – защекотал лицо Жданы согревающий шёпот. – Ну ничего, ничего. Сейчас тебе станет легче. Хворь пройдёт… Всё пройдёт. Ты встанешь здоровой, обещаю».


«Скажи, – умоляла Ждана из последних сил. – Я не верю, что ты меня нисколько не любишь…»


Тихий вздох…


«А что это изменит? У нас разные пути, Ждана. Не трави душу, лучше прижмись ко мне крепче… Я исцелю тебя».


Земля могильным холодом дышала на ноги, шёпот дождя высасывал душу через спину, и Ждана уже не чувствовала своих губ…


«Одно твоё слово спасёт меня», – всё же удалось ей выговорить.


Она устала умолять, а Лесияра всё никак не могла взять в толк, что Ждане было нужно от неё всего одно судьбоносное слово – либо спасительное, либо убийственное. Её взгляд ещё пытался донести до княгини то, чего уже не мог голос, а жизни в ней оставалось всего несколько капель…


Полувздох – полушелест. И слово, которого она так жаждала, грустным осенним листом упало ей на сердце:


«Люблю… Но это последняя наша встреча».


…Осеннее солнце устало светило в окно, целебно пахли можжевеловые веточки, выложенные вокруг изголовья. В груди больше не скребло, лоб остыл, слабость прошла. Встать помешало только горькое эхо слов княгини, пригвоздив Ждану к ненавистной, липкой от пота постели. Эти слова – «последняя встреча» – как нож, вырезали из её существования всю наполненную живительным смыслом сердцевину, а в остальном она чувствовала себя до отвращения здоровой.


Взяв одну из веточек, разложенных заботливой рукой Млады, она вдохнула запах и сглотнула колючий ком в горле. Свет вдруг что-то заслонило, и Ждана болезненно сжалась.


«Ну что, полегчало?»


Взобравшись на приступок, на полати заглянула Млада – с каменным лицом и холодными синими яхонтами глаз. Сердце Жданы дрожащим зверьком забилось в уголок.


«А ты… не в дозоре?» – невпопад пролепетала девушка.


«Я сегодня в ночь иду, – сухо напомнила женщина-кошка. – Не вставай, я тебе питьё сейчас дам».


С голосом Млады произошла разительная перемена: привычные ласковые нотки напрочь пропали из него, он стал бесцветным, чужим, неживым. Ждана вжалась в подушку: неужели Млада что-то поняла? Впрочем, удивительно, что она не поняла раньше…


«Я уже давно всё вижу, – ледяным кнутом стегнул девушку голос женщины-кошки. – Даже слепой увидел бы».


Ждана застыла ледышкой… Млада протягивала ей кружку с холодным отваром, но у неё не поднималась рука, чтобы взять.


«Выпей, выпей».


Ждана мотнула головой и спрятала лицо в подушку.


«Ну, как хочешь, – сухо ответила Млада, спускаясь. Кружка стукнула о стол. – Ты знаешь, что ты разговариваешь во сне, голубка?… Мне известно, что с тобой творится. Всё ждала, когда ты наконец сама скажешь правду, только ты, видать, решила против судьбы идти – не по своей дорожке. Нет, милая, не выйдет оно так… – Вздох. – Если не любишь, не будет силы Лалады в наших детях».


Ждану сотрясали рыдания. Обломки жизни падали, больно ударяя, как кирпичи.


«Мла… Мла… да, – сквозь судорожные, болезненные всхлипы выговорила она. – Я могу быть тебе… хорошей… женой… Я буду…»


«Верю, – мягко перебил голос женщины-кошки. – Верю, что можешь. Только не мне. Коли возьму тебя в жёны, мне достанется всё, кроме самого главного – твоего сердца. А так быть не должно. Неправильно это. Да и ты страдать будешь».


Ждана ничего не могла выговорить в ответ, только рыдала. Будущего не было: оно лежало в руинах.


Свет снова заслонила фигура Млады с кружкой; приподняв девушке голову с подушки, она заставила её выпить несколько глотков вчерашнего отвара с мёдом. Сладковатая горечь смешивалась с солью слёз, зубы стучали о край кружки, и тяжёлая рука Млады погладила Ждану по голове.


«Ну, ну… тихо. В общем, вот что я тебе скажу: отправляйся-ка ты домой, к отцу с матерью. Освобождаю тебя от данного мне слова и долее здесь не задерживаю».


Ни слезинки не проронили её прохладно-светлые глаза, голос не дрогнул, лицо не покривилось… Хотя откуда Ждане знать – может, пока она ночами бормотала имя Лесияры, и лились из этих глаз слёзы, а к утру высыхали. Теперь Млада ей сказала только:


«Кольцо оставь себе: за это время сроднилось оно с тобой, стало лишь твоим и больше ни на ком не будет действовать».


Была осень… Хвойно-листопадный лес вдоль границы гор не мог подсказать Ждане, что делать: он был занят подбором красок для своего наряда, который собирался вскорости надеть. Рассеянно шелестя, он ронял листья, а ветер подхватывал их и кружил в хороводе, вплетая в косы Жданы первые серебряные ниточки – ещё совсем незаметные, но неумолимые отметины горя. Опадающие листья ласкались к её ногам, к подолу юбки, смола оставляла липкие, горько пахнущие следы на ладонях. Бродя среди сосен, Ждана гладила стволы, всматривалась в ненастное небо над их вершинами, вдыхала крепкую свежесть воздуха… Присев, любовалась потускневшими в этот хмурый день струями ручья, по которому плыли жёлтые лодочки листьев.


«Прощайте, Белые горы…»


Губы задрожали, на ресницах повисли слезинки. Шаг в колышущееся волнами пространство – и Ждана стояла на скале, окидывая сквозь печальный прищур ослепительные шапки на вершинах. Вот двуглавый Ирмаэль, вот рассечённый Сугум, вот грустная Нярина с раной в боку, плачущая целебными слезами. Неужели она больше никогда не увидит их? Неужели никогда не кинет взгляд на тёмно-зелёные кудри старых сосен и не замрёт от восторга в рассветной тишине, встречая солнце?


Ещё шаг – и её поступь гулко отдалась под сводами отцовского дворца. Скользя рукой по перилам, она с удивлением ощущала, каким чужим стал ей родительский дом. Каменный холод, великолепие внутренней отделки, огромные пространства присутственных палат, блестящая роскошь светлиц и спален – всё это померкло в её сердце, в котором поселилась гордая и суровая красота Белых гор. Остановившись, она ловила последние мгновения тишины перед тем, как её возвращение будет замечено многочисленной прислугой. Доложат родителям, и начнётся кошмар расспросов и объяснений… А ей хотелось навеки превратиться в молчаливый камень, стать горой, как Нярина, и застыть среди безмолвных седых великанов, чей вечный покой оглашали только птичьи голоса.


Её заметили домочадцы. Шёпот, охи, ахи… Началось. Ждана поморщилась и, не отвечая ни на чьи вопросы, прошла в свою комнату, в которой совсем ничего не поменялось за время её отсутствия: те же подушки, те же кружева на девичьей постели под расшитым золотыми звёздами навесом, украшенный янтарём столик для рукоделия, прялка, золочёное кресло у окна со скамеечкой для ног и медвежьей шкурой вместо ковра… Даже не верилось, что она когда-то жила во всей этой ненужной, тщеславной и пустой роскоши. Оказалось, без всего этого прекрасно можно обходиться – это Ждана поняла за время жизни в Белых горах. Она отвыкла от слуг, от показного блеска: домом и кормильцами ей стали горы, лес и озеро. С детства мать учила её, что роскошь – лишь шелуха, не стоящая привязанности, но только на собственном опыте Ждана смогла это прочувствовать и в этом убедиться. И вот теперь все богатства на свете она была готова променять на скромный домик в лесу – лишь бы рядом были любимые глаза.


«Ждана, доченька! Ты чего это вернулась? Понадобилось что? Или… Ты не захворала часом, нет?»


Беспокойство матери только причиняло боль и раздражало. Ждана сидела в кресле у окна каменным изваянием, а перед её глазами качались колючие, взъерошенные гривы вольных сосен, сияли снежные шапки на вечных памятниках Ирмаэлю, Сугуму и Нярине, танцевали стройные ноги Лесияры в красивых сапогах.


«Дочка, что случилось?»


Глаза матери с лучиками морщинок. Странное чувство, будто она вернулась из другого мира, не покидало Ждану. Все, кого она знала прежде, представали перед нею словно в первый раз, и она подмечала в них новые черты. Вот например, она и не подозревала, что мать уже такая… пожилая. А ведь ей было всего сорок лет. Для мужчины – расцвет, а для женщины – конец её бабьего века. А женщины-кошки – вечно молодые, вечно сильные… На родине Жданы бытовало обыкновение: если девка не вышла замуж к восемнадцати годам – всё, считай, старая дева, тогда как дочери Лалады начинали искать свою суженую только с тридцати пяти. А что теперь оставалось Ждане?


«Свадьбы не будет, матушка. Я ошиблась».


Мать лила слёзы, а у Жданы они иссякли. Не она сама превратилась в гору, а её душа окаменела и застыла заснеженной глыбой под холодным небом. Что ей вся эта золотая шелуха, если нет самого главного огня, поддерживающего жизнь – любви?


Потом настал черёд объясняться с отцом. Он обрушил на её голову страшное и тяжёлое, как топор палача, слово – «позор». Помолвка была совершена на глазах у сотен людей, отпразднована с княжеским размахом, и всё это обратилось в прах. Отец чуть не сломал Ждане пальцы, срывая с её руки кольцо: он хотел немедленно отправиться к Твердяне и Младе, чтобы лично поговорить обо всём, извиниться за непутёвую дочь и, если удастся, вновь всё наладить, но Млада оказалась права. Ни в чьих руках, кроме самой Жданы, кольцо больше не действовало. Отец остыл и махнул рукой, поняв, что исправить здесь вряд ли что-то удастся. «Позор» – крупными буквами выжег он на сердце дочери. Расстроившаяся свадьба – дурная слава для невесты. «Значит, с гнильцой яблочко-то», – решат люди, а каждому ведь не объяснишь, что да как… Непутёвая девка – кто такую возьмёт замуж?


«Как я людям в глаза смотреть буду?» – сокрушался Ярмола Гордятич.


Осень одела сад в яркий наряд, и Ждана, остановившись у пруда, поникла с распущенными косами над тёмной водой, как окаменевшая берёза. В водном зеркале ей мерещились отражения островерхих елей и горных склонов, а потом вдруг она увидела Лесияру. Та стояла на другом берегу и манила Ждану к себе, и в движении её губ девушка читала слово «люблю». Забыв, что кольцо она оставила дома, Ждана шагнула в привычно колышущуюся волнами гладь… только не воздуха, а воды. Хоть и умела она плавать, однако от неожиданности едва не захлебнулась; к счастью, дворовые слуги вовремя подоспели и вытащили её – мокрую, с безумно сверкающими глазами, бормочущую что-то бессвязное. Потом она обсохла и пришла в себя, но слух об этом происшествии не мог не разнестись. Стали поговаривать, что дочь Ярмолы Гордятича хотела утопиться, потому что якобы зачала ребёнка не от своей наречённой избранницы, что и стало причиной расстройства её свадьбы. Когда эти россказни дошли до самой Жданы, она только хмыкнула. Молча слушая упрёки отца, она думала о чём-то своём…


«Ославилась! Опозорилась! – кричал отец. – Что теперь мне с тобою делать? Людям рты не заткнёшь… Позор на всю семью… И на мою седую голову!»


Но какое было дело осени до слухов? Она тихо роняла листья в пруд, и склонившиеся над ним берёзы словно пытались высмотреть в его тёмной глубине какую-то тайну. Сидя на берегу, Ждана расчёсывала волосы и, найдя несколько седых нитей, не стала их выдёргивать, а пустила деревянный гребешок по воде…


Потом она сделала странную вещь: пришла к отцу на приём вместе с остальными просителями. Расхаживая среди важных бородатых мужчин, ожидавших своей очереди, она улыбалась всем причудливой улыбкой. В руке она сжимала свёрнутый в трубочку чертёж. Отец удивился и насторожился, когда она вошла.


«Что это значит? – нахмурился он. – Ты зачем явилась?»


«Батюшка, ну, может же быть у меня к тебе дело! – сказала Ждана. – Ты ведь по окончании приёмных часов дела не обсуждаешь, вот и пришлось действовать таким макаром. – Она развернула перед отцом чертёж – точнее, рисунок небольшой каменной постройки. – Построй мне гробницу, вот такую. Из камня: он долговечнее дерева. Пусть она стоит у пруда, среди берёзок. Внутри будет каменный гроб, выстланный изнутри можжевеловыми ветками».


Отец даже поперхнулся.


«Ты совсем рехнулась? Зачем тебе, живой, гробница?»


«Батюшка, так всё равно уж я для вас с матушкой – не живая, – улыбнулась Ждана, поблёскивая большими, до странности спокойными глазами. – Позор семьи. А позор лучше прятать… Вот и похороните меня. Нет меня – нет позора».


Ярмола Гордятич сначала побагровел, потом побледнел. Скомкав листок, он поднёс его к пламени свечи и бросил вспыхнувший комок в печь. Потом велел двум своим писцам выйти, после чего трясущейся рукой забрал бороду и проговорил:


«Ох, беда мне с тобой, дочка, беда… Ты нарочно, что ли, всё это делаешь? Ведёшь себя так, чтоб о тебе судачили? Вот эти два молодца, которые только что за дверь вышли… Наверняка уже болтают там с людьми. А те своим знакомым расскажут байку про то, как дочь Ярмолы Кречета разума лишилась и пришла просить себя заживо похоронить… И пойдёт очередная сплетня по городу. – Тряхнув седеющими кудрями, Ярмола Гордятич досадливо махнул рукой. – Иди-ка в свои покои и выбрось эту блажь из головы».


Ждана опустилась на стул. По мраморно-белым щекам из неподвижных, немигающих тёмных глаз скатились две слезы.


«Батюшка, – прошелестели слова, сорвавшись первыми снежинками с бледных губ. – Нет мне жизни. Нет мне жизни нигде, родимый… Живу я без сердца: оно осталось в Белых горах, где поселиться мне не суждено. Здесь у меня будущего тоже нет. В твоём доме оставаться – только хлеб твой зря есть. Потому и прошу построить мне последний дом…»


«Перестань! Перестань, замолчи! – рассердился отец, тряся головой и взмахивая руками. – Даже не думай о таком! Ступай к себе немедля!»


Ждана не стала дожидаться, пока распространится очередная сплетня о ней. Уединившись вечером в своей комнате, она исписала много листов, но потом всё сожгла. Написала только: «Прощай, матушка, прощай, батюшка» – и положила на свой янтарный столик рядом с неоконченной вышивкой, после чего переоделась в белогорский костюм – чёрную юбку с безрукавкой и полосатым фартуком, надела кольцо и перенеслась к семиструйному водопаду близ западной границы Белых гор.


Это место было любимым у Млады, но в тот вечер Ждана там её не встретила. Слушая в синих сумерках грохот воды и любуясь голубым туманом брызг, девушка присела на корень старой ели – тот самый, на котором они с женщиной-кошкой сидели когда-то. Белые горы… Единственное место на земле, где ей хотелось бы и жить, и умереть. Только здесь её душа звенела всеми струнами и пела вместе с птицами, только здесь она остро ощущала радость бытия, но… Не судьба.


Сняв кольцо, она положила его на плоский камень, встала и подошла к краю, не думая ни о чём, просто любуясь мертвенной, сияющей голубизной струй водопада. Что жизнь опавшего листка? Ничто. Если он упадёт туда, то пропадёт.


Вдруг её схватили сзади очень сильные руки, и мужской голос воскликнул приглушённо:


«Ты чего удумала, дура?»


Крепкая ладонь заглушила крик Жданы, и её неумолимо поволокли прочь от водопада. Сколько она ни билась – всё напрасно: мужчина оказался силачом, которому ничего не стоило, завязав девушке рот, перекинуть её через плечо и бегом понести по каменистому спуску к реке… Впрочем, незнакомец не слишком-то бережно относился к своей ноше, ибо в спешке непреднамеренно ударил Ждану головой о ствол дерева.


Ждана пришла в себя с жуткой головной болью. Чёрное небо, свет факелов, парус, скрип вёсел, кряхтение гребцов… Холод ветра на лбу, запах мужского пота. Кажется, она лежала на палубе ладьи. Над ней склонился чернобородый мужчина в богатой одежде и шапке, отороченной чёрным мехом, грузноватый, широкоплечий, с глубоко посаженными пронзительными глазами и угрюмыми бровями.


«Как тебя звать, красавица? Ты – белогорская дева?»


Нет, судя по голосу, это был не похититель, да и фигура подкачала. Незнакомца, оттащившего её от края, Ждана плохо разглядела, но телосложением, как ей помнилось, он отличался отменным: могучие плечи, тонкая талия, узкие бёдра. А этот… Слегка обрюзгший, с животиком, и уже не молодой, хотя ещё и не дряхлый старик – между сорока и пятьюдесятью годами, и пока без единого седого волоса. Попытавшись пошевелиться, Ждана поняла, что связана по рукам и ногам, но рот был свободен.


«Вы кто… куда вы меня везёте?» – пробормотала она.


Чернобородый нахмурился.


«Сначала ответь на мой вопрос!»


Ждана отвернулась и сжала зубы. Пусть хоть что делают… Хоть бьют. Она им ничего не скажет.


И не сказала.


Её не били, напротив – обращались терпеливо и не грубо, хотя она пыталась кусаться и лягаться. Одному высокому и статному голубоглазому богатырю руку прокусила даже до крови, когда он поднёс ей кружку с водой, но он её не ударил, только белозубо засмеялся. Ждана прищурилась, узнавая… Фигура в синем тумане у водопада… Похож! Ожесточённо скалясь, она сплюнула кровь на доски палубы, а молодец, зализав место укуса, тоже сплюнул розовую слюну, продолжая незлобиво усмехаться. От этого жеста сердце Жданы странно ёкнуло… Вспомнилась первая встреча с Младой и то, как она зализывала себе порез. И вообще, этот дюжий детина до оторопи напоминал Ждане женщину-кошку – формой и отчасти цветом глаз, бровями, взглядом и улыбкой. Чисто выбрить ему лицо и выкрасить русые кудри отваром скорлупы желудей в чёрный цвет – и будет почти не отличить… Ну, если не раздевать, конечно.


«Меня Доброданом зовут, а тебя как?» – как ни в чём не бывало, спросил он.


«Ждана», – пробормотала девушка. Это было единственное слово, которым она перемолвилась с похитителями за всю дорогу.


Эта осень забросила её далеко от родных краёв – в загородную усадьбу князя Вранокрыла под Зимградом. Недавно овдовевший властелин Воронецкого княжества загорелся дерзкой идеей передать кровь дочерей Лалады своим потомкам, а для этого ему нужно было добыть белогорскую деву, чтоб та родила ему наследника. Долголетие и сила, несокрушимое здоровье и неувядающая красота – вот те качества, которые привнесла бы уроженка Белых гор в княжеский род. Все дети князя умерли в младенчестве, в живых пока оставалась лишь одна шестимесячная дочь, а он мечтал о сыне.


Но со Жданой вышла оплошность: она не была белогорской девой. Казалось бы, какие тут сомнения: место похищения, красота, наряд – всё сходится, ан нет. Промолчав всю дорогу, Ждана не поспособствовала разъяснению недоразумения, и ошибка обнаружилась намного позже – уже в усадьбе князя, когда девушке всё же пришлось заговорить. В ярости Вранокрыл занёс руку, чтобы ударить Ждану, но голубоглазый молодец Добродан, лучший княжеский ловчий, перехватил запястье владыки.


«Не надо, княже, – сказала он. – Девица-то ведь не виновата, что ошиблись мы».


«Мы? – взвизгнул Вранокрыл. – ВЫ, псы поганые, ошиблись, ВЫ! Слепцы, глупендяи, недоноски!»


Долго князь ругался и поносил своих дружинников, но на повторную дерзость его не хватило – скорее всего, оттого что в глубине души он был трусоват и опасался последствий такого набега.


Только осенний дождь знал, что Млада в момент похищения лежала у себя в домике, от тоски по Ждане упившись крепким мёдом, и только спустя два дня нашла кольцо. Вторжение произошло на её участке границы, и на сей раз Млада не отделалась лишь выговором. Отстранение от службы на пять лет и тяжёлая работа в железном руднике в течение того же срока помешали чернокудрой женщине-кошке сразу отправиться на поиски Жданы: её руки были закованы в особые кандалы без цепей, волшебной силой ограничивавшие свободу передвижения. Пресловутых вороных кудрей, к слову, на эти пять лет она лишилась: выходя ежедневно из рудника, она подставляла дождю и ветру выбритую голову с пучком волос на макушке. Но вот срок наказания истёк, удар молота – и кандалы упали с её рук. Млада вернулась на службу, кудри отросли… И только берёзовая роща видела, как чёрная кошка, притаившись за кустами, неотрывно следила за играющей девчушкой, узнавая на её личике знакомые и любимые глаза.


Только падающему снегу было известно, как безутешные родители, прочтя записку, искали тело дочери в пруду, но не нашли. Нигде. Снегу довелось падать на крышу каменной гробницы, которую отец всё-таки построил там, где просила Ждана… Гроб в ней пустовал недолго: в него Ярмолу Гордятича вскоре и положили – седовласого и состарившегося от горя. Снег растаял, а потом снова пошёл, падая на восково-бледное лицо Томилы Мировеевны, которую несли, чтобы положить рядом с мужем.


Листопад был свидетелем того, как Ждану выдали замуж за Добродана. Князь распорядился пленницей по своему усмотрению, не очень-то интересуясь её согласием… То, что она – не белогорская дева, разочаровало его, и владыка отдал девушку своему ловчему, о чём впоследствии жалел: Ждана запала ему в душу. Женившись повторно, долгожданного сына он так и не получил: при родах умерла и новая княгиня, и ребёнок – к слову, снова девочка. Уже много позже, укачивая на руках наследника, рождённого ему Жданой, он счастливо воскликнул:


«Ну, вот и кончилось проклятье!»


Лишь потрескивающее пламя свечи пролило свет на историю, которую он поведал Ждане, желая облегчить душу. Когда-то в юности он снасильничал красивую простолюдинку, и девушка бросила ему проклятье – чтоб не было у Вранокрыла отпрысков мужского пола, и чтоб на нём род пресёкся. И вышло по слову её… Что могло быть хуже для князя, чем отсутствие наследника престола? Ни одной из двух жён владыки не удалось победить этого проклятья, а Ждане удалось.


Но всё это случилось потом, а пока осенние листья падали на её зябко дрожавшую на ветру свадебную фату. Войдя в дом княжеского ловчего молодой женой, она сказала:


«Зря ты меня взял. У меня нет сердца: оно осталось в Белых горах».


Тот добродушно засмеялся:


«Как это нет? А это что тогда бьётся? – и приложил большую тёплую руку к груди Жданы. – Дурёха ты…»


И правда – стукнуло сердце. А имя у Добродана было под стать его характеру: не видела Ждана от него никакого зла. Стерпелось, слюбилось…


***


И вот, снова листопад стал свидетелем их встречи в резной деревянной беседке, окружённой пожаром калиновых гроздей. Следы бед и горестей густо посеребрили косы княгини Воронецкой, а титул и парчовый блеск одеяния были плохим вознаграждением за всё перенесённое… Ухмыляющаяся волосатая харя с жёлтыми глазами, вынырнув из кустов, сказала:


– А вот и наша пташечка… Попалась!


Вспугнутой птицей трепыхнулась мысль: «Дети». Подросшие Радятко с Малом и трёхлетний княжич Яр были под присмотром и защитой слуг, но надёжнее ли эта защита, чем материнское крыло? Не успела Ждана отшатнутся вглубь беседки, как послышался холодный властный голос:


– Рыкун, дурень, пшёл прочь!


Харя с хриплым придурковатым «гы-гы-гыыы…» скрылась в кустах, на прощание помахав толстыми когтистыми пальцами, а перед обомлевшей Жданой из зловещего сумрака возникла рослая и могучая, одетая во всё чёрное фигура – только галуны на кафтане тускло золотились. Полы плаща колыхались на ветру, развеваясь крыльями летучей мыши, а на смуглом безбородом лице из-под низко надвинутой шапки мерцали пристально-безжалостным жёлтым отсветом глаза.


– Не узнала меня, княгиня?


Глядя в это чужое бритое лицо, Ждана с потусторонним ужасом постепенно узнавала знакомые черты, словно опалённые, но не солнцем, а каким-то иным жутким светилом. Перед ней стоял её муж – теперь уже бывший и пугающе изменившийся.


– Добро… Добродан? – заикнулась она, ещё не веря своим глазам.


– Теперь у меня другое имя, – ответил тот. – Зови меня Вук.


Чёрный сапог ступил на пол беседки, от колышущихся складок плаща веяло холодом. Не проснулась в сердце Жданы радость и желание обнять воскресшего из небытия мужа: на неё надвигался кто-то совершенно чужой, лишь отдалённо похожий на Добродана. Сильный, опасный, непроницаемый и безжалостный, он внушал ей лишь скорбный ужас – как покосившееся надгробие на могиле, в которой навеки уснуло всё светлое и доброе, что их когда-то связывало. Бежать было некуда: тёмная фигура с жёлтыми искорками в волчьих глазах загораживала выход из беседки. Рука в чёрной замшевой перчатке с длинным вышитым раструбом поднялась и дотронулась до щеки Жданы, задев серёжку и скользнув по подбородку.


– Время не властно над твоей красотой, – прогудел голос, шедший точно из недр земли, а волчьи глаза замерцали, обводя тяжёлым пристально-нездешним взглядом лицо, грудь и наряд Жданы. – Но у меня мало времени. Мы пришли за князем, Маруша им недовольна… Сейчас иди в свои покои без опаски и жди меня. С тобою мне тоже надобно перемолвиться парой слов.


Порыв ледяного ветра – и тёмное видение с глазами-искорками исчезло, только кусты шелохнулись. Казалось, кошмарный призрак выпил из женщины все силы; пошатнувшись, Ждана ухватилась рукой за столб. Но не было времени для слабости: дети! Спотыкаясь и едва не падая, она бросилась в терем. Леденящая жуть пряталась под навесами крыш, сочилась из тёмных бревенчатых стен, проглядывала в отверстия деревянного резного кружева… Сердце вздрагивало и холодело на каждом шагу.


Внутри царила тишина и спокойствие – никаких следов присутствия жутких посланников Маруши. Уж не померещились ли они ей там, в кустах калины? Радятко и Мал безмятежно спали, и Ждана с облегчением склонилась, погрузив кончики пальцев в их мягкие и тёплые вихры. Откуда-то подуло холодом, и Ждана вздрогнула… Нет, всего лишь неплотно прикрытое окно.


У княжича была отдельная комната. Ждана любила всех своих детей одинаково, не разделяя их по отцам, и хотела бы, чтобы они жили и воспитывались вместе, но Вранокрыл был против. С рождения Яр, кареглазый, темноволосый и хорошенький, как девочка, находился на особом положении – начиная с комнаты и кончая собственным кругом прислуги, но его детская привязанность пока не знала различий «слуга – господин», и к братьям малыш искренне тянулся и бегал за ними «хвостиком». Старший, гордый и суровый Радятко, «телячьи нежности» пресекал, в возне с трёхлетним карапузом не находя ничего интересного, а Мал, обладая более мягким нравом, терпеливо играл с Яром, забавлял его, выстругивал ему из дерева игрушки, таскал на руках и всегда делился угощениями, хотя княжич и так не знал ни в чём отказа. Сейчас наследник сладко спал, не ведая о том, что над домом чёрным пологом Марушиной хмари нависла тень угрозы – не сказочной, а самой настоящей и близкой, перед которой его мать сама чувствовала себя беспомощным младенцем. Поправив сыну одеяло, она пошла в свои покои, расположенные по соседству с комнатами сыновей. Дрожа от необъяснимого озноба, княгиня шарахалась от каждой тени…


Стукнула дверь, ведущая на гульбище [30], пламя свечей дрогнуло и едва не погасло. Ждана обернулась, как ужаленная, чуть не опрокинув на столе подсвечник. В глаза ей смотрела ожившая тьма Маруши – чудовище, укравшее и тело, и, как видно, душу отца троих её детей, человека, ставшего ей добрым мужем, защитником и кормильцем. Отсвет свечного пламени плясал жёлтыми искрами в волчьих зрачках, а некогда родное лицо, без бороды и усов ставшее молодым и незнакомым, не осветилось даже подобием улыбки. Смуглой маской оно вперило в Ждану пристальный взгляд из-под чёрного мехового околыша шапки.


– Князя мы забираем на время. Есть у нас к нему одно нешуточное дело… Тебя с детьми он отдал приказ отвезти в Зимград. Но мой тебе совет: беги из княжества. Грядёт война. Соседи западные, варанги, готовят поход на Воронецкие земли, и не будет во всём княжестве безопасного места для тебя.


От этих слов душа Жданы заледенела. Пришла беда, откуда не ждали… А от взгляда жестоких жёлтых глаз ей стало страшно за Вранокрыла, хоть и не любила она его никогда.


– Но куда я подамся? – пробормотала она.


Зловеще чёрная фигура Добродана или, как теперь его звали, Вука, скользящим шагом обогнула разделявший их стол, и чисто выбритые губы шепнули Ждане почти в самое ухо:


– Ты знаешь, куда. В те места, о которых ты думала всю жизнь.


Ждана отпрянула, уколотая в самое сердце жёлтым кинжалом его взгляда. Белые горы? Странно, что эту мысль подал именно он, но… Он был прав. Она никогда не осмеливалась даже мечтать об этом, но сейчас что-то словно щёлкнуло у неё в голове: да. Эта мысль вспыхнула ревущим пламенем и запалила пожар у неё и в разуме, и в душе, и в сердце. Если у Вранокрыла хватило дерзости похитить её из Белых гор, то у неё достанет решимости туда вернуться. Правдива ли весть о войне или нет – неважно. Что будет с постылым и ненавистным князем – неважно. Ей не нужно от него подачек, и без него она поставит детей на ноги и выведет их в люди. Быть же по сему!…


– Это единственное место, где ты сможешь укрыться и спастись, – кивнул Вук, словно отвечая на её мысли.


Впрочем, без загвоздок не обходилось ни одно дело.


– У меня нет верных людей среди слуг князя, – хрипло проговорила Ждана. – Они преданы только Вранокрылу, никто не будет содействовать мне. Даже возницы мне не найти. Да если я вообще хоть заикнусь об отъезде из княжества, начальник его стражи Милован меня под замок посадит.


– Ну, до рынка-то зимградского княжеский возница тебя доставит, – усмехнулся Вук. – А на рынке смотри в оба. К тебе подойдёт человек с корзиной яиц… Уронит её. Ты поднимешь, а он скажет: «Чем я могу послужить тебе, государыня?» И ты скажешь ему, куда тебе надобно отправиться. Дальше во всём полагайся на этого человека.


– Почему ты мне помогаешь? – спросила Ждана. – Ты ведь…


Она хотела сказать: «Ты ведь – Марушин пёс», – но осеклась. Слова застряли в горле рыбьей костью.


– Не веришь в бескорыстность моих помыслов? – хмыкнул Вук. – Считай, что я делаю это по старой памяти.


Память… Она хранила много хорошего – много совместных лет, зим, вёсен. Рассветов и закатов. Треск огня в печи, поцелуи. Рождение детей.


– Добродан, – тихо промолвила Ждана, умышленно называя бывшего мужа его прежним именем, от которого он отрёкся. – Не желаешь взглянуть на сыновей? Если хочешь, я их позову…


Жёстко сомкнутый рот Вука даже не дрогнул.


– Пускай спят. Им лучше думать, что их отец умер. Он и правда умер. Добродана больше нет, остался только Вук, у которого есть семья… Другая жена и дети.


Грудь Жданы наполнилась горечью. Холодная могильная плита легла на светлый образ голубоглазого богатыря, от которого не осталось ничего, даже имени…


А из комнаты Яра вдруг донёсся плач, и Ждана мгновенно подобралась, как кошка, готовая к прыжку. Голос её ребёнка разом отменил всё: и горечь, и страх, и боль, и тоску, и растерянность. Забыв и о Вуке, и о Маруше, и о Вранокрыле, она бросилась на этот звук. И что предстало её взгляду? Дверь на гульбище была распахнута настежь, Яр сидел в постели и громко плакал, размазывая слёзы кулачками, а над ним склонился обладатель волосатой хари, напугавшей Ждану в беседке. Забавляясь страхом малыша, он двумя когтистыми пальцами дразнил его:


– Утю-тю!


Три щекастые няньки, сбившись на лавке в кучку, сидели обмершие, взирая на волосатого пустыми, стеклянными глазами, точно тот высосал из них весь разум. Не долго думая, Ждана схватила кочергу и съездила ею по обтянутой чёрным кафтаном спине раз, потом второй, а на третьем замахе кочерга оказалась крепко зажатой в руке волосатого. Ему ничего не стоило вырвать её у Жданы и согнуть в дугу со зверским рёвом.


– Хватит, Рыкун, – раздался холодный голос Вука. – Делать тебе больше нечего? Ступай отсюда!


Скаля клыки и ворча, тот выскользнул в открытую дверь. Ждана отвесила по откормленным щекам нянек несколько звонких хлопков, приводя в чувство, и те, приходя в себя, заморгали. Увидев незнакомца в чёрном и плачущего княжича, испуганно закудахтали, заохали.


– Ш-ш, – зашептала Ждана, прижимая к себе, гладя и целуя сына.


Вук, усмехнувшись, проговорил:


– А ты смелая… И морок тебя не берёт, как остальных.


Ждана откинула широкий колоколообразный рукав летника и показала белогорскую вышивку на рубашке – петушков, клюющих смородину под лучами солнца. Не забывая уроков Зорицы, она и здесь, в землях, накрытых «колпаком» владычества Маруши, тайком продолжала вплетать в узоры силу и тепло Лалады, хоть и только на исподней одежде и белье, которое доверяла стирать одной-единственной, немой с рождения служанке. Делая это, она рисковала жизнью: после того, как далёкий пращур Вранокрыла присягнул на верность Маруше, вот уже не один век такие рисунки в Воронецком княжестве искоренялись кровью и мечом. По сёлам и городам рыскали особые соглядатаи, следившие за внешним видом жителей и наделённые полномочиями казнить на месте за неподобающую вышивку. При Вранокрыле, правда, уже не требовалось никого казнить: давно никто не осмеливался рисковать головой из-за вышитого петуха или солнца. Ждане довелось слышать лишь страшные рассказы о том, как облачённые в чёрную одежду всадники на чёрных конях рубили людям головы, не сходя с седла. Сама Ждана только пару раз видела их, отделавшись холодными мурашками вдоль спины. То ли они так лениво исполняли свои обязанности, то ли сам князь не слишком ревностно чтил Марушу… Настолько не ревностно, что однажды дерзнул травить Марушиного пса на охоте, а также пытался добыть белогорскую деву для укрепления своего рода. Да, похоже, у Маруши были причины быть им недовольной.


Показывая рукав рубашки, Ждана закрыла вздрагивавшего от всхлипов Яра оградительным жестом, словно защищая его этой вышивкой. Верхняя губа Вука чуть дёрнулась, приоткрыв клыки, он отступил на шаг.


– И вышивальщица ты искусная, – процедил он.


На шум и голоса вбежали сыновья – босиком, в одних рубашках, с деревянными мечами. Радятко – впереди, с грозно и решительно сдвинутыми бровями, следом за старшим братом – Мал, готовый во всём следовать его примеру. Увидев заплаканного Яра и мать, закрывавшую его рукой, они, конечно, сочли, что незнакомец в чёрном – враг. Так это и выглядело…


– А ну, пошёл прочь! – закричал Радятко, смело бросаясь на Вука. – Никто не смеет обижать матушку и Яра! Ты за это поплатишься, негодяй!


Воодушевлённый его примером, Мал присоединился, и вдвоём они принялись колотить Вука мечами. Большого вреда, кроме боли, от их игрушечного оружия не было, да и удары особенной силой пока не отличались, и Вук, увёртываясь, только клыкасто смеялся. А потом с ледяным лязгом выхватил из ножен свой меч – самый настоящий…


– Нет! – истошно закричала Ждана. – Стража!


Никто не откликался на её призыв. В княжеской усадьбе было полно охраны, но сейчас все словно уснули или умерли… Только няньки кудахтали и вжимались в стенку. Мал при виде огромного сверкающего клинка растерялся и отступил, но Радятко не дрогнул – бесстрашно бросился с деревяшкой против настоящего смертоносного оружия. Впрочем, серьёзным этот поединок не был – по крайней мере, со стороны Вука. Посмеиваясь и блестя искорками жутковатого азарта в глазах, он лишь подставлял свой меч под удары, причём плашмя. А между тем минутная робость Мала закончилась: он не мог оставить брата в беде. Изловчившись, он больно ударил Вука по голени, и тот, охнув, захромал.


– Ах ты, паршивец!


«Уых-х!» – свистнул клинок, и деревянный меч, выбитый из руки Радятко, отлетел под лавку. То же самое случилось с мечом Мала.


– Хорошие у тебя защитники подрастают, – усмехнулся Вук. – Настоящие мужчины.


– Они – сыновья своего отца, – проговорила Ждана, поднимаясь.


Бледная, со сверкающими глазами, она вскинула руки, открыв вышивку на обоих рукавах. Скрестив их перед собой, она встала между бывшим мужем и сыновьями. «Мать Лалада…» – призвала она про себя. Под парчовым блеском ткани её грудь тяжело вздымалась.


– И своей матери, – глухо добавил Вук, отступая к двери на гульбище. Перед тем как исчезнуть чёрной тенью, он хрипло рыкнул: – Запомни: человек с корзиной! Верь мне, я не враг тебе!


Порыв холодного ветра унёс его, наполнив комнату тоскливой осенней зябкостью, а Ждана, чувствуя, что пол уходит из-под ног, протянула руки к старшим сыновьям. Они с обеих сторон прильнули к ней, и она, опершись на их ещё слабые детские плечи, смогла устоять. В смуглом бритом незнакомце в чёрной одежде они так и не узнали своего отца…


Из окна своих покоев она видела, как усадьбу покидает чёрная крытая коляска с фонарями, запряжённая вместо лошадей шестёркой чудовищных зверей, покрытых тёмно-серой мохнатой шерстью, с могучими загривками и толстыми, сильными лапами. Фигура в плаще, в которой Ждана узнала Вука, вскочила на место возницы и взмахнула кнутом, а придурковатый Рыкун запрыгнул на запятки. Оцепив коляску сзади, справа и слева, в путь двинулось сопровождение из дюжины волкоподобных зверюг, которые рванули с места так быстро, что только сизая пыль взвихрилась на дороге. Два-три мгновения – и коляска уже скрылась из виду, едва касаясь колёсами земли…


Стража во главе с её начальником Милованом была в том же состоянии, что и няньки – в оцепенении и со стеклянными взглядами. Ещё недавно белая, как мрамор, сейчас Ждана пламенела сердитым румянцем, щедро раздавая этому «сонному царству» пощёчины налево и направо. Широкой рыжебородой морде Милована она отвесила двойную порцию оплеух. Впрочем, оцепенение не помешало начальнику стражи услышать приказ князя, отданный напоследок перед отъездом, и он, очнувшись, заявил:


– Матушка государыня, собирайся. Владыка распорядился отвезти тебя в Зимград. Выезжаем на рассвете.


Псы псами, а свою службу он знал.


Опустившись в своих покоях в кресло, Ждана закрыла глаза. Вук сказал: «Верь мне, я тебе не враг». Верить или нет? Что-то тут нечисто. Но, как бы то ни было, другой возможности попасть в Белые горы ей могло и не представиться.


Яр всё ещё хныкал от пережитого испуга и звал её. Поднявшись с кресла на зов, усталая княгиня не заметила в печной топке краешек наполовину сожжённого листка, которого до прихода Вука там не было. Перебирая пальцами мягкие волосы сына и мурлыча колыбельную, она подпёрла ладонью горящий лоб и снова сомкнула веки…

## 7. Угроза с востока, гостья с запада и две звезды

Мир – только краткая передышка между войнами, но княгине Лесияре уже на удивление много лет удавалось поддерживать хрупкое, как слюда, равновесие между востоком и западом, между сумерками и рассветом, между оскалом и улыбкой… На кончиках её ресниц дрожал осенний свет, падавший в узкие окна Оружейной палаты, а седая прядь над лбом, за последние годы ставшая шире и белее, пепельно серебрилась в волнистых ржано-русых волосах. Холодный стальной сумрак под каменными сводами гулко молчал в ожидании, и в нём проступал лишь тусклый блеск оружия на стенах да искорки на великолепном серебряном узоре плаща княгини…


Посреди палаты, между двух прямоугольных колонн, застыла статуя девы-воительницы в долгополом плаще, устремившей страстный взгляд широко раскрытых глаз куда-то поверх головы Лесияры. Дева держала в руках длинный узкий поднос, на котором лежал меч в золочёных ножнах. Величественно блестя драгоценными каменьями, он с княжеским достоинством покоился на белом иноземном шёлке, наброшенном на каменное ложе.


Когда-то он был раскалённой докрасна заготовкой, по которой ударяла кузнечным молотом сама княгиня. Кожа её оголённых плеч блестела от пота, когда она в грубом защитном переднике создавала себе с помощью молота и оружейной волшбы верного и вещего друга. Опытные мастера не вмешивались и не подсказывали, лишь уважительно наблюдали в стороне, поблёскивая тугими косами, спускавшимися с макушек выбритых голов. Рыжий отсвет пламени озарял лицо правительницы, по которому скатывались капельки пота…


Потом меч подхватили умелые руки мастеров, чтобы отшлифовать клинок до зеркального блеска и украсить рукоять и ножны жарко сверкающей россыпью камней. Но ярче любых драгоценностей засияла гордая улыбка Лесияры, когда она вынула готовый меч из ножен и торжественно подняла над головой. По её рисунку лучшие умелицы Белых гор взялись вырезать статую, которая хранила бы меч в мирное время, и из десяти работ княгиня выбрала ту, что и стояла теперь в Оружейной палате.


И вот, унизанные перстнями пальцы Лесияры легли на богатые ножны вещего клинка. Чудесное свойство было заложено в нём: он предсказывал войны. Каждый день Лесияра приходила к нему, чтобы узнать, не грозит ли Белым горам какая-нибудь напасть. Ресницы правительницы женщин-кошек затрепетали и сомкнулись, а губы беззвучно зашевелились: она ласково обращалась к своему боевому другу, прося дать знак… Бережно подняв меч с шёлковой подстилки, она медленно, с тягучим стальным лязгом обнажила его. Тут же брови княгини дрогнули и сдвинулись, а глаза сверкнули: из ножен пролилась на пол кровь, забрызгав её расшитые жемчугом серые сапоги. Она капала с острия непрерывно, усеивая пол алыми, как ягоды клюквы, круглыми пятнами…


Веки Лесияры задрожали и устало сомкнулись, на щёки упали тени от ресниц. Свершилось то, чего следовало ожидать… Уже давно поступали с западной границы вести о том, что мёртвая хмарь подобралась близко и забурлила, как варево в котле, не предвещая ничего доброго.


– Друг мой верный, подскажи, с какой стороны идёт враг? – открыв глаза, проговорила Лесияра.


Вытянув кровоточащий меч перед собой, как указательную стрелу, она повернулась на запад, в сторону Воронецкого княжества, накрытого колпаком Марушиного владычества. Алые капли падали, но не слишком часто. Озадаченно княгиня повернулась к югу, но и тогда кровавые слёзы клинка не участились. На востоке лежало дружественное Светлореченское княжество, туда даже смысла не было поворачиваться… Земли, в которых чтили Лаладу, не могли таить в себе угрозу. Бред! Лесияра встряхнула головой, но едва заметный поворот меча к востоку заставил кровь течь сильнее. Алая капель забарабанила по полу, по зеркальной поверхности клинка обильно змеились струйки. Не веря своим глазам, Лесияра сделала полный поворот на восток, и кровь хлынула рекой.


– Довольно! – вскричала Лесияра, взмахнув мечом.


На стену и потолок легла алая полоса брызг, а смертоносный и прекрасный клинок очистился и вновь стал ослепительно светлым. Убрав его в ножны и положив на шёлк, княгиня на несколько мгновений застыла в тяжком раздумье, озарённая тусклым светом пасмурного дня, сочившимся в окна…


Вещий меч никогда не лгал и не ошибался. Кровь на востоке… Меж бровей Лесияры пролегла суровая складка, ясный лоб омрачился. Нет! Не мог князь Искрен, муж её младшей дочери Лебедяны, затевать войну. Дальше за обширным Светлореченским княжеством, названным так за множество прекрасных, светлых и могучих рек, лежали лишь Мёртвые топи, зловещие и не пропускавшие ни одну живую душу уже не один век. За ними, согласно старым преданиям, лежал суровый горный край, населённый множеством племён с узкими глазами – скотоводов и охотников. Почти ничего о них не было известно: обширные непроходимые Мёртвые топи надёжно отгораживали их от соседей. Какую опасность они могли представлять, если им даже через топи не перебраться? Разве только – по горам и промёрзшим снежным пустыням на самом севере? Сейчас стояла поздняя осень, но там в это время уже вовсю свирепствовала зима. А переходить через те места раньше середины лета – только войско в пути губить… Откуда же опасность?


Воронецкое княжество… Его название шло от стольного города, который некогда звался Вороновой Крепостью – по имени князя-основателя Ворона. Князь Зима переименовал столицу в Зимград, а само княжество так и осталось Воронецким. Разве не в землях, где Марушина хмарь чёрной пеленой застилала глаза днём и ночью, положено было гнездиться кровавой угрозе? Лишь оттуда могла прийти беда, верила княгиня. Но почему тогда меч указывал на владения её друга и зятя, Искрена?


Оставалось только одно… Княгиня сняла со стены длинный и широкий рог в золотой оправе. В его круто изогнутое нутро вместилось бы три кружки питья. Шаг в колышущееся пространство – и Лесияра оказалась на верхушке сторожевой башни Белой крепости, где под маковкой купола несли службу четверо дозорных – светлоглазых, с ястребиными взглядами. Они замерли, почтительно вытянувшись, а княгиня подошла к одному из окон-бойниц. Ветер холодным крылом коснулся её лица и смахнул волосы с плеч за спину, а взгляду открылся прекрасный Белый город – древняя столица её владений, раскинувшаяся на склонах двух высоких холмов. Крутые уклоны улиц, белоснежные дома, тесно прижавшиеся друг к другу, известняковые стены богатых усадеб, уже почти облетевшие сады, когда-то зелёные, а сейчас – бурые и унылые, с дрожавшими на ветру остатками листвы… Вдалеке – голубые горы со снежными шапками, вросшими в низкий, непроглядный покров осенних клочковатых туч. Неусыпным стражем плоскую и широкую вершину Восточного холма сиятельно венчал златоглавый княжеский дворец, а могучая Белая крепость занимала вторую высоту – Западный холм.


Лесияра поднесла рог к губам, и над городом полетел протяжный, требовательный призыв – холодящий, тревожный и печально-чистый. Подобно звуку свистков хранительниц границы, разносился он и за пределы города, птицей-вестником парил над всеми Белыми горами, и где бы ни находились Старшие Сёстры, они его слышали. Повинуясь призыву, они должны были оставить любое дело и немедленно явиться к правительнице на совет.


Княгиня ещё шагала по ковровой дорожке Престольной палаты, а слуги уже бесшумными тенями скользили вдоль стен, карабкались по приступкам к жаровням в виде огромных кошачьих пастей и разводили огонь. Когда обрызганные вещей кровью сапоги Лесияры касались ступеней к престолу, обитому вишнёвым бархатом, палата наполнилась блеском до расписного сводчатого потолка, а когда правительница опустилась на сиденье, зажглись глаза у огромных золотых кошек, лежавших по обе стороны престола. Облизнув пересохшие губы, Лесияра сделала едва заметный знак, и ей тут же поднесли кубок с клюквенным морсом.


От терпкой кислоты кольнуло за ушами. Справа отзывалась тоскливым холодом пустота, напоминая об утрате, с которой княгиня не могла свыкнуться. Когда-то там стоял престол её супруги Златоцветы…


***


Тёплая глубина серо-зелёных глаз суженой снилась Лесияре задолго до того, как они встретились. Когда смутный девичий образ впервые пришёл к ней в ласковом зелёном плаще шелестящей листвы, увенчанный короной солнечного света, среди покачивающихся берёзовых серёжек, княгиня поняла: её будущая супруга уже есть на этом свете и вступает в пору своего расцвета. Большие глаза нежно звали: «Спеши ко мне, найди меня!» Под звёздный перезвон они вели с сердцем княгини бессловесную беседу, и оно отзывалось восторженной песней. Будь оно крылатым – немедленно вылетело бы из груди и помчалось на поиски единственной и ненаглядной – той, о ком Лесияра давно втайне мечтала, но с кем, будучи занятой государственными делами, до сих пор не встретилась.


Откладывать было нельзя, и гонцы объявили о большом смотре невест – сперва в Белых горах, а потом и в Светлореченском княжестве. На смотрины приглашали всех девиц, в чьих глазах проступал хотя бы малейший намёк на зелёный цвет. Взглянув на множество прекрасных белогорских дев, Лесияра так и не почувствовала сладкое замирание сердца, узнавшего свою любимую, и ни одна из девушек не лишилась чувств – это значило, что суженую княгине следовало искать за пределами своих владений…


В Светлореченском княжестве правительницу дочерей Лалады встретили праздничным ликованием, а невест набралось столько, что смотрины продлились семь дней. Перед взглядом Лесияры проходила вереница зеленоглазых девиц, а сердце дрожало в радостном предчувствии: скоро, уже совсем скоро. С надеждой заглядывая в лица невест, княгиня искала те самые глаза, что снились ей в лучах солнечного света…


И вот – казавшийся нескончаемым поток красавиц иссяк, а суженая так и не нашлась. «Как же так?! Невозможно!» – кричало сердце, отказываясь верить. Князь Невид, бывший тогда у власти в Светлореченских землях, даже побледнел под взглядом Лесияры и развёл руками, всем своим видом как бы говоря: «Всё… Кончились девицы…»


Но княгиня не собиралась сдаваться.


«Она не пришла на смотрины, – сказала она твёрдо. – Она где-то здесь, в этих краях, просто её не нашли!»


«Искать! – закричал Невид, топая ногами. – Всё княжество перевернуть, а найти и привезти!»


И снова помчались гонцы по всем городам и сёлам, но на сей раз вместо нерасторопных людей Невида княжество отправились обыскивать дружинницы Лесияры, перекинувшись в кошек. Пока они рыскали всюду, Невид, стараясь развлечь и задобрить правительницу дочерей Лалады, устраивал пиры и охоты, да только Лесияре кусок в горло не лез. Ей хотелось самой, забыв обо всём, помчаться туда, где прятались эти тёплые глаза – повелители солнечного света…


И вот, гонцы вернулись с вестью: один не очень богатый и в последнее время не слишком удачливый купец из города Голоухова утаил дочь, по всем статьям подходящую – и цветом глаз, и невинностью… Звали её Златоцветой.


«Как утаил? Почему?» – немедля желала знать Лесияра, вскочив из-за стола, за который её едва ли не силком усадил хлебосольный Невид.


А князь хмыкнул в усы:


«Голоухов? Хорошо, что хоть не Голозадов…»


Остро сверкнув глазами, Лесияра ответила ему с тонкой улыбкой:


«А ты, владыка, не удивляйся именам да прозваниям… Тебя вот тоже Невидом не зря зовут: глядел, искал, а не увидел мою суженую».


Крякнув, князь проглотил колкую шутку: ответить было нечего. Лесияра же между тем нетерпеливо спросила, почему дружинницы не привезли девушку, на что те ответили с заминкой:


«Уж не гневайся, государыня… Сидит та девица в доме своём безвыходно, встать не в силах. А коли поднять её – боль нестерпимую чувствует. Пробовали лечить – не выходит у нас. Ты, госпожа, искуснее в этом. Надобно тебе самой посетить её».


Боль пронзила Лесияру стальным клинком. Как же она не почувствовала, что за ласковым взглядом желанных глаз, которые она видела во сне, скрывалось столько страдания? Только сейчас оно, долетев издалека, накрыло княгиню… Почему за нежным зовом в звёздной ночи она не услышала горького стона? В душе не дрогнула ни одна струнка сомнения: Лесияра просто знала, что в захолустном городишке её ждала суженая. Та, что предназначена ей одной.


Даже если бы родной город невесты назывался Голозадов, княгиня всё равно отправилась бы туда без промедления. Неважно, что по его грязным улочкам, совсем как в деревне, бродили собаки, куры и свиньи: Лесияру поразила искривлённая, чахлая яблонька под окнами добротного терема, которая роняла белые лепестки, точно слёзы. Грустная и поникшая стояла она среди высоких и прямых соседок, гордо и спесиво раскинувших цветущие ветви, а наверху в окне, как солнышко сквозь тучи, виднелась хорошенькая девичья головка, украшенная венцом с белой фатой, жемчужным очельем и длинными подвесками. Когда княгиня с дружинницами появилась во дворе, подняла взгляд и улыбнулась, лицо девушки сперва спряталось в ладонях, а потом исчезло. Встревожившись, княгиня в один прыжок очутилась на крыльце и застучала кулаком в дверь:


«Хозяева! Отворяйте! Поздно прятать товар, купец пришёл!»


Открыл перепуганный и встрёпанный паренёк в белой полотняной рубахе – видимо, работник, и Лесияра, едва не сбив его с ног, кинулась наверх без малейшего стеснения. Деревянные ступеньки жалобно крякали под её ногами, а дверь девичьей светлицы распахнулась с коротким писком…


У окна стояло странное кресло – на четырёх деревянных колёсах, с подстилкой из медвежьей шкуры на сиденье и спинке. Оно пустовало, а на полу без чувств лежала обладательница той самой хорошенькой головки, принаряженная со всем возможным щегольством – в парчовом платье с душегреей, расшитых красных сапожках и свадебном жемчужном венце с фатой. Толстая русая коса с вплетённой бисерной нитью протянулась по полу, и на неё едва не наступил встревоженно склонившийся над девушкой коренастый человек в зелёном кафтане, с окладистой бородой и кудрями – когда-то по-молодецки пружинистыми, а сейчас сильно прореженными на макушке. Тут же причитала и охала, хлопая невесту по щекам, достойно и добротно одетая, но уже поблёкшая и постаревшая женщина. По-видимому, это были родители девушки. Увидев княгиню, оба в ужасе подскочили и принялись кланяться и бормотать то приветствия, то извинения. Впустивший в дом гостей паренёк-работник невпопад ворвался с караваем, на вершину которого была установлена чарка чего-то хмельного, да вот незадача: с разбегу он врезался в спину одной из дружинниц, неотступно следовавших за Лесиярой, и всё угощение полетело на пол. Переусердствовал…


«Кривко, дурень! – ругнулась на него хозяйка. – Тебя кто звал, пентюх ты косорукий?! Сказано ж было – когда позовут, тогда и неси!»


Лесияра не знала, то ли плакать ей, то ли смеяться. По всему было видно, что в доме с великим тщанием готовились к её приходу, хотели, чтоб всё было чин по чину, а вышло вот так – бестолково и скомканно. Глуповато-испуганная конопатая рожа всклокоченного парня, охающая хозяйка и растерянный хозяин – всё это было, без сомнения, смешно, но сердце княгини рвалось к лежавшей на полу девушке. Опустившись рядом и бережно приподняв её, Лесияра ощутила под богатым нарядом пугающую хрупкость и тщедушность её тела… Одни лёгонькие косточки – иначе и не назовёшь. Какая же маленькая! А ноги – иссохшие, не ходячие… Новёхонькие сапоги – лишь для украшения: не довелось этим ножкам потоптать в них землю. С нежной болью княгиня заглянула в милое, простодушное и ясное лицо, затрепетав от его грустноватой, по-детски чистой красоты. Не удержавшись, она прильнула губами к жалобно приоткрытому розовому ротику. Пушистые и длинные ресницы задрожали, как крылья бабочки, и Лесияра утонула в тёплой и доброй глубине серо-зелёных глаз – тех самых, что во сне разговаривали с её душой без единого слова. Их свет был подобен тихой вечерней заре – печальной, мудрой и ласковой. Холодный жемчуг мешал, и Лесияра откинула его, чтобы покрыть поцелуями молочно-белый, гладкий лоб.


«Здравствуй, яблонька моя, – прошептала она. – Вот и нашла я тебя… И никогда не отпущу».


Боясь причинить девушке боль, княгиня с величайшей осторожностью подняла её невесомые косточки и усадила в кресло, с беспокойством заглянула в лицо, но ответом ей была только улыбка сквозь слёзы.


«Здравствуй, государыня, – серебристо прозвенел тихий голосок. – Ждала я тебя, во сне видела… Только прийти к тебе не могла».


«Ничего, милая… Думаешь, я сама не отыскала бы тебя? И мне твои глазки каждую ночь снились, покоя меня лишили. За такими – хоть на край света…»


Еле сдерживая подступающую к глазам солёную влагу, Лесияра держала на ладони тонкие пальчики с белой прозрачной кожей. Это хрупкое и маленькое, как пташка, чудо еле дышало, чахло взаперти и угасало, но худшие его дни остались позади. Теперь всё изменится…


«Не серчай, госпожа, – глухо пробасил в бороду мужской голос. – Прости, что дочь на смотрины не отвёз, приказа ослушался. Сама видишь: ну, куда её везти? Увечная она».


Выпрямившись, княгиня улыбнулась родителям невесты.


«Не горюйте. Обещаю, что скоро эта светлая яблонька зацветёт».


Белые лепестки падали, осыпая свадебный наряд Златоцветы, а та, блестя мелким жемчугом зубов, подставляла лицо солнцу и протягивала ладони к душистому весеннему снегу с яблоневых веток. Пока она ещё сидела в своём кресле с колёсами, которое вынесли в сад двое работников, но Лесияра, смыкая веки, уже видела её стоящей без чьей-либо помощи. Нежность, переполняя сердце, струилась в руки и скапливалась там, покалывая их сотнями раскалённых иголочек, и княгиня потёрла одну ладонь о другую, готовясь влить в усохшие от бездействия ноги девушки живительную силу Лалады.


«Чахнет моя яблонька, – вздохнула Златоцвета, окидывая погрустневшим взглядом кривое, невзрачное и низкорослое дерево. – Даже цветов на ней нынче совсем мало. Я её сажала вместе с батюшкой, когда ещё ходила на своих ногах… Не невеста я тебе, государыня…»


Ресницы-бабочки опустились, а по щеке скатилась, драгоценно сверкая, слеза. Ни сама девушка, ни её родители не верили в возможность счастливого поворота в судьбе; с тенью горькой усмешки Златоцвета теребила край белой, как яблоневый цвет, фаты, которую мать надела на неё лишь ради встречи с владычицей Белых гор, а не потому, что готовила дочь к настоящей свадьбе…


Княгиня тепло улыбнулась при мысли о том, что способна одним мягким движением руки сдёрнуть тёмный полог горя с жизни этой милой девушки и навсегда осушить её слёзы. По мановению пальца Лесияры дружинницы удалились, и княгиня, оставшись наедине со Златоцветой и её грустной яблонькой, опустилась на колени и покрыла поцелуями полувоздушные, просвечивающие пальцы – легче пуха и проворнее солнечных зайчиков. Серо-зелёные глаза широко распахнулись, и сперва в них быстрой серебристой рыбкой плеснулся испуг, а потом… Потом веки томно, блаженно опустились, и взгляд подёрнулся дымкой восторга с примесью горечи. Как и губы, эти пальчики были ещё не целованными…


Златоцвета ахнула: руки княгини забрались под золотой покров свадебного платья и заскользили по тонким, как сухие лучинки, ногам.


«Не бойся. Я помогу… Я поставлю тебя на ноги, и на нашей свадьбе ты будешь плясать, обещаю тебе», – проговорила Лесияра, окутывая девушку теплом взгляда.


В каждом солнечном лучике, в каждом белом лепестке была согревающая сила Лалады. Она пронизывала всё, целуя каждую травинку, благословляя каждый вздох ветра, а небесная синева сияла мудростью великой матери. Нужно было только впитывать эту благодатную силу и направлять в измученное тело Златоцветы, а также раскрывать душу девушки, как бутон, осторожно закладывая между печально сомкнутыми лепестками семя любви. С огромной, как небосклон, нежностью Лесияра украшала цветущее пространство сада сверкающими росинками радости и велением сердца кружила их хороводом, и глаза Златоцветы наполнились влажным блеском. В них отражалась эта вешняя круговерть, а из плена сомкнутых губ пробился подснежником робкий росточек улыбки – и тут же пугливо спрятался от надвигающегося поцелуя, который начался мягче зелёного шёлка первой листвы, осторожнее шагов охотящейся кошки. Но это было лишь начало, а продолжение развернулось головокружительным медовым хмелем, накрепко соединив губы и сплавив души в одно целое, и растерянно повисшие руки Златоцветы ожили, поднялись и легли вокруг шеи Лесияры тёплым кольцом объятий. В голубых жилках под мраморной кожей струилась новая сила, доселе никогда не вливавшаяся в кровь девушки. Недоверие и изумление в её взгляде сменились вопрошающей тоской:


«Государыня… Ты не уйдёшь? Не покинешь меня, как сон?»


«Нет, светлая моя, – тепло дохнула ей в губы Лесияра. – Отныне нам суждено идти по одной дороге».


«Я так боюсь снова проснуться и не увидеть тебя»… – Зажмурившись, Златоцвета уткнулась в плечо княгини.


«Я никуда не денусь, – улыбнулась Лесияра. – Давай-ка теперь посмотрим, что у тебя с ногами».


Снять сапожок и полотняную обмотку было делом нескольких мгновений. Крошечная ступня с пугливо прижатыми друг к другу бледными пальчиками вся умещалась на ладони княгини, и Лесияре захотелось её расцеловать в порыве нежности… Кожа тёплая, это хорошо. Значит, там есть жизнь.


«Попробуй пошевелить пальцами».


«Ты смеёшься, государыня? – печально прозвенел голос Златоцветы. – Недвижимы они уж давно…»


«А ты попробуй, попробуй сейчас», – с мягкой настойчивостью повторила княгиня.


Вздох… Сперва ножка лежала на ладони Лесияры неподвижно, как бы собираясь с силами, а потом под жаркими поцелуями весеннего солнца начала оживать. Сначала задумчиво шевельнулся и оттопырился мизинец, затем его примеру последовали и остальные пальцы – согнулись, точно кивнув или поклонившись княгине. Полусмех-полувсхлип:


«Я могу?!»


Много больных излечила Лесияра, много раз видела в их глазах слёзы радости, от которых ликовало и наполнялось светлым покоем её сердце, но сейчас голову княгини будто тихо погладил луч небесного счастья. Она, владычица Белых гор, стояла коленопреклонённая перед этой девочкой из захолустья, держа в руках изгибающуюся, как котёнок на солнце, ножку, а её душа пела, как от величайшего в жизни свершения – золотого венца её пути. Только ради одного этого мгновения стоило родиться и жить. Что значила её усыпанная сверкающими камнями княжеская корона? Лесияра с радостью променяла бы её на венок из цветов, сплетённый этими полупрозрачными пальчиками. Волшебное кольцо оказалось для них великовато…


Задумано – сделано. Подняв из кресла и прижав к груди драгоценную зеленоглазую ношу, княгиня не ощутила почти никакого веса. На гладкой, притёртой от долгого сидения медвежьей шкуре забелели кружочки лепестков. Гридинкам было довольно одного взгляда – они не последовали за княгиней, которая уже через миг шагала по колышущемуся и цветущему разнотравью к величаво блестящему, бескрайнему речному простору. Её умиляло и смешило испуганное изумление Златоцветы: она-то привыкла так перемещаться, а вот девушку мгновенная перемена местности поразила. Сидеть без опоры под спиной она не могла без боли, и Лесияра, расстелив свой плащ, уложила свою новообретённую невесту на него. Сняв с девушки второй сапожок, чтобы та могла босыми ногами почувствовать траву, княгиня окинула ликующим взглядом пёстрый луг и воскликнула:


«Хвала Лаладе! Благословенная земля…»


Да, стоило родиться и дожить до этого дня, чтобы увидеть, как Златоцвета сладко жмурится на солнце, как ласкает кончиками пальцев лиловые грозди мышиного горошка и как смешно скашивает глаза к носу, на который села бабочка. Нарвав целую охапку полевых цветов, Лесияра положила её девушке на грудь.


«Сплети мне венок, милая».


«Я уж и забыла, как», – проговорила Златоцвета, зарывшись лицом в цветы и вдохнув их запах.


Но пальцы помнили. Впрочем, лёжа плести было неудобно, и Лесияра, осторожно подхватив девушку под мышки, приподняла, усадила её между колен и прислонила спиной к своей груди, став для неё живым креслом. Так радостно и щекотно было чувствовать это маленькое, хрупкое и худенькое счастье всем телом, оберегая и поддерживая… Лишь для них двоих благоухала цветущая земля, стрекотали кузнечики в траве и сверкала река, зябко покрываясь рябью и дыша прохладой, и Лесияра сняла драгоценный венец, освобождённо встряхнув волосами.


Кто сказал, что любви с первого взгляда не бывает? Этот несчастный человек, наверно, просто не ощущал на своём плече сладкую тяжесть девичьей головки, окутанной прохладной дымкой фаты, не наблюдал, как ловкие пальцы сочиняют ромашково-незабудковую песню, не любовался длинными ресницами, под которыми пряталась серо-зелёная сказка. Не повезло этому бедняге: не доводилось ему ловить губами биение голубой жилки на виске, греть дыханием бутон розового ушка, разгадывать сквозь яблоневое кружево фаты загадку очертаний длинной шеи и с восторгом склонять голову, покоряясь их лёгкой и необременительной, лебединокрылой власти… Как много он потерял, не умея выпить это хмельное и животворное зелье единым духом! А княгиня выпила и почувствовала, что её сердце больше не принадлежало ей.


Когда вместо золотого обруча её голову украсил душистый венок, ещё хранивший тепло рук, которые его плели, она осторожно сняла с девушки фату и заменила её жемчужный венец своей короной. Снова набросив сверху прозрачную ткань, прижала пальцами губы Златоцветы, которая начала было:


«Что ты делаешь, государыня…»


«Теперь ты – моя госпожа», – сказала Лесияра, прижимая к себе её тоненькое и ломкое тело.


Губы Златоцветы доверчиво раскрылись навстречу второму в её жизни поцелую…


Её имя сократилось до Златы: чем нежнее чувства, тем оно короче на устах любящего. Прошёл месяц, прежде чем девушка сделала свои первые шаги; каждый день руки Лесияры вливали в неё тёплую силу Лалады, а яблоня вдруг начала выпускать свежие светло-зелёные побеги. Её крона росла и обновлялась, зажили трещины на коре, отсохли грибы, сошла плесень. Родители не могли нарадоваться на дочь: с каждым новым днём она становилась крепче, в доме чаще звенел её смех. Посаженная её руками яблоня весело шелестела разросшейся кроной, и пусть в этот год на ней завязалось не слишком много плодов, но по сравнению с предыдущим это была огромная перемена к лучшему.


«В прошлом году яблоки на ней по пальцам перечесть можно было! – восторгалась Златоцвета. – А теперь… Это чудо, государыня!»


Девушка походила на новорождённого жеребёнка, ещё не научившегося ловко бегать. Опираясь на руку Лесияры, она гуляла по саду немного хромой, шаткой и скачущей походкой, каждый шаг давался ей с усилием, и под конец прогулки она с измученным вздохом и блеском испарины на лбу осела в объятия княгини. Что до её ног, то их болезненная сухота ушла, они наливались силой, как яблоко – соком.


Насколько бедственно положение семьи, княгине стало ясно не сразу. Купец с супругой изо всех сил старались создать видимость благополучия, но, навещая свою суженую, Лесияра не могла не видеть, какая скудная, бедняцкая пища стояла на столе. От взгляда княгини не могло укрыться, как хозяин под полами прибережённого в сундуке доброго кафтана пытается спрятать заплатанные порты, а его жена вынуждена и дома носить расшитую золотыми галунами однорядку, чтоб не видно было старой рубашки. Разорённый купец погряз в долгах и давно не мог поправить свои дела, но из гордости ни словом не желал обмолвиться о своей беде. Пришлось Лесияре окольными путями разыскивать его заимодавцев и выкупать все его долговые расписки. Но, как говорится, дал мёд – дай и ложку, и, перед тем как забрать к себе совсем окрепшую Златоцвету, правительница дочерей Лалады оставила купцу сундук золота и зачарованный оберег для благосостояния и богатства – кулон в виде кошачьего глаза из зелёной яшмы на золотой цепочке.


Свадьба правительницы Белых гор прилетела на шелестящих крыльях листопада, в пламенном венце из рябиновых кистей. Была молодая супруга княгини низкоросла и тонка, как тростинка, но всякому, кто хоть раз окунался в ласковую дымчатую зелень её глаз, опускалось с небес на сердце сладкое ярмо преклонения. Чистоте белого покрова, окутавшего её голову и плечи, позавидовал бы первый снег, а в лёгкости движений с ней не мог бы потягаться даже ветерок. Ноги, когда-то безжизненные и сухие, теперь ступали по дорожкам сада вокруг княжеского дворца, и каждая травинка ласкалась к ним. Раскидистые щеголихи-яблони сами роняли в её руки румяные плоды, а она вздыхала по своей убогой и скромной любимице, оставленной дома. Лесияра говорила ей:


«Ты не пленница здесь, лада. Кольцо-то на что? Ты свободна бывать всюду, где захочешь… Только не покидай меня надолго: мне не жить без тебя, светлая моя».


Поначалу Златоцвета боялась пользоваться кольцом – опасалась, что заблудится, но такого не случилось. Когда они вместе навестили её родителей, дела у тех заметно поправились. Отец понемногу достигал своих былых оборотов, удача снова повернулась к нему лицом, а мать повеселела и даже, казалось, помолодела. А спустя год у них родился мальчик – долгожданный наследник отцовского дела. Яблоньку тоже было не узнать: из кривенького, чахлого деревца она превратилась в высокую гордую красавицу, которая каждую весну буйно взрывалась цветением, превосходя своих соседок, а яблок давала без счёта – душистых, величиною с два хозяйских кулака, с холодным, светло-розовым румянцем. Правда, небольшая кривизна ствола у неё всё же осталась – как напоминание о бедственном прошлом, но это даже язык не поворачивался назвать изъяном… Точно так же, как нельзя было поставить в упрёк Златоцвете её сохранившуюся едва приметную хромоту.


Подпитываемая животворящей силой Лалады, супруга княгини расцвела, из юной хрупкой девушки превратившись в исполненную светлой, лебединой красоты женщину. Роста в ней не прибавилось, но с рождением трёх дочерей фигура налилась и созрела, так что Лесияре стало не боязно её обнимать.


Старшую дочь, наследницу престола, княгиня выкармливала сама. Незадолго до родов супруги у неё из набухшей и увеличившейся груди начало сочиться молоко – только успевай менять рубашки. Напасть эта приключалась в любое время, то и дело ставя Лесияру в неловкое положение; княгиня ворчала, а Златоцвета, поглаживая большой круглый живот под складками просторной одежды, только посмеивалась. Однажды прямо во время совета Старших Сестёр у Лесияры расплылись два мокрых пятна на груди, которые она еле успела прикрыть нарядным плащом с золотыми узорами. Прерываться на переодевание было неудобно, и пришлось придерживать его край до самого окончания совещания. Всем, конечно, было известно, что супруга у княгини – в положении, а потому Сёстры вежливо «не заметили» этого маленького происшествия. Однако после этого Лесияра стала носить под одеждой нагрудную повязку с подложенными в неё кусочками мягкого, хорошо впитывающего полотна, свёрнутыми в несколько слоёв.


Новорождённую княжну назвали Светоликой. Целых два года после её появления на свет княгиня не знала покоя: покушать дочь любила, а сцеженного молока не признавала – только из груди, тёплое и свежее. У Златоцветы молоко вскоре пропало само, а Лесияре приходилось туго: невозможно было никуда надолго отлучиться, и от дел отвлекало. Но вскоре она приспособилась: дочку стала постоянно носить за ней одна из охранниц. Несмотря на постоянную усталость, Лесияра не могла не чувствовать, как при одном взгляде на дитя ворочается и мурлычет под сердцем тёплый комочек нежности. Да, хлопотно, да, неудобно… Но не только ребёнку, но и самой Лесияре было необходимо это неразлучное единение. Глядя во время кормления в глаза своей крохи, она растворялась в светлом умиротворении и иногда даже проваливалась в уютные объятия дрёмы, но ненадолго: рука бдительной дружинницы касалась плеча. Не следовало допускать, чтобы округлившаяся грудь накрыла носик девочки и та задохнулась… Да мало ли, какая ещё беда!


Хоть Лесияра все эти два года спала по-кошачьи – урывками, всё-таки это было счастливое время. Когда Светолику отняли от груди, эти две мягкие выпуклости у княгини поджались и затвердели, вернувшись к прежнему размеру, и надобность в повязке отпала.


«Ну всё, готовься, – шутливо говорила она жене. – В следующий раз маяться будешь ты!»


Лаская Златоцвету ночами, Лесияра вливала в неё молодость. Родители состарились и умерли; вот уж младший брат принял отцовское дело и стал торговать, обзавёлся семьёй… А для Златоцветы время словно застыло: по-прежнему тепло сияли её глаза, а лицо оставалось по-девичьи нежным и гладким. По обычаю Белых гор, семье следовало воспитать не меньше двух дочерей, но и три не были редкостью. Княжна Светолика стала женщиной-кошкой, её с детства учили военному и целительскому искусству, а также всем премудростям, обязательным для будущей правительницы; когда Златоцвета забеременела снова, ребёнка готовились воспитывать как белогорскую деву – хранительницу очага, хозяйку и мать. Теперь с грудным кормлением предстояло отдуваться Златоцвете, однако не тут-то было: родилась двойня, но у княжеской супруги с самых первых дней молока едва хватало только на одного ребёнка. Пришлось Лесияре опять надеть рубашку с двумя застёгивающимися прорезями для грудей и спать по-кошачьи… Девочек назвали Огнеславой и Лебедяной; первую выкармливала Лесияра, вторую – Златоцвета.


Вёсны следовали за зимами, метели сменялись звоном ручьёв и шорохом травы, листопады звали за собою морозы. Старшая княжна Светолика стала превосходным воином и правой рукой княгини; она обладала независимым и порой строптивым нравом, хотя родительницу чтила и во всём ей помогала. Среднюю, Огнеславу, Лесияра старалась воспитывать так же, как её старшую сестру, готовя из неё если не наследницу престола, то хотя бы деятеля, способного занимать высокое и ответственное положение. Однако с юных лет Огнеслава мечтала стать кузнецом-оружейником и овладеть искусством волшбы. Лесияра, сама когда-то учившаяся оружейному делу, разрешила ей постигать его под наставлением самых лучших мастеров. Без волшбы не обходилось не только изготовление оружия, но и украшений, а также каменотёсного, плотницкого и земляного инструмента. Да что там – даже иглы для чудесной вышивки делались этими умелицами-волшебницами. Одним словом, не было в Белых горах дела более нужного, уважаемого и почётного, чем кузнечно-оружейное, и приравнивалось оно не к простому ремеслу, а к великому искусству.


Лебедяна стала женой князя Искрена Невидовича, укрепив дружеские отношения Светлореченского княжества с Белыми горами ещё и родственными узами между их правителями. Целительским даром Лебедяна также владела, а потому могла продлевать жизнь своего мужа, избавляя его от недугов и делясь с ним силой Лалады.


Опадал яблоневый цвет в саду, спали вечным сном увенчанные снежными шапками двуглавый Ирмаэль, рассечённый Сугум и раненая Нярина. С прежним неувядающим наслаждением целовала Лесияра свою верную подругу Златоцвету, по-прежнему лебедиными крыльями простиралась над сердцем княгини нежная власть её серо-зелёных глаз… Безоблачный небосклон их любви не омрачался ничем, пока Лесияре вдруг однажды не приснились другие глаза, тёмные – пригрезились ни с того ни с сего, окружённые россыпью ягод голубики. Как порыв грозового ветра посреди ясного полуденного спокойствия, как снег летом, как солнце ночью, они нарушили покой княгини, бросили тень задумчивости на её светлый лоб, обрамлённый первой седой прядью… Может, просто пресловутый «бес в ребро»? Лесияра попыталась отмахнуться от видения, прогнать его и забыть в череде каждодневных дел. Зачем ей эти незнакомые карие глаза, если у неё есть родные, зелёные, которые уже пятьдесят лет освещали ей путь и согревали? На какое-то время ей удалось избавиться от наваждения, но…


Княгиня обожала рыбу – наверно, даже больше, чем мясо. В конце каждого лета она отправлялась на рыбалку, а в последнее время облюбовала озеро Синий Яхонт: там водились отборнейшие осетры – по три-четыре пуда весом. Улов был богатый; пока дружинницы пекли рыбу по-походному, на костре, Лесияра отправилась побродить по окрестностям озера в звенящей тишине, нарушаемой лишь чистыми голосами птиц. В такие редкие мгновения полного уединения все заботы отступали за туманную дымку, и княгиню посещали думы о собственной жизни, о пройденном пути и о том, что ещё оставалось пройти. Не грешила ли она против закона Лалады, не оступалась ли, не сворачивала ли с единственно верной дороги света и любви? Кажется, ни в чём таком Лесияра не могла себя упрекнуть… И сосны, янтарные в лучах солнца, величаво и снисходительно соглашались, качая макушками: «Пожалуй, да».


Девичий плач вдалеке, достигнув острого слуха правительницы женщин-кошек, прервал её задумчивость. Диковинно переплетаясь с птичьим пересвистом, он странно оттенял его, выделяясь своим надрывно-горьким звучанием и вызывая в сердце Лесияры звонкий, острый отклик. Струнка сострадания натянулась, раня душу до крови, и княгиня, забыв обо всём, поспешила к плачущей девушке, чтобы помочь чем возможно, утешить, защитить.


Та сидела, обхватив колени руками, у колодцеобразной каменной дыры, наполненной водой, а рядом на траве стояла корзинка, полная голубики… Княгиня застыла столбом, а голову её словно накрыл звенящий колпак. Голубика. Сон-наваждение о тёмных глазах воскрес в памяти, поймав Лесияру, подобно кошке, играющей с мышью. Ненадолго отпустив, он снова настиг её… От накатившего чувства обречённости у княгини похолодело под коленями, но вместо того, чтобы бежать прочь, она шагнула вперёд, едва чувствуя под собою землю. Собственный голос, окликнувший девушку, прозвучал дико и незнакомо.


Сон огрел её, точно хлыст, встав перед ней во весь рост неумолимо и беспощадно. Глаза… Священное сердце Лалады! Это были они, бессовестные нарушители её покоя. Огромные и блестящие, цвета тёмного янтаря или гречишного мёда, они смотрели на Лесияру испуганно и загнанно, хлопая пушистыми ресницами и совсем не ведая, по-видимому, о тех безобразиях, которые успели натворить в душе княгини. Если несколькими шагами ранее бегство ещё было возможным, то сейчас Лесияре не оставалось ничего иного, как только сделать новый обречённый шаг – ещё на одну ступеньку к плахе.


А глаза вдруг закатились, веки задрожали, и девушка поникла увядшим цветком, распростёршись на земле. К Лесияре даже не сразу пришло понимание, и она несколько мгновений стояла, глупо гадая, что это было: то ли внезапно накативший сон, то ли смерть, то ли девушка просто не удержала равновесия… Точно оглушённая, Лесияра в немой неподвижности жарко впитывала взглядом образ молодой незнакомки, которую вдруг окружила переливчатая пелена света, словно солнечные зайчики сошли с ума и пустились в пляс вокруг неё. Что это? Что за щекочущее, пугающее чувство дохнуло в сердце княгини, когда она заглянула в покрытое мраморной бледностью лицо? Почему красота его тонких, изысканных черт показалась ей жуткой? И вместе с тем, отчего ей так хотелось прогнать легкомысленные солнечные блёстки, чтоб не давили, не беспокоили, не обжигали эту нежную кожу? Тёмная коса, свернувшись на груди девушки, атласно блестела, одежда была белогорской, но Лесияра не чувствовала в ней крови дочерей Лалады. Озадаченно хмурясь, княгиня постепенно приходила в себя, и острое беспокойство потребовало что-нибудь немедленно предпринять. Похоже, девушке просто стало дурно. Нет, это не мог быть тот самый судьбоносный обморок, когда встречаются две предназначенные друг другу души. Причину невозможности этого звали Златоцвета, и она уже пятьдесят лет прочно занимала своё место рядом с Лесиярой.


Но почему по жилам княгини заструился пьянящий жар, когда она бережно приподняла девушку? Тяжесть её тела, бесчувственно повисшего на руке Лесияры, была сладка и дурманна, приоткрытый рот словно просил поцелуя, а к сомкнутым ресницам хотелось приблизить губы и согреть дыханием. Пригоршня холодной воды из малахитового колодезного горла – и глаза открылись… Тихая нежность расправила крылья в душе Лесияры и взметнулась выше сосен: будь что будет. Думая, что шагает к плахе, на самом деле она шагнула в озарённый солнцем сад, в безмятежной тиши которого стояла светлая дева с кубком мёда в руках… А в тишине её взгляда пряталось сердце, ждущее любви. Кто же удостоится этого кубка?


Девушку звали Жданой, и она уже была обручена. Водяница утащила её волшебное кольцо – вот почему она плакала. Лесияра вздохнула с облегчением, а крылатая нежность стала ещё легче и светлее. Для неё не было свободной ветки, чтобы свить гнездо – только присесть ненадолго и полюбоваться этим прекрасным деревцем. Помочь беде Жданы не составило труда: водяница оказалась падка на украшения и согласилась обменять кольцо на яхонтовое ожерелье уже давно ушедшей прапрабабки Лесияры. Дабы не смущать и не пугать девушку, княгиня не стала называться настоящим именем и выдала себя за свою дружинницу. Пить из кубка, предназначенного для другой, не было в привычках Лесияры, но она не смогла развернуться и уйти от этих испуганных, по-детски изумлённых глаз… Светлая и тёплая, сладкая ловушка захлопнулась, и умом княгиня это понимала, но сердце желало оставаться пленённым. Несмотря на предостерегающие окрики рассудка, оно глупой бабочкой летело на пламя.


Сколько лет Лаладе? Никто не мог сказать. Наверно, она была стара, как этот мир, но притом оставалась вечно юной. Эту способность быть всегда молодыми духом она передала и своим дочерям, но слишком уж бурно проснулась в Лесияре её юность. Что за проказливая чародейка вытворяла с ней эти шутки? Лето приближалось к своему закату, остывало и солнце, и страсти в крови должны были утихомириваться, но в душу княгини ни с того ни с сего ворвалась весна. Листопадные деревья уже щеголяли жёлтыми предвестниками осени в своих кронах, а в волосах княгини блестела первая седина, но Лесияра смеялась, как ребёнок, в ответ на заразительный смех Жданы. Забытая корзинка с голубикой стала предлогом, чтобы догнать её и сжать её руки в своих, а осётр… Кто дёрнул Лесияру подарить девушке эту рыбину? Голубой клинок взгляда её наречённой избранницы Млады преграждал княгине дорогу туда, куда она, собственно, и не стремилась попасть, но ловушка держала сердце крепко. Приглашение на ужин прозвучало, как вызов, который Лесияра не могла не принять, уже предчувствуя беду, но будучи не в силах её предотвратить.


Беда разразилась под звуки весёлой музыки. Как хороша была Ждана в пляске! Губы призывно пылали червлёной страстью, в глазах неукротимо билось пламя, а рука, описывавшая в воздухе широкие круги, словно в каком-то немом вопросе исступлённо протягивалась ко всем… Точно девушка обращалась к гостям: «Люди! За что мне всё это? Вы не знаете?» Она сжигала себя заживо – на излёт души, на износ сердца, до последнего вздоха. Её взгляд внезапно обжёг княгиню чёрной, жарко дышащей бездной тоски… Но откуда эта тоска накануне счастливого события – свадьбы? Откуда в каждом движении столько отчаяния, столько душевного надлома, почему при виде её удалой пляски становилось не весело, а страшно? Что до Млады, то её взгляд так и колол, так и пронизывал девушку, только та уже не видела ничего вокруг, пока вдруг не рухнула на пол без единого крика или стона.


Музыка растерянно стихла, встревоженные взгляды обратились на упавшую девушку. Не помня себя от волнения и не задумываясь о том, как это выглядело со стороны, княгиня бросилась к Ждане, опустилась возле неё на колено и приподняла её голову. Разгорячённый румянец схлынул со щёк девушки, губы мертвенно посерели, дыхание стало чуть заметным… Тут-то Лесияре и припомнилось первое её беспамятство – днём, у колодца в лесу. Узор сложился из обломков: обморок, тоска, растерянность, постепенно перерастающая в какую-то губительную страсть. Но ведь этого не могло быть! Лесияре хотелось встряхнуть Ждану, привести в чувство и крикнуть: «Девочка… Зачем ты?… Опомнись, нам не по пути!»


«Государыня… – послышался голос Млады сверху. – Дозволь мне?»


Княгиня сперва не поняла, чего избранница Жданы от неё хотела, но потом замешательство схлынуло и осознание пришло, прояснив разум. С потемневшей, опустошённой душой Лесияра поднялась и отошла в сторону, уступая дорогу Младе. Не следовало пить из чужого кубка. Будь он неладен, этот осётр. Слишком много хмельного питья, чересчур долгая пляска – всем этим девушка пыталась прогнать тоску и смятение, а может, загнать себя насмерть.


Млада между тем подняла Ждану на руки, устало и огорчённо глядя в её пустое, бледное, бесчувственное лицо, и унесла прочь от гостей, в опочивальню. А Твердяна, задумчиво погладив затылок, проговорила:


«От судьбы-то не уйдёшь, как ни бейся, как ни плутай, как ни ходи окольными путями. – И, вдруг глянув на княгиню сквозь вещий, леденяще-проницательный прищур, добавила: – Так ведь, государыня?»


Лесияра не нашлась, что ответить. Наверное, следовало ей, заслышав в лесу звук девичьего плача, бежать прочь, чтоб не случилось всей этой путаницы. Ведь как-то эти двое встретились, каким-то образом поняли, что суждены друг другу? Иначе и о свадьбе речи бы не зашло. А над княгиней незримо простирала белые крылья её собственная судьба по имени Златоцвета.


Остаток вечера прошёл невесело. Гости наелись, устали и притихли, музыка уже никого не забавляла. Княгине хотелось напиться вдрызг, но она удержалась от этого неразумного порыва, хотя над душой повисли тяжёлые грозовые тучи. Слабая надежда, что Ждана вернётся, не оправдалась, и не оставалось ничего иного, как только поблагодарить хозяев за хлеб-соль и отправиться восвояси. Выходя из дома под тёмное покрывало ночного неба, княгиня вдруг ощутила спиной чей-то взгляд – точно её коснулся жгучий солнечный луч. Вздрогнув всем нутром, Лесияра обернулась на окна: оттуда, как ей почудилось, исходил этот незримый поток жара.


«Забыла что-то, государыня? – спросила Твердяна. – Только скажи – девчонка мигом сбегает, разыщет».


Лесияре было не по себе от её пристального, пугающе пророческого взгляда.


«Судьбу свою я забыла», – сорвались с уст княгини не вполне понятные ей самой слова.


Ночью разразилась непогода, от которой Лесияра с дружинницами укрылась в крепости Шелуга на берегу озера. До самого утра бушевал ветер, бешено швыряясь длинными плетьми дождя, небесная утроба бурчала громом; к утру ненастье поутихло, но небо так и не расчистилось, и у озера было ветрено, сыро, неуютно и холодно. Сидя на перевёрнутой вверх дном бадье для рыбы и кутаясь в плащ, княгиня глядела в пасмурную даль и отхлёбывала из кружки крепкое пиво. (Полуведёрный бочоночек ей принесли из подвалов крепости.) Упираясь ногами в сырой песок, она пыталась разобраться в спутанных нитях приключившейся беды, как-то расплести их, понять, откуда что взялось. Лёгкий хмель не мешал думать, даже облегчал течение мыслей, а вот погода не слишком радовала. Устав мёрзнуть, княгиня вынула из богатых ножен кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью, сделала небольшой надрез на руке и обратилась к Ветрострую, прося его разогнать тучи. Пустые и холодные порывы ветра вдруг наполнились ощущением чьего-то живого и разумного присутствия, по телу Лесияры пробежали мурашки, и она поняла: бог слышит её. Небо постепенно начало очищаться, выглянуло солнце, и княгиня, возблагодарив Ветроструя, осушила кружку пива в его славу.


Златоцвета… Казалось, ещё вчера Лесияра держала в руках её ступню, впервые после долгого бездействия пошевелившую пальцами; давно ли был их первый поцелуй, овеянный метелью яблоневого цвета? Душа насчитывала совсем мало времени, но выросшие дети свидетельствовали о другом. Нет, из сердца не испарилась тихая, светлая нежность, с которой Лесияра произносила имя супруги, зажимая его в губах, как жёлтый цветок с золотистой пыльцой. Её объятия были средоточием сладкой неги, небесного восторга и великого покоя, но воспоминание о тяжести тела Жданы, бесчувственно повисшей на руке, вдувало в жилы княгини иссушающий жар. Тонкий девичий стан, печаль тёмных глаз… Сад, дева с кубком, полный мольбы взгляд: «Не уходи…» Нет, это просто мимолётное наваждение, не более того, сказала себе княгиня, вновь наполняя кружку.


Хмель наваливался всё тяжелее и невыносимее. Лесияра бродила по его запутанным тропам, поднимала взгляд к заслонённому облаком солнцу, тусклому, как бельмо на глазу, и не находила выхода. Повинуясь суровому и властно-сердитому взмаху руки, дружинницы не осмеливались сказать ей хоть слово поперёк, а когда пиво кончилось, по первому требованию ей был поднесён новый бочонок. На закуску ей подавали рыбу, запечённую в глине: чешуя отходила вместе с разбитым панцирем. Но как выбраться из панциря безумия, в который Лесияра себя вогнала? Отрезвляющий сон не приходил, и тяжёлая одурманенная голова княгини тошнотворно шла кругом…


Может, прошёл день, а может, целую вечность мучительно скиталась княгиня по тоскливым тропам небытия. Ей казалось, что она забрела в недосягаемую сумеречную даль, но и там её отыскала чья-то рука.


«Государыня, довольно кручине предаваться. Хмель – плохой советчик… Бросай ты это дело да возвращайся к супруге. А не перестанешь – доложу ей».


Оказалось – Ясна. Приподнявшись на локте, княгиня потянулась к бочонку, но тот свалился на бок – пустой. Стряхнув со щеки песок, Лесияра с трудом села, и тут же берег озера поплыл вокруг неё. Янтарный свет озарял верхушки сосен – рассвет или закат? Щурясь и морщась от головной боли, Лесияра закрыла лицо ладонью.


«Ммм… Не надо ничего ей докладывать, – простонала она. – Ещё не хватало!»


«Вот и я тоже, государыня, осмеливаюсь думать, что не надо госпожу огорчать, – заметила дружинница. – Освежиться бы тебе надобно, да и к супруге возвращаться. Беспокоится она там уж поди».


Княгиня вдохнула озёрный ветер, набрав полную грудь, резко выдохнула.


«Сколько уж дней прошло?»


«Три дня ты, моя госпожа, тут сидишь».


Холодная синь озера бодрила одним своим видом, и Лесияра, решив, что и впрямь хватит, разделась донага и кинулась в студёную в преддверии осени воду. Сосны на берегу отражались в ней тёмной кромкой, и княгиня сильными взмахами рассекала волны, разминая онемевшее от долгой отключки тело. «Матушка водица, – говорила она про себя, – возьми мои печали, унеси далеко, утопи глубоко…»


Пока она просушивала волосы полотенцем, сидя на подушке в шатре, перед ней поставили полный поднос снеди из крепости: блины с икрой, запечённую утку, яблочный пирог. Отдохнув после еды, Лесияра почувствовала себя готовой вернуться домой, к жене.


Почуяла ли Златоцвета беду? Заметила ли что-нибудь необычное в обхождении Лесияры? Княгиня не могла понять. Покрывая поцелуями глаза, брови, лоб и щёки супруги, она с облегчением чувствовала тёплое дыхание непреходящей нежности, а взгляд Златоцветы лучился мягким ласковым светом.


Лесияра окунулась с головой в дела, чтобы сбросить с себя наваждение карих глаз. Бродя в своих снах по любимым местам Белых гор, она искала отдохновения, но наткнулась именно на ту, кого пыталась забыть – Ждану. Княгиня застыла в изумлении: откуда она здесь? Но бессовестное сердце радостно подпрыгнуло, рванулось из груди, а при виде полных печальной мольбы глаз девушки облилось кровью от нежного сострадания. «Из этих глаз не должны литься слёзы! – кричало оно. – Пусть она смеётся, пусть будет счастлива. Мне не жаль отдать жизнь за одну её улыбку!» Оглушённая его криком, княгиня вышла из воды на берег.


Они сидели рядом и молчали. Солнце пригревало, ни о чём не спрашивая, и они также не мучили друг друга неловкими расспросами. Слова были не нужны: всё за них пропели птицы.


Каждую ночь княгиня отправляла свой дух в путешествие по горам, и всякий раз Ждана её там находила. Это были сладкие, грустные встречи с редкими прикосновениями: они ласкали друг друга лишь взглядами, доходя до исступления. Княгиня показывала Ждане самые прекрасные места в Белых горах, а девушка раскрывала ей свою душу – тихий сад, полный прозрачного солнечного золота. Невозможно было не полюбить его тенистые дорожки, его чудесные деревья, одни ветки которых цвели, в то время как другие уже приносили плоды… В этом саду чувствовалось присутствие Лалады: она сама гуляла в нём и своим дыханием творила все эти чудеса. А когда наступали сумерки, в самой середине сада можно было увидеть таинственный, манящий свет, золотившийся сквозь листву высоких кустов цветущей вишни. Зачарованные, Лесияра с Жданой рука об руку подошли к ним; ветки сами раздвинулись, и они ступили на маленькую лужайку. В траве ярко сияло нечто похожее на крошечное солнышко. Княгиня не дыша смотрела на это чудо – боялась спугнуть, а Ждана склонилась и подобрала лучистый комочек света. Зависнув над её ладонью, он сиял, освещая её лицо и отражаясь в зрачках радужными искрами, преображая Ждану и раскрывая на неё Лесияре глаза… Как она была прекрасна! Княгиня без колебаний поклялась бы, что видит перед собой самое дивное творение Лалады. Какой же слепой надо быть, чтобы только сейчас увидеть это совершенство, кристальное и ослепительное, как восход над Белыми горами! Если бы эти брови были горными склонами, Лесияра никогда не покидала бы их, зимой и летом восхваляя их красоту в песнях; если бы эти глаза были звёздами, княгиня превратилась бы в озеро, чтобы каждую ночь отражать их свет в своей груди. Всё, что ей сейчас оставалось, это поддержать снизу сложенные горстью руки Жданы, в которых сиял лучистый сгусток, и с наслаждением приникнуть к доверчивому бутончику губ в осторожном, бесконечно нежном и головокружительном поцелуе. Вишнёвые цветы превратились вдруг в светящихся мотыльков и запорхали вокруг них искрящимся вихрем.


Сны снами, но была и явь, в которой жило преданное сердце Златоцветы. О том, чтобы ранить его или разбить, княгиня даже подумать боялась. Глядя в родные серо-зелёные глаза, она видела всё ту же девушку, которая надела ей вместо княжеской короны венок из полевых цветов, и чьим ногам она вернула способность ходить. Это была всё та же яблонька – так княгиня называла Златоцвету наедине, в мгновения нежности. Чувствовало ли яблонькино сердце что-то неладное? Об этом Лесияра тоже страшилась думать, а петля затягивалась всё крепче.


Однажды, утомлённая после хлопотливого дня (пришлось побывать с проверкой в нескольких городах), Лесияра направлялась в покои супруги. Перед этим она основательно вымылась и пропарилась в бане, чтобы прогнать усталость и войти к жене бодрой и освежённой. В покоях раздавались голоса, и то, о чём они говорили, заставило княгиню замереть у двери, похолодев.


«Прошу, заклинаю тебя сердцем Лалады, скажи мне! Ты ведь всё видела. Тебе всё известно!» – умоляла Златоцвета.


«Не гневайся, госпожа… Не могу взять в толк, о чём я должна рассказать».


Второй голос принадлежал, без сомнения, Ясне. Златоцвета умоляла её поведать, что случилось на рыбалке, с которой княгиня вернулась сама не своя, но дружинница твёрдо отвечала, что ничего особенного не произошло. Послышались всхлипы, от звука которых сердце Лесияры стиснула когтистая лапа боли.


«Госпожа моя, что ты! – воскликнула Ясна. – Поднимись, негоже… Где это видано, чтоб…»


«Прошу тебя, скажи… Видишь, на коленях умоляю… Как мне тебя ещё упросить?!»


«Да нечего мне сказать, госпожа, помилуй! Встань!»


Чуткое ухо Лесияры уловило звуки возни: видимо, Ясна поднимала Златоцвету с пола. Сердце оборвалось и провалилось в ледяную бездну, в грудь дохнуло зимней вьюгой, но отступать было некуда: позади – только пустота и отчаяние. Войдя, княгиня увидела, как Ясна, подхватив рыдающую Златоцвету на руки, с великой бережностью усадила её в кресло у столика для рукоделия. Заметив Лесияру, выпрямилась, руки по швам:


«Государыня! Прошу прощения… Дозволь вернуться к службе?»


Княгиня кивнула. И вздрогнула, прочтя в серых глазах дружинницы столь явное неодобрение, что её сначала окатило холодом, а потом бросило в жар возмущения: какое право та имела судить её, правительницу Белых гор? Однако, вину за собой княгиня чувствовала, а потому промолчала. Блеснув пластинками брони на кольчуге, Ясна вышла, а Лесияра, подвинув к креслу скамеечку, села у ног Златоцветы. Завладев её руками, она покрыла их жаркими поцелуями.


«Я слышала, о чём ты расспрашивала Ясну. Ничего плохого тогда не случилось, поверь мне, яблонька, – сказала она. – Не надо больше никого спрашивать, а то ещё что-нибудь не то подумают…»


Видеть в родных глазах слёзы было невыносимо. Нагнув голову Златоцветы к себе, Лесияра крепко прильнула к её губам, потом встала, откинула пурпурный бархатный полог, за которым скрывалась пышная постель. Пресекая малейшие возражения, она подхватила супругу на руки и отнесла на ложе.


«Златоцветик мой, счастье моё, – шептала она, расстёгивая пуговицы на одежде жены. – Не печалься, не бери в голову кручины… Я люблю тебя больше жизни, верь мне».


Этой ночью она решила положить конец встречам со Жданой. Сердце в груди рыдало, но глаза княгини оставались сухими, когда она под проливным дождём говорила дрожащей девушке жестокие слова… «Нет, нет! – надрывалось сердце. – Что ты делаешь! Не смей так говорить, обними её, поцелуй и не отпускай никогда… Если ты её оттолкнёшь, ты больше никогда не сможешь гулять по дорожкам прекрасного сада её души и держать в ладонях свет любви, зажжённый Лаладой!»


Лесияра велела ему замолчать и сказала Ждане «прощай». Более страшного слова она не произносила в своей жизни… Но она считала, что поступает правильно. Девушке предстояла свадьба, а княгиня была тверда в решении сохранить верность своей яблоньке.


Она закрылась от Жданы, стараясь загружать себя делами так, чтобы от усталости проваливаться в пустую черноту сна без сновидений, а то иногда и вовсе не спала ночью, бродя по горам кошкой с белым брюхом и спиной цвета спелой ржи. Но однажды до её слуха донёсся знакомый голос, звавший её по имени – как бы издалека, жалобно и горестно. Тут же пошёл дождь, а к Лесияре вернулся человеческий облик. Она узнавала местность – тот самый лес, в котором они со Жданой расстались. Значит, всё-таки уснула… А девушка быстро училась: теперь она не просто проникла в сновидение, а воссоздала последний сон, в котором они виделись. Конечно, она делала всё по наитию: никто её этому, скорее всего, не учил. Возможно, волшебство кольца… Да и жизнь среди дочерей Лалады даром не проходит: с кем поведёшься…


Ждана лежала в мокрой траве у ног княгини, похудевшая и осунувшаяся, со сверкающими глазами и розовыми пятнами лихорадочного румянца на скулах. Дотронувшись до неё, Лесияра едва не обожглась: у девушки был сильнейший жар. Миг – и стена, выстроенная ею вокруг сердца, рухнула. Прижимая Ждану к себе, княгиня истосковавшимися губами блуждала по её горячим векам и лбу, беспорядочно и жадно целуя мокрое от слёз и дождя лицо. С уст были готовы сорваться нежные слова, глупые ласковые прозвища; она чувствовала себя чуть ли не преступницей: стоило отгородиться от Жданы, как та заболела… «Не уберегла её», – казнилась Лесияра. Вместо того, чтобы защищать и заботиться – оттолкнула.


А Ждана, запрокинув мертвенно-голубоватое в блеске молний лицо, просила лишь одного слова. Одного-единственного, которого Лесияра не имела права говорить. Вместо слов она вливала в девушку исцеляющую силу Лалады, прогоняя хворь и этим, по сути, признаваясь в том, о чём так умоляла Ждана. Но та желала услышать. Глупенькая, неужели она сама не знала? Не чувствовала, не догадывалась, не видела? Зачем ей слова, если глаза, губы и объятия Лесияры не говорили – кричали об этом?


Она сказала это слово – на прощание.


В глаза жене было невыносимо больно смотреть, и княгиня на несколько дней отправилась на южные копи – всегда неспокойные из-за набегов степных кочевников, кангелов, с завидным упорством не оставлявших попыток награбить себе сверкающих богатств белогорской земли. Охрана копей раз за разом успешно гоняла горе-грабителей, но те возвращались, не учась на ошибках своих предшественников. В этот раз у них тоже ничего не вышло. Вернувшись домой, Лесияра сразу поспешила к супруге: в груди прохладно щекотало нехорошее предчувствие.


Златоцвета с грустной улыбкой уклонилась от поцелуя.


«Прости… Я заглянула в твой сон. Если любишь её – не отталкивай. Не ты этот свет зажигала, не тебе его и гасить. Это против законов Лалады».


И всё. Ни слёз, ни упрёков, ни крика. Лесияра как стояла, так и осела тающим сугробом – на колени, к ногам жены. Чувствуя, как кровь отливает от лица, она лишь покачала головой.


«Яблонька… Моя единственная. С ней не было ничего, только ты мне нужна. Её больше не будет, – глухо проговорила она. И добавила зачем-то: – Прости меня».


Златоцвета смотрела на неё с бесконечной ласковой печалью.


«Это не тебе решать, будет или нет, – вздохнула она. – Устала я что-то, государыня моя… Хочу лечь пораньше, прости».


«Злата! – Княгиня сжала податливые, прохладные руки, прильнула к ним губами. – Я останусь верной тебе. Мы с тобою – половинки, только я и ты. Третьей здесь не место. Это было лишь наваждение, и оно прошло, милая. Ты – моя яблонька и всегда ею будешь».


В глазах Златоцветы тихо сиял тёплый, вечерний свет.


«Будь лишь верной Лаладе, – сказала она, касаясь пальцами волос княгини. – А теперь позволь мне остаться одной. Утомилась я, хочу лечь».


Таков был её ответ и в следующий раз: «Устала, хочу лечь одна». С печалью в глазах Златоцвета отказывала Лесияре, и та, мучимая чувством вины, не смела настаивать. Ни единого упрёка не слышала она из уст супруги, но и былой близости между ними не стало. Во всём Златоцвета оставалась прежней верной и ласковой подругой, кроме одного – супружеского ложа, хотя княгиня не оскверняла его плотской связью – она даже поцеловала-то Ждану всего один раз наяву. А сны… Считать ли их изменой?


Как бы то ни было, отказываясь разделить с княгиней ложе, Златоцвета не получала больше и омоложения. Не будучи белогорской девой по рождению, она нуждалась в живительной силе Лалады, которой делилась с ней Лесияра, дабы поддерживать её молодость, здоровье и красоту так долго, насколько это возможно. Без такой поддержки природа начала брать своё очень быстро: не прошло и пары месяцев, как в волосах Златоцветы заблестели первые серебряные нити, а возле глаз пролегла мелкая сеточка морщин. После непрерывного пятидесятилетнего лета осень вступала в свои права, навёрстывая упущенное с пугающей скоростью.


«Злата… Зачем ты придумала для меня такую пытку? – с горечью спрашивала Лесияра, сидя на низкой скамеечке у ног жены в её покоях и с тоской пожимая её пальцы. – Да, я виновата перед тобой, но эта казнь слишком жестока. Ты хочешь лишить меня самого дорогого – себя самой? Да, ты знаешь, что для меня больнее всего, и пользуешься этим, чтобы меня наказать…»


Руки Златоцветы грустно и слабо ответили на пожатие, на глазах выступили сверкающие капельки.


«Я не могу, государыня, – прошелестел её ответ. – Я ни в чём тебя не виню, не держу зла и наказать тебя вовсе не стремлюсь. Я просто больше не могу… Мне больно от твоих прикосновений».


Лесияра невольно разжала руки. Ей самой хотелось заплакать, да только слёзы окаменели где-то на полпути к глазам, царапая сердце.


«Лада… Неужели я тебе так опротивела?» – чуть слышным, дрогнувшим голосом проговорила она.


Ресницы Златоцветы устало опустились, ладонь невесомо легла на голову княгини.


«Не опротивела… Нет, не говори так. Просто мне не нужно чужого… того, что не для меня предназначено. Ведь всю эту ласку, все эти прикосновения ты хотела бы отдать ей, а отдаёшь мне. Ты кривишь душой, государыня, и передо мной, и перед самой собой. Не нужно этого делать».


Сцепив зубы, Лесияра еле сдержала бурю, поднявшуюся в душе. Всё внутри клокотало, кипело, ревело, рыдало… Выпусти она этот разрушительный, горький вихрь наружу, от дворца не осталось бы камня на камне.


«Злата, – проговорила она глухо. – Всё, что я хочу отдать, предназначено лишь тебе. Пойми ты это! Я не кривлю душой, я говорю так, как есть. Поверь мне! Хотя… – Княгиня поднялась и прошлась по ковровой дорожке, стараясь унять боль. – Не знаю, вправе ли я просить тебя верить мне. И я сама виновата в этом».


«Не кори себя, – светло и всепрощающе прозвенел голос Златоцветы. – За любовь не просят прощения».


«Да не любовь это была! – раненым зверем взревела Лесияра, с трудом сдерживая в груди взбунтовавшееся дыхание. – Пятьдесят лет я была тебе верна… Видела тебя одну, боготворила лишь тебя! Неужели это ничего не значит? Неужели не понятно, где любовь, а где…»


Княгиня не договорила, увидев, как жена содрогнулась и закрыла глаза от её рыка, прокатившегося по роскошным княжеским покоям, подобно порыву грозового ветра. Подскочив к ней и отбросив ногой скамеечку, она опустилась на колени и снова стиснула руки Златоцветы – просто не могла иначе.


«Яблонька, я оступилась, – хрипло и устало проговорила она. – Если ты считаешь, что за это я должна нести наказание всю оставшуюся жизнь – так тому и быть. Твоё слово – закон для меня. Но умоляю, не отказывайся озарять светом своих глаз мой путь и дальше… Не покидай меня раньше времени».


Улыбка Златоцветы была полна грустной мудрости и любви – смягчающей, как тёплое молоко, почти материнской.


«Не страшись, моя государыня… Ты не заблудишься во тьме без меня. Звезда, которая осветит твой путь, уже горит».


Не почва ушла из-под ног Лесияры – само её дыхание будто иссякло, угас её путеводный свет. Казалось, что жизнь понемногу вытекала из неё с каждой новой морщинкой на прекрасном лице жены, и даже каждодневные заботы не спасали от неизбывной боли, заслонившей солнечный свет вороньими крыльями с размахом во всё небо. Княгиня хотела бы разгладить эти морщины, но против воли и без ответного желания Златоцветы не могла влить в неё ни капли молодильной силы. Безмолвные, белоснежные горные вершины всегда помогали ей справиться с кручиной: под сенью их ледяного величия любая беда казалась мелкой, и Лесияра несла им своё душевное сокрушение на излечение. От сопровождения охраны княгиня во время своих горных прогулок отказывалась, ища уединения. В кошачьем облике она карабкалась по опасным тропам, по угрожающе узким, скользким выступам над смертельно глубокими ущельями, но ледяные иглы здорового страха, жалившие её тело, помогали почувствовать себя живой. Гораздо хуже было бы, если бы этот упреждающий страх, проистекавший из тяги к самосохранению, пропал… Это означало бы, что Лесияра перестала сколько-нибудь дорожить своей жизнью.


Из неё точно вынули душу. Тело напрягалось и работало, бугры мускулов ходили ходуном под густым мехом, зоркие глаза следили за полётом птицы в сером зимнем небе, из ноздрей вырывался белый туман, окружая усатую морду, но в груди билось сердце, совсем изнемогшее и онемевшее от боли. Княгиня пыталась себя оживить, встряхнуть, выбирая самые трудные, нехоженые пути, но белое молчание снегов лишь зеркалом отражало слепящую пустоту внутри у Лесияры, которую она жаждала заполнить хоть чем-то. Хотя бы обжигающим дыханием опасности.


Когда по сверкающему белому покрывалу пробежала извилистая трещина и огромный снежный пласт начал скользить вниз, прямо на Лесияру, она могла бы моментально спастись, переместившись сквозь пространство в безопасное место. Эта благоразумная мысль сверкнула в голове княгини самой первой, но тут же на неё кубарем свалилась другая, дикая и сумасбродная: а можно ли, не используя какие-либо дополнительные способности, противостоять природной мощи? Исключительно силами этого тела – вот этих лап, хребта, шеи? Бросить вызов смертоносному снежному оползню, оседлать его и укротить? Если получится – значит, она непобедима. Если нет… Что ж, Светолика уже достаточно зрелая, чтобы принять бразды правления. Зачем сердцу биться в груди без дела, не согретому любимой женщиной?


С грохотом и гулом клубящиеся вихри понеслись вниз, и княгиню подхватило, закрутило, понесло… Она ослепла и оглохла от залепившего ей глаза и уши снега, но по рыхлому холодному потоку устремилась к поверхности, двигаясь в нём, как в воде. Ей доводилось плавать по бурным горным рекам и бороться с водопадами, и чем-то это напоминало её теперешнюю битву. Вода могла наносить такие же сильные удары, как и снег, только последний нёс с собой ещё и камни, почву, обломки деревьев – всё, что попадалось ему на пути вниз по склону. Вынырнув на краткий миг над поверхностью потока, Лесияра вдруг увидела прозрачного, точно сделанного из льда, великана… Его волосы и борода состояли из клочьев метели, а глаза сверкали невыносимым голубоватым сиянием. Огромными ручищами великан подбрасывал снег, швырял комья размером с дом, и из-под его вьюжных усов грохотал смех. Он забавлялся, точно ребёнок, который играет и плещется на мелководье, поднимая тучи брызг…


Может, это был снежный дух, а может, великан просто мерещился Лесияре. Её едва не расшибло в лепёшку каменной глыбой: от столкновения в передней левой лапе хрустнуло, но боли княгиня-кошка почему-то почти не почувствовала… Да и хруст она услышала каким-то внутренним слухом, уловив волну звука, прошедшую по телу. Снаружи бесновалось снежное бурление.


Злата… Почти невесомое тело, одни косточки. Яблоневые лепестки на сиденье, покрытом старой шкурой. Расплавленное солнце на воде, шёпот разноцветья, очертания шеи под фатой… Имя, пряно-сладкое и терпкое, как цветочная пыльца. Венок вместо короны…


Светлый сад, дева с кубком. Желанная – долгожданная – Ждана. Свет сквозь вишнёвые кусты, крошечное солнышко в ладонях, тёмный янтарь глаз, гордые склоны бровей. Грудь – озеро, отражающее свет двух звёзд в небе. Одна из них – Злата, вторая – Ждана. А под тёмной гладью воды – сердце, уставшее биться без тепла любимой руки…


Три уцелевшие лапы намертво вцепились когтями в ствол вырванного с корнями дерева, которое, как малую щепку, нёс беспощадный поток снега. Грудь сдавило со всех сторон, и белое удушье наступило на горло песне: «Славься, Лалада…» Всё было похоронено под жужжащей толщей безвоздушья…


А потом пришла свобода, окрылив и взметнув княгиню вверх. Больше никакого давящего, душащего снега – только небо, вершины гор и спящие под белыми шубами ели. Лесияра стала мыслью, первое движение которой было: а ведь уже конец зимы. Скоро вернётся и войдёт в силу Лалада, укрывшаяся на время холодов на своём невидимом острове в устье северной реки Онгань… Там, куда уходят все её дочери и просто любящие и чтящие её создания, прожив свою земную жизнь. Чертог света, любви и покоя, куда не проникают никакие тревоги и беды, дивный, вечно цветущий и одновременно плодоносящий сад, озарённый светом прекрасного лица его создательницы… Лесияре так захотелось туда, что не жаль стало всех земных связей. Ведь и те, кого она сейчас покидает, рано или поздно придут туда, чтобы встретиться с ней. А время в золотой беззаботности Сада Лалады летит незаметно… Стоит ли сожалеть и страшиться?


И вместе с тем где-то глубоко под слоями лёгкого и светлого, летящего умиротворения и любви звенела тоненькая струнка: время не пришло. Всплыло тёплое, сладкое, округлое, как женская грудь, слово – лада. Любимая… Его певучее, мягкое, ласкающее ядро – «ла»… Ла-ла-да… З-ЛА-та…


«Злата! Лада моя!»


Этот оклик пронёсся над горами белокрылой птицей, и где-то далеко сердце лады дрогнуло, почувствовав беду. Лесияра видела взрытую, перемешанную снежную кашу у подножья горы, торчавшее из неё корнями кверху дерево… Колыхание пространства – и на снег шагнула обладательница нежного «ла» в имени. «Туда, где сейчас государыня», – так она загадала место назначения своего перемещения: раздробленный эхом-пересмешником отголосок этой мысли княгиня не то услышала, не то угадала при появлении супруги. Та едва не упала ничком, провалившись почти по пояс, но выбралась на каменную глыбу, торчавшую из белого месива. Без шубы, в одном домашнем кафтанчике поверх долгополой рубашки, она ёжилась и дрожала от ледяного ветра, трепавшего края её белой головной накидки, охваченной драгоценным очельем с подвесками… «Лада, я здесь!» – хотела крикнуть ей Лесияра, но голоса не было. Вместо этого удалось повеять на Златоцвету потоком нежности… Взгляд жены упал на дерево. Она всё почувствовала, всё поняла и зажала руками крик. Умница. Если бы она дала ему вырваться, кто знает – может, это вызвало бы новый обвал. Из широко раскрытых, полных ужаса глаз Златоцветы катились крупные слёзы, а Лесияру заботило, что она стояла на стылом камне без обуви: расшитые жемчугом башмачки остались в глубоком снегу… Бедняжка выскочила в чём была – бросив рукоделие, из тепло натопленных покоев прямо в зимние горы, где под снежной толщей лежало бездыханное тело княгини.


Поняв, что одной ей не справиться, Златоцвета снова нырнула в проход. Через некоторое время на место обвала прибыли гридинки – с плетёными снегоступами на ногах и лопатами наперевес. Примостившись на уже знакомой глыбе и не переставая беззвучно плакать, Златоцвета куталась в шубу и наблюдала за тем, как дружинницы копали в указанном ею месте – вокруг дерева. «Лада, яблонька, светлая моя», – только и могла думать Лесияра, глядя на неё. Ей хотелось осушить её слёзы, но удалось лишь создать вокруг неё невидимую стену – от ветра, чтобы милой было не так холодно…


Вот Златоцвета встрепенулась, вытянула шею, всматриваясь: из-под снега доставали тело. Уже не кошачье – человеческое, нагое (перед тем как перекинуться, княгиня сбросила одежду). Странно было видеть себя со стороны… Черты лица не разглядеть: облеплены снегом. Три дружинницы скинули с себя плотные зимние плащи: две расстелили их на расчищенном месте, а третья обернула тело. Златоцвета соскочила с глыбы и, проваливаясь в снег, бросилась к нему, рухнула рядом в своей тяжёлой шубе. Тонкие, побелевшие от мороза пальцы стряхивали снег с век и ресниц, с бровей и из ушей, а дрожащие и, наверное, солёные от слёз губы обхватили сомкнутый бледный рот княгини…


Лесияре захотелось в сей же миг ожить, чтобы почувствовать поцелуй. Едва она об этом подумала, как на неё нахлынуло тошнотворное жужжание, свет померк, а в левую руку клыкастым зверем вгрызлась боль. От блаженной лёгкости не осталось и следа: княгиню охватил давящий мороз. От холода тело словно задубело и почти ничего не ощущало. Первый вздох дался с таким трудом, что от боли в рёбрах Лесияра застонала. Сломаны, не иначе.


«Ах!» – раздался судорожный, сдавленный вскрик.


Ну вот… Стоило ожить, как поцелуй прервался: Златоцвета вся тряслась от счастливых рыданий, орошая лицо княгини тёплыми слезами. Скинув с плеч шубу, она укрыла ею Лесияру, а сама, дрожа от холода, принялась покрывать поцелуями её щёки, лоб, нос, глаза. Ни губы, ни язык пока не повиновались княгине, и она только взглядом могла умолять ещё хотя бы о капле солёной животворящей нежности. «Не откажи мне хоть сейчас, лада…»


И Златоцвета не отказала. Просунув ладонь под затылок Лесияры, она приподняла её голову и на глазах у дружинниц приникла к её губам, которые постепенно оживали, пока княгиня не смогла их наконец раскрыть, чтоб впустить поцелуй глубже. Её вдруг озарило: а если получится хотя бы так влить в Златоцвету омолаживающую силу Лалады? Сейчас душа жены была распахнута настежь, и ничто не препятствовало попытке. Привычное подрагивание глазных яблок, ощущение света под бровями и душевная окрылённость – и вот оно, присутствие неиссякаемого источника, бескрайнего и светлого, как солнечное небо…


«Государыня… Не надо. Береги силы».


Сорвалось. Златоцвета почувствовала, что поцелуй не простой, и тотчас отняла губы, подобравшись и посерьёзнев. Её по-прежнему била дрожь. Среди дружинниц присутствовала и Ясна; скинув свой плащ, она укутала им плечи Златоцветы. Лицо её при этом осталось непроницаемым, как снежное покрывало, а глаза под надвинутой на лоб шапкой отражали лишь серый свет холодного неба, но Лесияра вдруг увидела в её движениях нечто особенное. Это нельзя было ни с чем перепутать. Понимание обожгло её: так вот откуда взялось тогда во взгляде Ясны то неодобрение на грани враждебности…


Впрочем, сейчас это не имело значения. Главное – Лесияра одолела ледяного великана и оседлала снежный поток, не применив особых способностей и отделавшись, похоже, всего лишь переломом руки и рёбер. Во многом её выручило дерево. А Златоцвета всё-таки поцеловала – значит, любит и прощает. Яблонька, лада, родная девочка…


Первым приказом княгини, когда речь наконец оказалась ей подвластна, стало:


«Злата… Шубу надень…»


«Ш-ш, государыня, не разговаривай, – зашикала на неё жена. – Мне не холодно вовсе».


«А ну… не перечь мне», – с трудом двигая губами и попытавшись грозно нахмуриться, прокряхтела Лесияра.


«Лежи уж, – последовал сердитый ответ. – Успеешь ещё науказываться».


Прохворала княгиня недолго, уже через седмицу приступив к обычным делам. Узнав о случившемся, примчались все три дочери. Светолика прибыла с Пояса Нярины, где она как раз занималась обстрелом горных склонов из усовершенствованного ею самой мощного копьемёта: накопившийся за зиму снег следовало сбивать, чтобы обезопасить горные тропы и предотвратить случаи, подобные тому, какой приключился с княгиней. Копья для этой машины делались оружейниками с использованием волшбы, придававшей им огромную дальность полёта и сокрушительную силу удара. Склонов с опасным скоплением снега насчитывалось великое множество, и работы у наследницы было невпроворот.


Огнеслава, в последние десять лет совсем не вылезавшая из кузниц, предстала перед родительницей с косой на темени и решением полностью посвятить себя оружейно-кузнечному делу. Возмужавшая, сильная и статная, она была на голову выше своей старшей сестры. Но, как оказалось, в кузнях княжна не только постигала оружейное искусство: в течение последнего года она проходила обучение у мастера Твердяны и влюбилась в её младшую дочь Зорицу. Девушка ответила взаимностью, а её обморок подтвердил правильность выбора, и теперь Огнеслава просила у княгини благословения на брачный союз. Однако в Белых горах существовал старый обычай: если в семье выросли две дочери Лалады, то браком сочеталась сперва старшая из них. (Дева могла вступить в брак как раньше, так и позже сестёр-кошек, для неё этот порядок не имел значения).


Однако старшую из сестёр-кошек, Светолику, пока больше заботили не сердечные дела, а полезные изобретения. Изучая труды заграничных учёных, она черпала там замыслы, видоизменяла их, усовершенствовала и зачастую создавала нечто своё. Её пытливый ум занимали совершенно разные области. То она сбивала снег со склонов огромными копьемётами и строила над горными посёлками снегоудерживающие стены и снегорезы, то разрабатывала месторождения горючей и тяжело пахнущей тёмной жидкости, утверждая, что за таким топливом – будущее… Также она придумала летающую машину для тушения лесных пожаров водой, открыла некий «угольный дух» и сконструировала фонарь, работающий на нём. Ещё её интересовали свойства изогнутых стёкол; ими можно было разводить огонь, рассматривать в увеличенном виде мелкие вещи, а также, поместив особым образом составленный набор стёкол в трубу, как на ладони наблюдать через них очень удалённую местность. Для точного отсчёта времени использовались пока лишь солнечные и песочные часы, а княжна установила у себя в усадьбе механические башенные, с боем, каких не было ещё нигде – не только в Белых горах, но и в соседних княжествах. Вдобавок к ним она сделала ещё и маленькие, в виде куриного яйца, которые можно было носить с собой и узнавать по ним время не только в солнечный день, но и в пасмурный, а также ночью. Ну и, наконец, бумага в Белые горы и сопредельные княжества привозилась в основном из далёкой страны Хины, а первые попытки изготовления собственной пока давали бумагу весьма плохого качества – невзрачную и непрочную, и княжна вела опыты по усовершенствованию как самого её производства, так и состава. С головой погружённая во все эти дела, Светолика пока была не слишком озабочена поиском избранницы.


«Вечно ты что-то придумываешь, изобретаешь, – попеняла ей при встрече Огнеслава. – Пора бы уже и о своей семье подумать. По обычаю сначала ты должна свадьбу сыграть, а потом уж я. А у тебя даже невесты до сих пор нет на примете. А мне с моей суженой что же, полжизни ждать своей очереди из-за тебя?»


«Моя будущая супруга ещё на свет не народилась, – с загадочной полуулыбкой ответила Светолика. – Ты спроси у государыни – может, и разрешит сделать исключение для тебя».


Её глаза поблёскивали холодными голубыми искорками под красивыми, густыми, тёмно-золотыми бровями, а их взгляд всё время был немного прищуренным, словно устремлённым вдаль.


Лебедяна, а ныне княгиня Светлореченская, могла порадовать Лесияру только одним достижением – внуками. Правда, двоих старших мальчиков [31]взять с собой в Белые горы она не смогла, так как у них пока не было волшебных колец, зато третье дитя принесла внутри, появившись в родительском доме с большим животом под золотисто переливающимися складками одежды.


От дочерей не могла укрыться перемена, произошедшая во внешности матери. Постаревшая Златоцвета на их встревоженные расспросы только грустно улыбалась, а Лесияра не решалась рассказать правду. Поймут ли они, окажутся ли такими же всепрощающими, как жена?


***


«Я просто нажилась уж на свете, – сказала Златоцвета. – Провела я рядом с государыней долгую прекрасную жизнь, да только всему, даже самому хорошему, приходит конец. Зовёт меня к себе Лалада, приглашает поселиться в своём чудесном саду… И это желанное приглашение для меня. Не печальтесь, мои родные. Таков порядок вещей».


Однако каждый знал, что она могла провести в браке с княгиней гораздо больше лет, и было ясно, что слишком рано она засобиралась в сад Лалады. Старшие княжны потрясённо молчали, а Лебедяна, уронив голову на грудь Златоцветы, заплакала: хоть и прекрасна посмертная участь всякого, кого возьмёт под крыло Лалада, да с разлукой трудно смириться. Тишину нарушали только всхлипы дочери, и Лесияра, закрыв глаза, замерла под тяжестью произнесённых супругой слов… Вина придавила грудь каменной плитой. Как жить дальше? Куда брести, зачем теперь дышать? Тропу жизни затянул холодный туман, да и сил идти вперёд не осталось.


И только Златоцвета оставалась светлой и спокойной, сияя тёплой, солнечной мудростью в глазах. Даже морщинки на её лице казались Лесияре прекрасными – добрыми и лучистыми. Ничто не могло погасить её внутреннего света.


«Не надо слёз. Все мы происходим от Лалады и к ней же возвращаемся, это вечный круговорот, и горевать тут не о чем. Ведь не плачем же мы, когда сменяются времена года, когда опадают и преют листья, а взамен их на ветках вырастают новые, – сказала она. И добавила, переводя разговор в жизнерадостное русло и заставляя золотой узор на царственном багрянце стен Красной палаты озариться торжественным блеском: – Государыня, а может, ну его, этот обычай?… Дозволь Огнеславе ожениться. Пока я здесь, хотелось бы погулять на её свадьбе».


Кому, как не Лесияре было знать всё о круговороте? Тёплые лучи света Лалады пронизывали всё вокруг, передавая незримый привет от воссоединившихся с нею, но нельзя было уже ни по-настоящему ощутить прикосновения их рук, ни увидеть их улыбку, и от этого в груди невольно разливалась печаль… Из горького чертога которой княгиню вернул ласковый голос Златоцветы:


«Так что же ты скажешь, государыня? Погуляем на свадьбе?»


Глядя в родные глаза, Лесияра не могла ответить отказом. Задавив надрывный крик сердца, она заставила себя улыбнуться. Места переломов ныли все одновременно тоскливой, тупой болью, которая отдавалась даже в зубах.


«Хорошо, пусть приводит свою невесту. Посмотрим, что за пташка».


Что за удивительное место – Белые горы! Гордым, холодным сиянием своих снежных шапок они венчали радость и боль, сплетали воедино тоску и счастье, и Лесияре перед лицом их молчаливой красоты хотелось смеяться, в то время как по щекам катились солёные капли. Преклонив колени на скалистой площадке, княгиня ощущала безмолвную поддержку подёрнутых голубой дымкой вершин, а сосны с елями зелёным войском присягали ей на верность. Умывшись снегом, она закрыла глаза и подставила лицо леденящей ласке ветра.


Восседая на престоле, она с горьковатой нежностью смотрела на влюблённую пару, на коленях просившую благословения, – Огнеславу и её избранницу Зорицу. Поцеловав милую и светлую девушку в лоб, княгиня приложилась губами к изящной и гладкой голове дочери. До звания мастера той оставалось ещё десять лет, и в течение этого времени ей предписывалось жить в доме Твердяны. Став мастером, она могла переселиться с семьёй в собственный.


Одной волшебной летней ночью Лесияра гуляла со Златоцветой в саду. В напоенном цветочным благоуханием воздухе пахло грустной свежестью, шелест листвы прохладно ласкал слух, и что-то прощальное чудилось в каждом дуновении ветра, в птичьих руладах, в запахе трав и призрачном отблеске на западном краю спокойного, чистого небосвода. Златоцвета зябко куталась в надетый внакидку опашень: её всё время знобило. Дохнув на её мраморно-холодные пальцы, Лесияра стала прижимать их поочерёдно к губам, шепча:


«Лада… Лада моя, не покидай меня. Моё сердце без тебя погибнет…»


Сумрак бережно, как любящий друг, скрадывал признаки осени на лице Златоцветы, и оно казалось юным и прекрасным, воскрешая в памяти Лесияры их первые счастливые шаги по совместному пути. С нежной улыбкой супруга проговорила:


«А я спокойна за твоё сердце. Смотри!»


На серебристо мерцающей поверхности маленького пруда, окружённого плакучими ивами, отражались две звезды. Подняв глаза к небу, княгиня увидела их: одна горела выше, вторая – ниже. Поникшие ивовые космы колыхались, вздыхая и шепча: «Ничего не поделаешь, ничего не попишешь…»


«Моё время пришло, государыня, – ласково прошелестел голос Златоцветы. – Над этим не властна ни моя воля, ни твоя. Я не страшусь этого… Не страшись и ты».


Дни плыли, дули ветра, горы молчали, одна из этих звёзд склонялась всё ниже, а свет её становился всё холоднее и тусклее. Глоток за глотком пила княгиня горькое зелье отчаяния: Златоцвета уходила всё дальше по дороге к саду Лалады, и Лесияра была не в силах это изменить. Лишь тень былой ласки проступала в улыбке супруги, и никакая нежность, никакие уговоры не могли пробудить в ней желание вернуться в объятия княгини, устремив свои побуждения в сторону земной жизни. Отчаявшись как-либо на неё повлиять, Лесияра решилась прибегнуть к хитрости и велела однажды вечером подать в покои жены хмельной мёд на ягодах и мяте. Они дружески беседовали, и Златоцвета, глоточками смакуя сладкое питьё, не подозревала, что в её пузатой золотой чарке – сонное зелье. Постепенно её одолела усталость, глаза закрылись, и она сникла на плечо Лесияры… А та только этого и ждала: осторожно подхватив обмякшую, безвольную и бесчувственную супругу, она перенесла её на ложе.


Её не отталкивали признаки старения на теле Златоцветы: княгиня вливала в неё такой мощный поток омолаживающей силы, что кожа разглаживалась и наливалась упругостью прямо под её руками. Немного упорства и жадных, бурных ласк – и вскоре в объятиях Лесияры лежала юная красавица. В размётанных по подушкам косах не было ни одной серебряной нити, розовые соски торчали вверх дерзко и маняще, и княгиня, обхватив грудь Златоцветы рукой, с наслаждением забрала в рот один из них. Пора было переходить к основной части замысла, тем более, что всё нутро Лесияры горело и дрожало натянутой тетивой, а в нижней челюсти, под подбородком, набухал, бился и невыносимо распирал тугой сгусток…


От одного взгляда на пушистый треугольник и розовый бутон под ним она застонала от желания. Изголодавшимся ртом она приникла к мягким горячим «лепесткам» и едва успела проникнуть, как мощная жгучая струя ударила внутрь, а тело Лесияры сотрясла ослепительная волна блаженства. Яркая вспышка – и оно перестало существовать, разлетевшись на тысячи пушинок…


Опустошённая, она долго лежала во власти сладкой истомы, нюхая вымытые в отваре ромашки волосы Златоцветы и облегчённо разминая пальцами у себя под челюстью. Тугая припухлость исчезла: содержимое было во чреве жены. И если всё получилось, то теперь повод жить дальше у Златоцветы появится неоспоримый.


Наутро супруга, поняв, что произошло, заплакала. Отталкивая руки Лесияры и отворачивая залитое слезами лицо, она не желала утешиться.


«Зачем ты… Что ты наделала! – рыдала она. – Это ничего не изменит… То, чему суждено сбыться, нельзя предотвратить…»


Но княгиня верила, что всё изменится. Златоцвета долго не разговаривала с ней и не выходила из своих покоев, но Лесияра не унывала: «Подуется и перестанет», – думала она. Княгиня чувствовала: всё получилось. Как и в первые три раза, она испытывала тревожно-тянущее чувство в низу живота, словно там завёлся живой комочек. Тоска ушла, окрылённая Лесияра не обращала внимания на слёзы и уныние супруги: она была уверена, что та смирится и рано или поздно воспрянет духом.


И вот, Лесияре доложили, что супруга зовёт её. Тотчас оставив все дела, княгиня радостно устремилась в покои Златоцветы. Та сидела в кресле, с подушкой под поясницей, а её рука с тонкими белыми пальцами, бессчётно перецелованными Лесиярой, покоилась на животе.


«Ты звала меня, лада? – проговорила княгиня, присаживаясь на скамеечку у её ног. – Я здесь. Как ты, яблонька моя?»


Златоцвета молчала с печалью в глазах. Прошло два месяца, но признаки увядания пока не возвращались: так крепко княгиня зарядила её силой Лалады. Так и не дождавшись каких-либо слов, правительница женщин-кошек спросила, ласково кивнув на живот жены:


«Ну, что? Есть там кто-то?»


Та чуть заметно кивнула, но без тени радости. Лесияру это не смутило, и она, отняв руку Златоцветы от живота, запечатлела на нём нежнейший поцелуй.


«Ах ты, сердце моё родное! – счастливо засмеялась она. И, щекоча губами пальцы Златоцветы, зашептала: – Прости… Прости, яблонька, что сделала это всё без спросу… Я не могла иначе. Мне не жить без тебя».


Ответом был чуть слышный вздох, грустный, как шорох осеннего ветра.


«Теперь-то ты останешься со мною, – промолвила Лесияра, заглядывая в родные глаза. И вновь не удержалась от смеха: – А куда ж ты денешься?…»


Её ожидания оправдывались: печаль Златоцветы постепенно отступала, лишь затаившись блёстками в уголках глаз, а улыбка, подобно весеннему солнцу, вернулась на её уста. Похоже, материнство совершило с ней чудо, и она вступила на тропинку, ведущую обратно в жизнь. Лесияра не могла нарадоваться, видя, как она понемногу возвращалась, а вместе с ней – и счастье, озаряя всё вокруг жаркими лучами. Веселее зазвучали птичьи голоса, сосны ликующе тянулись в небо, и даже в белоснежном молчании горных вершин слышалась надежда. А когда княгиня, гуляя с женой по саду, приложила руку к уже заметно округлившемуся животу, оттуда почувствовался толчок…


Было решено, что выкармливать дочь будет Златоцвета. Разговоры о саде Лалады она оставила и, казалось, настраивалась на воспитание ребёнка, вернувшего смысл в её жизнь. Как и в предыдущие три раза, Лесияра находилась рядом с женой во время родов, обезболивая схватки и не сводя глаз с её покрытого испариной лица. В окно лился свет весеннего дня, пахло цветущим садом, а княгиня, держа руку на животе Златоцветы, прогоняла чёрно-красное чудовище боли. Повитуха, чернобровая и дородная, чем-то похожая на супругу мастера Твердяны, Крылинку, властно отдавала распоряжения слугам – то принести, это унести, время от времени обращаясь к роженице:


«Ну, давай, матушка, ещё! Тужься, толкай!»


Златоцвета тужилась, но её лицо заливала мраморная бледность, черты заострились, взгляд затуманился, отрешённо созерцая невидимые дали. Она теряла много крови, и Лесияра старалась делать всё, чтобы ей помочь. Вливая в неё целительную силу и свет, она с именем Лалады на устах исправляла всё, что могло внутри идти не так…


«О, так-то лучше, – сказала повитуха. – На лад пошло дело!»


Веки Лесияры дрожали: она сосредотачивалась на сгустке света под бровями, черпая силу из неиссякаемого источника. По её телу пробегали волны дрожи и мурашек, а из ладоней лился такой мощный поток тепла, что от любой боли не осталось бы даже крупицы. Когда сквозь золотистую, листопадно-шуршащую пелену до слуха княгини донёсся детский крик, сердце упало в ласковую зыбь облегчения и счастья. Маленькое существо, красное и мокрое, то кричало, как обычный ребёнок, то начинало пищать и мяукать, как котёнок, и перед глазами Лесияры поплыла завеса солёной влаги, а из груди солнечным зайчиком вырвался смех. На измученном лице её жены, осунувшемся, с залёгшей под глазами синевой, первоцветом распустилась слабая улыбка, а руки приподнялись и протянулись к мяукающему комочку:


«Дай… дайте мне…»


Повитуха с умилённо-одобрительным квохтаньем бережно вручила ей обёрнутого пелёнкой младенца, но руки его матери были так слабы, что Лесияре пришлось поддерживать дитя. Туманящимся взглядом, подёрнутым переливчатой поволокой слёз, Златоцвета окинула пищащее существо у своей груди и проговорила, шевеля бескровными, сухими губами:


«Любима… имя ей».


Имя спустилось на головку ребёнка невидимым венцом нежности и покоя: малышка затихла, глядя на мать блестящими глазёнками в припухлых складочках век. Но, похоже, речь отняла у Златоцветы остатки сил. Руки обмякли и упали, глаза закатились, голова безжизненно откинулась на подушки – Лесияра едва успела подхватить ребёнка.


Яркий весенний день не потускнел – солнце лилось в окно всё так же щедро, но Златоцвете уже не суждено было им любоваться. Повитуха, поднеся пальцы к её носу и не почувствовав из ноздрей щекотной струи воздуха, выдохнула рыдающе:


«Милостивое сердце Лалады… Горе-то какое…»


Вместо бледно-зелёной стены с голубым узором Лесияра увидела окружённую сиянием каменную лестницу, с обеих сторон которой пышно цвели вишнёвые кусты. Лестница исчезала в розово-золотистом облачном чертоге, и на первой её ступеньке стояла Златоцвета – в длиннополой белой рубашке без пояса, босая и с венком из полевых цветов на голове, улыбаясь княгине с прощальной грустной нежностью. Повернувшись лицом к сиянию, она начала подниматься по лестнице, а Лесияра, скованная обездвиженностью, могла лишь с замершим криком «не уходи!» на онемевших губах смотреть ей вслед. Душа рвалась следом – остановить, вернуть, обнять и никогда не отпускать, но тёплая, ласковая и в то же время непреклонная воля кого-то невидимого не позволяла ей сдвинуться с места.


Стена снова стала стеной, малышка надрывалась от крика в окаменевших руках Лесияры, а в солнечных лучах княгине мерещился призрак прощальной улыбки и сияние глаз, закрывшихся навеки. «Ничего не поделаешь, ничего не попишешь», – вздыхал под окнами сад. «ПОЧЕМУ?!» – бился раненым зверем вопрос, побуждая Лесияру вскочить и сорваться в бешеный, безостановочный бег, круша всё на своём пути. Рвать, метать, рычать и выть в небо: «Почему? Почему? Почему?» Но светлая воля незримого существа наложила на её тело оковы из солнечного сияния; на тёплую, но несокрушимую стену этой воли, похоже, и натолкнулась княгиня… Она делала всё, чтобы Златоцвета осталась жить, но ничего не помогло – ни целительная и омолаживающая сила, ни уловка с ребёнком.


Маленькая Любима кричала, прося есть. Грудь Лесияры была пуста – ни капли не удалось бы из неё выцедить, чтобы накормить девочку, зато ещё тёплая грудь Златоцветы едва ли не разрывалась, переполненная молоком. Стоило на неё нажать – и брызнула тонкая белая струйка. Кровавые подстилки убрали и унесли прочь, Златоцвету приподняли и усадили, обложив подушками, и заливающаяся слезами повитуха приложила ребёнка к соску безжизненного тела, ещё хранящего остатки материнского тепла.


«Надобно кормилицу найти, государыня, – сквозь всхлипы гнусаво проговорила она. – Если прикажешь, я сыщу».


Может быть, княгиня кивнула, а может быть, сделала какой-то иной утвердительный знак – она сама не помнила и не понимала. Ей хотелось просто бежать, бежать бесконечно, не разбирая дороги.


Почему солнце не меркло? Почему небо сияло чистой, недосягаемой лазурью, а горы оставались прекрасными и молчаливыми? Почему мир не рушился? Весна даже не заметила случившегося и по-прежнему расстилала по лугам пёстрые ковры разноцветья, одевала сады в свадебную фату, а на соснах развешивала янтарно-жёлтые соцветия-свечки. Сверкали реки и ручьи, пили небесную синь озёра, а горные снега соседствовали с молодой травкой и цветами. Широкие лапы княгини-кошки приминали эту травку, а взгляд с укором окидывал весеннюю красоту родного края. Почему бы ей хоть на день не приглушить своё сияние – из уважения к горю правительницы дочерей Лалады?


А потом, измученно прикорнув в прохладной еловой тени на берегу озера, Лесияра поняла наконец… Тёплым солнечным лучом в её сумрачную душу проник замысел природы: всей этой ослепительной весенней радостью та хотела сказать, что скорбеть не нужно. Она передавала Лесияре ласковый привет от Златоцветы, её утешительное послание, пронизанное светом Лалады. Извечный круговорот, порядок вещей… Белые вершины отражались в воде, розовая пена цветов жимолости, покачиваясь на ветру, щемяще-сладко пахла, а княгине, чтобы заплакать, нужно было перекинуться обратно в человека.


На плоской, почти прямоугольной вершине Туманного утёса, нависавшего над Свияшью, извилистой рекой со скалистыми берегами, был по всем правилам сложен погребальный костёр. Дрова лежали по кругу, солнцеобразно, а венчал эту кучу высотой в полтора человеческих роста толстый слой можжевеловых веток. На этом душистом ложе, окружённая охапками полевых цветов, покоилась Златоцвета в белых одеждах и белом головном платке, охваченном простым очельем из деревянных бусин. Солнце ещё не взошло, и гладь реки холодно синела, а крутые берега казались покрытыми обрывками тёмно-зелёного бархата; голубовато-белые клочья тумана стелились чуть ниже вершины утёса и обступали его со всех сторон, такие же клочки прилипли кое-где к соседним морщинистым скалам.


Ветер нещадно трепал волосы Лесияры и полы её плаща. Невидящими глазами она смотрела на голубые груды облаков, а её мысленный взгляд застилала картина лестницы в недосягаемый, светлый и прекрасный чертог, по которой поднималась Златоцвета. Настанет день, и княгиня поднимется по ней тоже… Пока же по правую руку от неё стояла Светолика, а также Огнеслава с Зорицей, ждавшие своего первого ребёнка, по левую – Лебедяна. Сорок девять Старших Сестёр встали полукругом позади и с боков. Подле трёхногой жаровни с невысоким потрескивающим пламенем ожидала приказа одна из гридинок, держа наготове светочи, обмотанные просмоленной пенькой. Любима осталась дома с кормилицей, в спешном порядке найденной повитухой. Ясна, непроницаемо-бледная, с сурово сомкнутыми губами и поднятым подбородком, сжимала в руке древко княжеского стяга, огромным крылом реявшего на ветру.


Все ждали первых лучей зари. Холодная предрассветная синь дышала печалью и свежестью, Зорица прятала озябшие пальцы в рукава, Лебедяна вытирала слёзы.


И вот, облака зажглись ярко-розовым румянцем, а скалы вспыхнули янтарным светом. Дружинница со светочами ожидала знака от княгини, но Лесияра словно ослепла и оглохла. Впрочем, заминка воспринялась как уместная и допустимая, на протяжении которой все слушали торжественную рассветную тишину, и только спустя некоторое время Светолика дотронулась до плеча своей родительницы.


«Пора, государыня», – шепнула она.


Лесияра, углублённая в мысленное созерцание светлого образа восходящей по небесной лестнице супруги, вернулась в явь. Ей надлежало подняться на одну из четырёх приставных деревянных лестниц, взглянуть Златоцвете в лицо в последний раз и поджечь её ложе. Дочери должны были сделать то же самое одновременно с нею.


Она кивнула дружиннице, и та протянула ей зажжённый светоч. Лесияра приняла его, и дочери последовали её примеру.


Златоцвета была похожа на невесту. На молочно-белых щеках лежала тень от ресниц, а румяные утренние лучи обнимали её с головы до ног. Светолика с Огнеславой держались хорошо, а Лебедяна рыдала. В светлой жемчужной кике с бисерной бахромой на лбу, закутанная по самую грудь в алый узорчатый плат, она одной рукой держалась за лестницу, в другой сжимала светоч, а потому не могла утереть слёз, которые беспрепятственно струились по щекам и падали на можжевеловые ветки. Лесияра хотела бы унять её горе и передать ей чувство светлой печали, лёгкой белокрылой скорби, властвовавшее в её собственной груди, но решила просто дать дочери поплакать. Любые слёзы высыхают рано или поздно.


Склонившись, Лесияра коснулась губами прохладного лба, вдохнула горьковатый запах цветов. Бросив последний взгляд на родное лицо, разглаженное неземным спокойствием, она поднесла пламя к можжевеловым веткам и подержала, чтобы дать им как следует заняться. По её примеру Светолика с Огнеславой подожгли ложе с другого края. Лебедяна, не переставая рыдать, сделала это самой последней. Спустившись, они подожгли дрова и снизу.


Обняв Лебедяну, Лесияра позволила ей выплакаться. Шепча ей ласковые слова, которые она говорила, когда дочь была маленькой, княгиня смотрела на огромное ревущее пламя, сжиравшее всё, что было ей так дорого: волосы Златоцветы, её лицо, руки, платье… Пушистые ресницы и тёплую зелёную бездну глаз. От нестерпимого жара шевелились волосы и стягивало кожу на лице, а вскоре начал распространяться тяжёлый запах… Беременной Зорице стало дурно, и Огнеслава, отведя её подальше, поддерживала, пока ту тошнило.


Теперь на блестящей поверхности ночного пруда покачивалась только одна звезда. Лесияра предпочитала думать, что это – маленькая Любима, оставшаяся её единственным утешением.


***


Огонь пылал в разинутых пастях каменных кошек, на дне кубка оставалось несколько глотков морса. Понимая правительницу без слов и наизусть зная порядок, слуги взяли у стен две длинные лавки, покрытые накидками из красного бархата, и поставили по обе стороны от престола, под тупым углом друг к другу. Через некоторое время на них должны были разместиться Сёстры – сорок девять старших дружинниц, многие из которых были наместницами княгини в городах. Двенадцать постоянно присутствовали в столице, каждая отвечала за свой вид государственных дел или отрасль хозяйства белогорских земель. Эта дюжина составляла старший княжеский совет, все Сёстры – общий. Пятеро Сестёр, обладавших самыми сильными войсками, составляли военный совет; в него входила Радимира с её пограничной дружиной и «слушающими».


Княгиня только что протрубила сбор на общий совет: военная угроза – дело серьёзное, касающееся каждого. Но прежде чем появилась первая из Сестёр, по полу Престольной палаты застучали шажки маленьких резвых ног: подпрыгивая, как горная козочка, к Лесияре бежала Любима, позвякивая и блестя в свете жаровен золотым монистом. В свои шесть лет она уже была женщиной с макушки до пяток, любила красивую одежду и украшения, коих у неё набрался целый сундук. Всё это было подарками Лесияры, которая не находила в себе сил в чём-то отказать дочке-последышку, своему светлому лучику и утешению. Запястья, серёжки, мониста, ожерелья, очелья, кольца заказывались княгиней точно по мерке, не болтались и не сваливались с тонких рук и шейки маленькой щеголихи. Чтобы девочке хватало их надолго, многие украшения имели хитрые застёжки с запасом – на вырост. Пожалуй, даже супруге Лесияра не делала столько подарков, сколько свету своих очей.


Не успела княгиня сказать слово, а этот свет уже вскарабкался к ней на колени и обнял за шею. И бесполезно было хмуриться и спрашивать: «Кто тебя пустил сюда?…» – ибо для этой маленькой богини не существовало запретных мест. Она и без волшебного кольца оказалась невероятно пронырливым созданием.


– Здравствуй, счастье моё, – тая от нежности в тёплом кольце невесомых объятий, мурлыкнула Лесияра. – Опять от нянек улизнула, егоза?


Любима утвердительно затрясла головой, так что все её украшения отозвались дружным звоном. Одного взгляда в её личико было достаточно, чтобы понять, почему княгиня обожала её до замирания сердца, до оторопи, до оцепенения и исступления: из тёплой глубины серо-зелёных глаз девочки на неё смотрела Златоцвета. Это поразительное сходство завораживало Лесияру в сладкой тоске, нежной боли и мучительном упоении. Прижимая к губам крошечные пальчики, она испытывала и счастье, и страдание в один и тот же миг. Любима была в её сердце полновластной хозяйкой, княгиня баловала и пестовала её, как драгоценный цветок, спешила к ней после завершения дневных дел за глотком горько-сладкой отрады. Понимая, что может испортить девочку такой чрезмерной любовью, она всё же не могла иначе. Любима уже сейчас была маленькой собственницей, заявляя свои права на родительницу при каждой возможности; она тяжело переносила разлуку, ревнуя Лесияру ко всем и вся: к государственным делам, к дружинницам, к гостям. Больше всего она, конечно, терпеть не могла противные и скучные дела – именно они чаще всего забирали у неё княгиню – и обожала отвлекать её по любому поводу, а когда та всё же выбирала дела, дулась и на какое-то время лишала её своей благосклонности. Правда, дуться дольше одного дня Любима не умела: соскучившись по родительнице, она вновь бежала тормошить и беспокоить её, и всё начиналось сызнова. Лесияра не могла на неё сердиться: в глазах дочки плескалось тёплое озеро любви, в котором все её печали, огорчения и усталость растворялись без следа.


– Мне сейчас сон привиделся, – сообщила Любима, тараща глаза. – Очень страшные воины встают из-подо льда… Такие гадкие! Лица у них точно мыши обгрызли. Все зубы наружу торчат… И кони у них тоже страшные – чудища какие-то полудохлые. Боязно мне…


Девочка прильнула к груди княгини, а та, поглаживая её хрупкие детские плечи и пушистую косу, призадумалась. Страшные воины из-подо льда… Зубы наружу… Мыши… Кони-чудовища. Что же это? Лесияра перебирала в памяти всю нечисть и нежить, всех чудищ, настоящих и сказочных, но не могла припомнить таких, каких только что описала дочь. Может быть, ребёнок просто чувствовал тревогу самой княгини и вот такими снами расплачивался за это? Впрочем, что бы этот сон ни означал, вкупе с кровоточащим мечом это был плохой знак.


– Ничего не бойся, моя красавица, – сказала княгиня. – Я никому не позволю тебя тронуть.


Первыми пришли двенадцать Сестёр из старшего княжеского совета. Спустив дочь с колен, Лесияра приветствовала их вставанием с престола. Важные, в высоких шапках и богатых одеждах с прорезными рукавами до пола, они по очереди кланялись и становились по правую руку от княгини, ожидая разрешения сесть. Любиме не хотелось уходить, и она льнула к коленям родительницы, исподлобья косясь на Сестёр.


– Лучше беги, милая, – шепнула Лесияра, пощекотав ей под подбородком. – Сейчас тут будут скучные разговоры. Никаких страшных воинов не бойся. Сегодня я приду и расскажу тебе сказку перед сном. Давай, ступай… А то няньки там, поди, тебя обыскались опять. – И добавила с усмешкой: – Любишь же ты заставить их побегать и поволноваться!


Уж что-что, а обвести нянек вокруг пальца Любима была всегда не прочь. Вздохнув и получив в сложенные бутончиком губы поцелуй, она вприпрыжку выбежала.


В ожидании остальных Сестёр княгиня перемолвилась со старшим советом несколькими словами о текущих делах; ничего существенно нового с прошлого совещания они сообщить не могли, всё шло своим чередом. Постепенно, с небольшими промежутками, подходили другие дружинницы. Среди самых ранних была Радимира, и по её взгляду Лесияра поняла, что ей есть о чём доложить.


Когда все наконец собрались, княгиня объявила:


– У меня дурные новости, Сёстры. Сегодня я, как всегда, узнавала по своему вещему клинку, нет ли откуда опасности, и он начал кровоточить. Это означает, что кровопролитие должно действительно случиться спустя какое-то время. Как скоро оно произойдёт – увы, этого меч не позволяет определить, а вот с какой стороны идёт угроза, он может показать. Но то, что он показал, привело меня в замешательство и смутило. Ступайте за мною в Оружейную палату и сами всё увидите.


Лесияра поднялась с престола, а за ней все Сёстры встали со своих мест. В хмуром, тревожном и озадаченном молчании они проследовали за княгиней в полную холодного серого света Оружейную палату. Шаги по каменному полу гулко отдавались под сводами. Лесияра подвела дружинниц к статуе – хранителю меча и указала на кровавые следы. В полной тишине кто-то чуть слышно ахнул.


– Итак, любезные Сёстры, по тому, как расположены эти пятна, можно понять, с какой стороны нам грозит беда, – продолжила княгиня, как только все смогли хорошо рассмотреть кровь. – Где их больше всего – оттуда и придёт враг. Но в этом-то вся странность и заключается. Что у нас в той стороне?


Все устремили взгляды к востоку. Мечислава, одна из главных военных советниц Лесияры, воскликнула:


– Государыня! Что за небывальщина? Враг не может быть на востоке: там властвует твой побратим и зять Искрен. С ним у нас нет вражды, напротив – наши земли связаны крепкой дружбой и родством. Жёны многих из нас – оттуда. Я не могу поверить своим глазам!


Мечислава была в Белых горах одной из редких обладательниц карих глаз и права говорить с княгиней без обиняков. Там, где другие ломали себе голову и язык вежливостями и плутали в околичностях вроде «не вели казнить – вели слово молвить», она, прямая, как клинок, шла кратчайшим путём, и Лесияра не возражала против этой военной резкости.


– Вот и я о том же, Мечислава, – проговорила она задумчиво. – Но позволь мне показать то, что я видела сама, дабы вы все воочию убедились…


Лесияра вновь положила руки на ножны, закрыла глаза и мысленно обратилась к мечу с просьбой повторить предзнаменование. Вынув клинок, она опустила его, направив острие себе под ноги. Все смотрели затаив дыхание, как заворожённые… Кап… Кап… Кап… Три алых капли скатились с сияющего зеркальным блеском оружия. Княгиня устремила острие на запад. Кап… Кап… Юг – вообще ничего, а стоило ей повернуться к востоку, кровавая капель начала учащаться, пока не превратилась в непрерывную струю. Она текла, берясь из ниоткуда, и на многих это зрелище произвело тягостное впечатление.


– Довольно, – сказала княгиня мечу. Взмах – и на полу заалела кучная полоса брызг.


Повисло молчание. В тишине лязгнул вкладываемый в ножны меч. Повернувшись к Сёстрам, Лесияра сказала:


– Вот так… Вы сами всё увидели. И я, честно говоря, затрудняюсь дать этому какое-то внятное толкование. Мне не хочется верить, что мой зять собирается пойти на меня войной… Ну, пройдёмте обратно в Престольную палату, там и будем думать все вместе.


Опустившись на вишнёвый бархат сиденья, княгиня хлопнула в ладоши, и Сёстрам подали по кружке крепкого полынного пива. Его горечь вполне соответствовала случаю…


– Ну, у кого какие мысли? – спросила Лесияра. – Говорите без стеснения.


Слово взяла вторая по значимости военная советница Орлуша – невысокая, поджарая и светловолосая, с длинным косым шрамом через всё лицо. На первый взгляд она не казалась особенно сильной, но большие, жилистые и крепкие руки явно были привычны к оружию и искусно с ним управлялись.


– За землями Светлореченского княжества, протянувшись с севера на юг длинной полосой, лежат только Мёртвые топи, – сказала она, поднявшись с места. – Там пусто. Они никого не пропускают: ни зверя, ни птицу, ни, тем более, воина. За ними – суровые горы, ещё выше наших. Если допустить, что кто-то может прийти из-за них, то топи им придётся огибать либо с севера, либо с юга. На севере – ледяная пустыня, в которой сейчас уже свирепствует стужа. Войску там пройти тяжело, почти невозможно… Хотя – кто его знает, насколько эти народы выносливы. С юга пройти нельзя, не вторгаясь в чужие земли и не вступая в сражения с чужими войсками. К слову, хинайцы говорят, что живут там народы дикие, простые и не воинственные – охотники и рыболовы, знающие только лук, дубину да рогатину. Они ни с кем не воюют, не торгуют, живут уединённо. Лишь между собой иногда грызутся, а чтоб на соседей войной пойти – такого не бывает у них. Жилища строят из звериных шкур, а иные – даже из глыб снега и льда. Не знаю, брешут узкоглазые или правду говорят, но войска у этих племён нет. Ну, какие они захватчики, если некоторые народы без каких-либо правителей живут и даже железа не знают? Поэтому, государыня, вряд ли враг может прийти из-за топей. Нет там у нас врагов.


– Так что же тогда получается? – проговорила задумчиво княгиня.


– Если меч указывает на восток, то остаются либо Мёртвые топи, либо Светлореченское княжество, – ответила Орлуша. – Но в топях нет никого, это мёртвая земля, насквозь пропитанная Марушиной хмарью. Значит – князь Искрен.


Княгиня откинулась на спинку престола, потирая подбородок и хмурясь, и погрузилась в тяжёлое раздумье. Никто не осмеливался его прервать – все молча ждали. Наконец Лесияра промолвила:


– Нет ничего под солнцем, чего уже не случалось раньше. Видело оно, как брат идёт на брата, как друг предаёт друга, как дети забывают родителей, как родители отрекаются от детей. Я уж скорее поверила бы в то, что Марушин пёс вступит на путь Лалады, нежели в то, что Искрен станет моим врагом, но не стану утверждать, что такого никогда не может случиться. Нет ничего невозможного в этом мире. Ты говоришь, Орлуша, что в топях пусто… А ты была там сама? Нет… Вот то-то же. Даже если никто не видел там никаких тварей, живых либо мёртвых, это не значит, что их там нет. Мы не знаем этого, потому что уже много веков не приближались к этим местам даже на сто вёрст – из-за тяжёлого действия хмари. Не знаем мы также и того, как сейчас обстоят дела в землях за топями. Живут ли там по-прежнему дикие народы, не знающие железа и государственного устройства, или же их уже захватили какие-то более развитые племена, способные вести захватническую войну? Всё, что ты сообщила, Орлуша, мы знаем с чужих слов, да и сведения эти могли уже устареть. Поэтому не так всё просто.


Княгиня умолкла. Голос подала Радимира:


– Дозволь сказать, государыня?


Лесияра, давно уже чуявшая, что сероглазой Сестре есть о чём поведать, вскинула на неё острый испытующий взгляд.


– Говори.


Голос Радимиры раздавался прохладно и негромко, но был ясно слышен всем. Отсвет жаровен мерцал в её спокойных светлых глазах и блестел на чешуйках брони.


– Если бы не этот знак, поданный твоим вещим мечом, я бы сказала, что угроза гораздо более явно и ощутимо сосредоточена не на востоке, а на западе. Хмарь поднялась и стала как никогда густой и плотной, подступив к нашему рубежу очень близко. Мои сторожа слышат недоброе. Думаю, в Воронецком княжестве что-то затевается. Или…


– Или всё это – части одного целого, вот только непонятно, как это между собою связано, – договорила княгиня. – Но ты не всё мне сказала, Радимира. У тебя есть ещё что-то.


– Есть, моя государыня, – просто ответила начальница пограничной дружины, не выказав и тени удивления такой проницательностью. – Но позволь мне доложить это тебе с глазу на глаз. В связи с тем, что сейчас прозвучало, это может оказаться важным.


– Что за тайны? – нахмурила брови Лесияра. – Отчего не сейчас?


– Это и касается западных дел, и одновременно является вопросом личного свойства, – обтекаемо пояснила Радимира. – Разреши изложить это после совещания, госпожа.


– Умеешь ты напустить туману, – усмехнулась правительница дочерей Лалады. – Ладно, как тебе будет угодно. После так после… А пока давайте решим, что предпринять. Ещё ничего не ясно, но всё равно сидеть сложа руки было бы неразумно.


– Осмелюсь предложить: если ничего не ясно, нужно разведать, что и как, – вставила Ружана, третья военная советница – чернобровая и статная, но уже обильно посеребрённая сединой, с двумя недлинными косами, спускавшимися на грудь. – Можно заслать лазутчиков и на восток, и на запад.


– С одной стороны, это здравая мысль, – отметила Лесияра. – А с другой… На восток – ещё можно, но вот на запад… Находиться там непросто: хмарь давит и глаза застит. Не каждый сможет долго это выдерживать. Да и в мирном договоре с Воронецким княжеством значится: границу не пересекать. Пересечение равнозначно объявлению войны. Ты считаешь, что можно пойти на это? Что, если наших лазутчиков заметят? Тогда мы сами будем виноваты, если в Воронецком княжестве воспримут это как нападение.


– Гм, – вмешалась Радимира. – Государыня, возможно, на запад лазутчиков и не будет необходимости засылать. То, что я хочу тебе сообщить, как раз этого касается.


– Может, ты всё-таки чуть приоткроешь завесу тайны? Чтобы нам сейчас принять какое-то решение, – заметила Лесияра.


Подумав, Радимира ответила:


– Речь идёт о человеке с запада. По роду занятий ему пришлось поскитаться по княжеству, и, наверняка, многое повидать. Возможно, он сможет сообщить что-то о тамошней обстановке.


Лесияра живо подалась вперёд, одновременно подобравшись и невольно придя в состояние боевой готовности. Давно она не разговаривала ни с кем из западных земель… Однако она отчётливо помнила то ощущение холодка и тоскливой обречённости, которая чёрной тенью стояла за плечами у всех жителей Воронецкого княжества, и которой они сами не замечали. Они не видели хмари, и солнечный день для них выглядел обычным, тогда как любой из дочерей Лалады солнце в Марушиных землях казалось не ярче луны. В этих сумрачных, точно затянутых едким чёрным дымом краях было тяжело даже дышать, не то что видеть.


– Так зачем же откладывать его допрос? – сказала княгиня решительно. – Мы должны что-то решить сейчас, а не потом… В общем, если этот человек здесь, пусть его приведут. Если нет – пусть доставят сюда, мы подождём. У каждого из присутствующих и так слишком много забот, чтобы собираться повторно для обсуждения одного и того же… Делать нам больше нечего, по-твоему? Никаких «потом». Доставить сюда немедля. – И Лесияра завершила свою речь властным, пресекающим любые возражения жестом.


– Как прикажешь, государыня, – поклонилась Радимира с надлежащей учтивостью. – Ждать долго не придётся, этот человек здесь. Но у него… а точнее, у неё есть к тебе личное дело, ради которого она, собственно, сюда и прибыла.


Радимира щёлкнула пальцами, и к ней тут же подбежала дворцовая служительница, вынырнув из прилегающего к палате помещения для слуг. Поймав с уст сероглазой Сестры распоряжение, она кивнула, поклонилась и расторопно выбежала. Все, включая княгиню, настороженно ждали. Человек из пропитанных властью Маруши западных земель нёс на себе её печать, очаг тления в душе, червоточину обречённости и крупицу тьмы. Такому человеку в Белых горах было не место. Сёстры готовились отгораживаться от обрывков хмари, которые, без сомнения, окружали эту женщину. У всех застыло неприязненно-брезгливое, холодное и напряжённо-замкнутое выражение на лицах, точно в Престольную палату сейчас собиралась вползти какая-то грязная нежить.


И каково было всеобщее удивление, когда на ковровую дорожку к престолу вступила невысокая, нарядно одетая и вполне миловидная девушка с такой густой и непослушной гривой тёмно-русых с медным отливом волос, что они едва удерживались заплетёнными в косу невероятной толщины, перекинутую вперёд, на плечо. В целом приятные черты её лица были бы всё же заурядными, если бы не броское, притягательное украшение – огромные, глубокие карие глаза с пушистыми ресницами, в которых при виде стольких недружелюбных женщин-кошек дрожала искорка страха. Не дойдя до середины палаты, она замерла с таким загнанным, обречённым и перепуганным видом, что Радимира не удержалась и направилась к ней. Поравнявшись с девушкой и взяв её под локоть, она мягко направила её вперёд.


– Не робей… Шагай, – вполголоса подбодрила она молодую незнакомку. – И поклонись совету Сестёр отдельно, а княгине – отдельно.


Взгляд девушки растерянно забегал, но она взяла себя в руки, приосанилась и стала держаться прямо и с достоинством. Приблизившись к Сёстрам, она отвесила им низкий поклон на обе стороны, после чего, повернувшись к Лесияре, поклонилась и ей. Вопреки ожиданиям, вокруг незнакомки с запада не болталось никаких чёрных полупрозрачных ошмётков хмари: при её появлении по помещению лишь пролетела невидимая, паутинно-лёгкая волна прохлады. А может, это был просто сквозняк? Тем не менее, все невольно поёжились, а Лесияра окаменела, словно повиснув в головокружительной пустоте…


Она безошибочно узнала бы эти глаза из тысяч похожих. Когда-то они снились ей, окружённые россыпью ягод голубики, унесли её покой, ворвались в душу и натворили в ней бед. Как глаза Любимы до оторопи напоминали ей о Златоцвете, точно так же и эти бездонно-карие очи пробудили в ней мучительно горькие и вместе с тем окутанные прозрачной фатой из солнечного света воспоминания. Кольцо на мокрой серой ладони водяницы, осётр, пламенная пляска отчаяния и встречи в снах. Княгине удалось надолго вытеснить всё это из мыслей, похоронив под толстым слоем хлопотливых, загруженных дней, полных страстей и страданий вокруг супруги и забот о маленькой дочери; Лесияра думала, что та блажь полностью изгладилась из её сердца и памяти, и вот – снова эти глаза… Но у кого? У девчонки с запада! Как такое могло быть?


Несколько мгновений княгиня не находила слов: они попросту разлетелись, как шустрые воробьи, под взглядом этих глаз… Но все смотрели и ждали, поэтому пришлось отбросить наваждение усилием воли и задать первый вопрос:


– Как твоё имя? Назови себя, своих родителей и местность, откуда вы все родом.


Это прозвучало сухо, холодно, сурово и деловито, как того и требовал допрос… Но сердце Лесияры, задыхаясь, кричало: «Имя! Имя её матери! Сейчас она назовёт!»


– Звать меня Дарёной, – ответила девушка. – Родом я из Воронецкого княжества, из села Звениярского, что под Зимградом… Отец мой – Добродан Калинич, старший княжеский ловчий, мать – Ждана Ярмоловна. Батюшка в Воронецком княжестве родился, а матушка – в Светлореченском.


Сердце отозвалось глубоким стоном: это имя – Ждана – вошло в него острым кинжалом. Но как это возможно?… Вся сосредоточенная на Златоцвете и на попытках восстановить с нею былую близость и любовь, Лесияра в то время даже не стала особо интересоваться дальнейшей судьбой девушки. Кажется, свадьба расстроилась, и Ждана вернулась домой – вот всё, что княгиня о ней слышала. Что приключилось потом? Как Ждану могло занести в Воронецкое княжество?


Но совет Сестёр сейчас занимало другое: все ждали сведений об обстановке в западных землях.


– Прости, государыня, по-другому я хотела представить тебе эту девушку, – проговорила Радимира со вздохом. – Но – воля твоя. Дарёне пришлось стать бродячей певицей и исходить княжество вдоль и поперёк. Думаю, она много видела и примечала в своих скитаниях.


«Что случилось? Как твоя мать попала на запад? Где она сейчас? Как она – жива, здорова ли?» – град этих вопросов хотелось Лесияре обрушить на Дарёну. Последний сон, в котором они со Жданой расстались, дохнул на княгиню печальным холодом; карие глаза тогда были полны слёз, а сейчас смотрели на Лесияру настороженно, с проступающим сквозь блестящую пелену испуга несмелым восхищением. Они не узнавали княгиню, родные и чужие одновременно.


Воронецкое княжество… Нужно было спрашивать о нём, будь оно трижды неладно. Лесияра начала задавать осторожные вопросы – наводящие, намекающие, разъясняющие. Девушка оказалась сообразительной и быстро поняла, к чему всё это. Из её ответов следовало, что особых приготовлений к войне в княжестве не наблюдалось, но были ли её сведения достаточно полными и точными, чтобы на них полагаться и ими ограничиться? Дело было не в недоверии к словам девушки: ложь Лесияра тотчас же почувствовала бы; просто Дарёна, не будучи соглядатаем по роду занятий и не имея особой цели что-то разузнать, наблюдать за происходящим вокруг могла и вполглаза. Лазутчик намеренно и целенаправленно ищет то, что ему приказано выяснить, а бродячая певица подмечает только то, что ей самой кажется занимательным или необычным.


Лесияра приходила к выводу, что одного допроса Дарёны для того, чтобы понять, что происходит на западе, было явно недостаточно.


– Государыня, позволь задать ей вопрос? – обратилась к княгине Мечислава.


Лесияра кивнула. Мечислава, сверкая бронёй и устрашая девушку пристальным и испытующим взглядом, подошла к ней, приподняла её лицо за подбородок и заглянула ей в глаза.


– Скажи, ты видела Марушиных псов? Отвечай правду, или тебе не поздоровится!


Но Дарёну, похоже, было не так-то легко запугать. Один раз взяв себя в руки и освоившись, она уже не сбивалась с этой тропы. Прищурившись, она усмехнулась:


– И что мне будет? Досточтимая госпожа замучает меня в пыточной, замурует в стену живьём или засечёт насмерть плетьми? Поверь, я не настолько цепляюсь за свою жизнь, чтобы бояться смерти, а боли и мучений я вытерпела довольно. Ими меня не застращаешь. Мне незачем лгать. Псов я встречала два раза в своей жизни. Первый, когда… – На миг девушка осеклась, сглотнула и продолжила уже глухо и хрипло: – Когда моего батюшку на княжеской охоте ранил оборотень, и он через три дня сам превратился в такого же. Он скрылся в лесу. Больше я его не видела и не знаю, жив он или мёртв. А второй раз – когда лежала на опушке леса, вся израненная, и меня подобрала Млада. В обличье кошки она сцепилась с псом и, видно, прогнала его. И всё. Пусть госпожа не думает, что эти псы у нас разгуливают среди бела дня по дорогам. Наверно, они прячутся где-то. А где – о том я не знаю.


– Не знаешь или не скажешь? – прошипела Мечислава с угрожающим и холодным блеском в глазах.


Дарёна не успела ответить: Лесияра вмешалась.


– Постойте-ка. Млада? Это которая? – спросила она.


– Одна из моих сторожей, дочь мастера Твердяны, – тут же подсказала Радимира.


– Вот оно что, – нахмурилась княгиня. – Так значит, твои дружинницы разгуливают туда-сюда через границу, а я об этом не знаю?


– Виновата, государыня, – проговорила Радимира. – Но я сама до недавнего времени об этом не знала. И не дружинницы, а только Млада. Она искала там свою похищенную невесту…


– Так, погоди! – оборвала её Лесияра, с каждым услышанным словом поражаясь всё больше. – Какая похищенная невеста? Когда похищена, кем? Почему я только сейчас об этом слышу? Ну и дела!


Радимира, обычно непроницаемая и неуязвимая, сейчас выглядела смущённой.


– Прости, государыня… Это старое дело – ровесник Дарёны. О том случае я тебе не стала докладывать, потому что обошлось без урона и последствий для нас. Злоумышленники с запада, перешедшие наш рубеж, только утащили девицу и скрылись в своих землях. Млада отбыла пять лет в рудниках на самой тяжёлой работе за то, что во время этого происшествия не несла службу, как это от неё требовалось, а лежала у себя, напившись пьяной. О том, что она вопреки запрету отправилась на поиски бывшей невесты в западные земли, я узнала далеко не сразу. А вернее, лишь когда она привела Дарёну две седмицы тому назад. Девушка была ранена, истекала кровью. Млада спасла ей жизнь.


– Бывшей невесты… – пробормотала Лесияра. – Ты говоришь о Ждане?


Радимира, подумав мгновение, кивнула.


– Да, так её звали.


Княгиня откинулась на спинку престола. В висках стучало: Ждана, Ждана… Бедняжка, как же ей жилось все эти годы в землях под господством Маруши? Как дышалось? А Дарёна вдруг промолвила с тихим, ласковым светом в глазах:


– Матушка много хорошего рассказывала мне о Белых горах…


«Значит, она не забыла!» – глупо обрадовавшись, ёкнуло сердце. У матери и дочери даже голоса были похожи. Если закрыть глаза, то как будто Ждана говорила… Лесияра едва сдержалась, чтобы не вскочить и не затрясти девушку за плечи, требуя: «Где она? Что с ней сейчас? Рассказывай же без утайки!» Нет, здесь слишком много лишних ушей и глаз. И без того она едва не выдала себя с головой.


– Довольно, дитя моё, – перебила княгиня, пресекая дальнейшее разворачивание сокровенного на глазах у посторонних. – Похоже, ты поведала всё, что знала. Твои сведения очень полезны для нас, благодарю тебя от своего имени и от имени Сестёр. Будь моей гостьей. Радимира, пусть её проводят в Красную палату: после совещания мне надо будет перемолвится с нею ещё парой слов насчёт её личного вопроса. Подать туда кушаний и питья в достатке.


Распоряжения исполнялись с привычной быстротой и точностью. Прислужница проводила девушку из Престольной палаты, а княгиня на миг закрыла глаза, стараясь овладеть чувствами, разбушевавшимися так не ко времени – как гроза среди ясного дня. Неважно, где и с кем Ждана сейчас. Пусть далеко, пусть замужем. Главное – чтобы была жива и здорова.


– Мда, занятно выходит, – проговорила Мечислава. – Получается, границу пересекать можно безнаказанно… Если эту Младу никто не засёк, то, может, и другим это провернуть удастся? Я бы всё-таки не полагалась на россказни этой девчонки. Нужны лазутчики, как ни крути.


– Вот эту Младу и послать, – добавила Ружана. – Раз она такая пронырливая…


– Одну, что ль? – хмыкнула Мечислава.


– Найдём, кого ещё отправить, – уверенно заявила Ружана. – Самых опытных и выносливых. Хмарь – штука тяжёлая. Государыня! Каково будет твоё решение?


– Соглашусь с мнением большинства, – ответила княгиня. – Это непростое решение, Сёстры. Чреватое сами понимаете, чем… Опасная затея, которая в случае неудачи может повлечь за собой беду. Поэтому тех, кто за то, чтобы послать в Воронецкое княжество лазутчиков, прошу встать. Кто против и кто затрудняется дать ответ – может остаться сидеть. Помните: с одной стороны, это поможет нам узнать, чего ждать в ближайшее время от западных земель, а с другой – мы нарушаем условия мира и тем самым можем навлечь на себя именно то, чего стараемся избежать. Подумайте, Сёстры, подумайте… Не спешите. Я подожду.


Сперва настала тишина, только с треском плясал огонь в каменных кошачьих пастях, потом негромко загудело обсуждение. Лесияра ждала, а её мысленный взгляд тем временем пронзал сумрачное пространство земель Воронецкого княжества, светлокрылой птицей сквозь чёрную дымовую завесу летел к Ждане, где бы она сейчас ни находилась… И вместе с тем княгиня не могла не поражаться самой себе: то, что она считала кратковременным увлечением, оказывается, пустило глубокие корни. Это имя – Ждана – дремало и таилось до своей поры, загнанное в глубокую нору, а потом, выбрав, как назло, самый малоподходящий миг, прыгнуло на беззащитное сердце, как зверь на добычу. Причём очень голодный зверь. Да, Лесияра хотела стереть это имя из памяти и даже пыталась винить его обладательницу во всем, что случилось со Златоцветой, но… Разве Ждана была в этом виновата?


И вот, одна за другой Сёстры начали подниматься со своих мест. Мнения их разделились так: двадцать пять считали, что риск оправдан и следовало отправить на запад разведку, а двадцать две – что нарушение условий мира может повлечь за собой войну, а значит, пересекать рубеж ни в коем случае нельзя. Двое воздержались, и Радимира оказалась в их числе.


– Что ж, будь по-вашему, – сказала Лесияра. – Предоставляю всем военным советницам самим выбрать из числа своих дружин тех, кто наилучшим образом подходит для такого задания. Радимира, вопрос с Младой решён: она отправляется. Раз она уже бывала там, значит, ей будет проще. Одновременно с этим соглядатаи отправятся в Светлореченское княжество. Это дело куда менее опасное, но всё же надо отнестись и к нему со всем возможным тщанием. Посложнее будет с разведкой земель за Мёртвыми топями. Туда придётся пробираться через Хину, но, думаю, и в этом ничего невозможного нет. Ну и, само собою разумеется, следует привести все войска в готовность. Ничего пока не предпринимать, просто быть готовыми в любой миг вступить в бой.


Отдав все распоряжения, Лесияра объявила совещание оконченным. Ей не терпелось скорее задать волновавший её вопрос…


В Красной палате Дарёна оказалась не одна. Сидя у столика, на котором красовались блюда с нетронутыми кушаньями, она беспокойно отщипывала и жевала кусочки медового пряника, а вдоль стены с окнами расхаживала Млада. Ещё бы Лесияра её не узнала! Синие яхонты этих глаз, бесстрашные и твёрдые, невозможно было забыть; острому клинку их взгляда Лесияра противостояла не один раз в тот злополучный день – день первой встречи со Жданой… Представ перед княгиней, как вынутая из сундука одежда, он вспомнился ей во всех подробностях.


– Здравствуй, Млада, – промолвила Лесияра.


– И тебе здравия желаю, государыня, – ответила та, повернувшись к княгине лицом и замерев в почтительной позе.


Сделав вскочившей Дарёне знак сесть, Лесияра подвинула тяжёлое кресло с высокой резной спинкой к столику и опустилась в него. Кажется, она начинала понимать, какого свойства личное дело было у Дарёны, а точнее, у них обеих. Поглядывая на них сквозь добродушный прищур, она усмехнулась:


– Что ж вы, гостьи дорогие, к яствам не притронулись?… Не голодны, иль не любо моё гостеприимство?


– Любо, госпожа, – поклонилась Млада. – Всем любо. Хороши яства, да только кусок в горло не лез, уж прости.


– А что так? – двинула бровью Лесияра, беря кувшин с мёдом-вишняком и разливая сладкое светло-красное питьё. Из кувшина с плеском падали в кубки целые ягодки. – Медку вот хоть отведайте… Хороший, выдержанный, двадцать пять лет в бочке томился.


Отказаться ни Млада, ни Дарёна не дерзнули. С удовольствием осушив кубок до дна, Лесияра проговорила:


– Ну, слушаю вас. Излагайте, с чем пришли.


– Государыня, – начала Млада, прочистив горло для верности. – Я прошу дозволения взять Дарёну в жёны. Не удивляйся, почему я спрашиваю об этом тебя… Дарёна родилась в Воронецком княжестве, но в ней течёт и светлореченская кровь.


– Мне это ведомо, – перебила княгиня с улыбкой. – Она только что рассказала. Не вижу препятствий для вашего союза. Западное происхождение Дарёны – не великая беда, если хорошенько почистить её от остатков хмари… По большей части это, как я вижу, уже проделано, но кое-какой холодок ещё есть. Нужно провести обряд посвящения, чтобы Лалада приняла её под своё покровительство, и после этого – женитесь на здоровье.


– Благодарю, госпожа, – поклонилась Млада снова. – Всё будет сделано, как полагается…


– А невеста-то что говорит, м? – лукаво прищурилась княгиня. – А то ты про свадьбу толкуешь, а она – молчок, и в глазах – ни искорки. Или она ещё не решила? Дарён… Ну, чего молчишь?


Судорожно вздохнув, девушка выдавила улыбку. Ещё недавно в Престольной палате она держалась так смело и прямо, почти дерзко, а сейчас в уголках её глаз набрякли слёзы, будто что-то в ней надломилось. Млада нахмурилась.


– Дарёнка… – дрогнувшим голосом пробормотала она.


Девушка замотала головой и поспешно смахнула блестящие капельки пальцами.


– Это она от радости, – подбодрила Младу княгиня. – К слову, время ещё подумать у неё будет. На совете Сестёр было решено поручить тебе важное задание, Млада. Что и как – о том узнаешь у Радимиры, она тебя ждёт. Поэтому давай, поцелуй на прощание свою ненаглядную и отправляйся. Если успешно справишься, в накладе не останешься: плату получишь щедрую, и свадьбу вам отгрохаем – всем на зависть.


Дарёна встрепенулась, встревоженная словом «задание», а Млада, потемнев лицом, постаралась, впрочем, не показать никаких чувств относительно него.


– Слушаю, государыня, – отозвалась она сухо, выпрямившись. – Дай мне только время переправить Дарёну в дом моей родительницы.


– В этом нет нужды, – ответила Лесияра. – Твою невесту я буду рада принять и разместить здесь, у себя. Беспокоиться тебе не о чем, – добавила она с многозначительной усмешкой. – Дарёну я сберегу и позабочусь о ней, как о своей дочери. Даю тебе моё княжеское слово чести, что к твоему возвращению она будет в полном благополучии.


– Как прикажешь, госпожа, – с льдистым звоном в голосе сказала Млада. И прибавила тише и мягче, сменив сухой и деловой тон на ласковый: – Дарёнушка… Иди, обнимемся перед разлукой. Ничего не поделаешь – служба моя такая… Не печалься, постараюсь скоро к тебе вернуться.


Поднялась со своего места девушка как-то неуверенно и неуклюже, но прильнула к груди Млады порывисто и крепко. Сквозь зажмуренные веки просочились слезинки. Лесияре даже стало совестно за принятое решение об отправке Млады на запад. Больше всего ей хотелось бы, чтобы Дарёна радовалась, а не горевала.


– Не тужи, – сказала она девушке ободряюще. – Вернётся к тебе твоя избранница, никуда не денется… Не сидеть же ей вечно в сторожах границы, пора отличиться и в чём-то позначительнее.


Крепкий поцелуй – и Млада выпустила Дарёну из объятий, на прощание улыбнувшись одним взглядом. Умели её глаза быть не только яхонтовыми клинками, но и тёплыми незабудками – когда смотрели на девушку.


И вот, они остались среди ало-золотых стен вдвоём, и Лесияра смогла наконец спросить с трепетом в сердце:


– Дарёна, а жива ли, здорова ли твоя матушка?


Карие глаза снова озарились тёплым и ясным янтарным светом:


– Много она мне рассказывала о Белых горах… И о тебе, государыня. Знаешь, как она о тебе говорила? Что прекраснее тебя нет никого на свете.


«Ждана, Ждана!» – застонало сердце, и Лесияра едва сама не застонала – вслух. Значит, помнила, любила… Эти глаза, этот голос… Как будто не девушка, а сама Ждана сказала это: «Прекраснее тебя нет никого на свете».


– Не томи же, – взмолилась княгиня. – Как она? Всё ли с нею благополучно?


Дарёна погрустнела, и в груди Лесияры леденяще разлилось ужасное предчувствие.


– Я не знаю, государыня, – вздохнула девушка. – Я четыре года скиталась и давно не видела матушку… А когда побывала в родных краях снова, наш дом стоял заброшенный. И матушка, и мои братишки куда-то пропали. Быть может, их и на свете уж нет.


От облегчения у Лесияры даже зазвенело в ушах. Она ждала страшного слова – «умерла», но заброшенный дом ещё ничего не значил. Потери второй звёздочки в пруду княгиня не перенесла бы…


– Дарёна, а ты видела её могилу? У соседей спрашивала? – пробормотала она. – Если твоя матушка и братья пропали, это не значит, что их нет в живых.


– Я хотела спросить, но попалась на глаза людям князя Вранокрыла, – ответила Дарёна печально. – Меня же изгнали из родного дома и под страхом смерти запретили возвращаться… А они меня увидели и начали выпытывать, кто такая, мол, чьих буду. Насилу ноги унесла. Не до расспросов было.


– Изгнали? – нахмурилась Лесияра. – Кто тебя изгнал и за что?


– Князь и изгнал, – был ответ. – За то, что я его по спине ухватом вытянула.


При этих словах княгиня не удержалась – фыркнула.


– Вот это ловко! А ты девица не промах, как я погляжу… На совете смелые речи вела, князей по спине лупишь. А за что ты его?


Губы девушки ожесточённо подобрались, голос прозвучал глухо:


– После того как отец оборотнем стал и в лес ушёл, князь на матушку глаз положил. Пришёл к нам однажды и стал её домогаться… Я его и треснула. Чтоб меня не казнили, матушка… – Голос Дарёны пресёкся, она сглотнула и не сразу смогла продолжить. – Позволила ему, чего он хотел. Он слово сдержал, и вместо казни меня выгнали из родных мест.


Усмешка сбежала с лица Лесияры. Всё нутро горело, точно по кишкам растеклось расплавленное железо. Ненависть, от которой едва не лопается кожа на сжатых кулаках, а сердце превращается в кусок холодного камня – вот что она испытала. Но и саму себя она считала виноватой: не проследила, не уберегла. Теперь же оставалось только одно – убить Вранокрыла лично. Если бы она хоть раз видела властителя западных земель своими глазами, то сейчас просто взяла бы меч, перенеслась бы к нему через проход в пространстве и одним махом снесла бы этому похотливому топтуну его петушиную башку… Но всякие связи с Воронецким княжеством были давно прекращены, и нынешнего правителя Лесияра не знала в лицо, а значит, и не могла попасть к нему вот так, напрямую. Значит, придётся искать другую возможность. Как бы то ни было, Вранокрыл должен быть наказан.


– Он за это поплатится, – процедила княгиня вслух. И добавила уже мягче, обращаясь к вздрогнувшей Дарёне: – А ты не печалься. Они живы, просто ушли в другое место.


…Уложив дочку спать, она вышла в сад, под безмолвно мерцающий шатёр звёздного неба. В воздухе чувствовалась близость зимы – крепкая, пронзительная свежесть с запахом снега. Тёмное зеркало пруда отражало звезду – ту самую, которая не меркла из года в год, бросая с недосягаемой вышины в сердце княгини тонкий лучик надежды.

## 8. Нярина-утешительница. Пляска до упаду и неизвестная нежить

С ивовой гибкостью пальцы Дарёны выплясывали на грифе новенькой домры, подаренной ей Лесиярой. Как ручеёк по круглым камням, лилась песня, наполняя золотым звоном покои княжеского дворца. Она вобрала в себя всю бескрайнюю тоску земли, скованной холодом предзимья, всю прощальную, безмолвную высоту неба и беспризорную дрожь последнего жёлтого листка, гонимого ветром.


Словами этой песни были первые снежинки, мелкой крупой припорошившие златотканый осенний ковёр… Вырываясь из охваченной грустью души Дарёны, они неслись вдаль, по следу Млады, с нежностью припадая к земле, ещё хранившей отпечатки её ног. «Где же вы сейчас, незабудковые глаза? – тосковали они. – Какие края вы окидываете взглядом? Скоро ль настанет день встречи?»


Дарёна жила в гостевых покоях совершенно одна: обитатели дворца с опаской сторонились пришелицы из злосчастных западных земель. Даже прислуга, приносившая ей кушанья, избегала разговаривать с девушкой и торопилась поскорее выйти прочь, но сегодня светлый и чистый перезвон струн заставил насторожиться уши многих. То надрывно и отчаянно сокрушаясь, то угасая до тихого, безысходного плача, ещё никем не слышанная песня всех заворожила и изумила: не верилось, что столь печальные и вместе с тем сладостные звуки могли быть порождением души, порабощённой тьмой. Надёжная пограничная защита никому не позволяла просочиться в Белые горы с запада, и уже очень давно жители этого края не видели своих соседей. В их воображении они превратились в чудовищ, опутанных призрачными чёрными щупальцами хмари, но Дарёна совсем не походила на таковое. Её нежный, трепетно-серебристый голос не имел ничего общего с рычанием Марушиных псов, но понравился он далеко не всем. Нашлись во дворце и те, кто усмотрел в нём угрозу.


Играть на подарке княгини было непередаваемым удовольствием. Наверно, не только в белогорском оружии, но и в музыкальных инструментах заключалась волшебная сила, подумалось Дарёне невольно, когда она впервые услышала звук своей новой домры. Он проникал в душу ручейком золотого света, и даже самая печальная песня звучала завораживающе и пропитывалась сладкими чарами, унося дух слушателя к молчаливым горным вершинам, окутанным сверканием снежного покоя. Грусть не омрачала сердце, а возвышала его, очищала и открывала заветную дверцу к пониманию чего-то сокровенного, спрятанного тысячелетия назад в недрах белогорской земли. Под окном дышал туманной сыростью сад, теряя остатки осеннего наряда, и Дарёна, разогнав кровь в озябших пальцах, с головой бросилась в поток своей кручины, вплетая в звон струн исступлённые порывы души. Она не владела искусством белогорской вышивки, но в свою музыку вкладывала неистовое стремление оградить, защитить Младу в её опасном пути. Это было что-то на грани колдовства. Посылая ей вслед эту песню, девушка растворялась в туманной зыби за окном… Её сердце летело белым голубем следом за черноволосой женщиной-кошкой, ограждая её своими крыльями от опасностей, а где-то в тёмном уголке памяти тоскливо притаился жутковатый, когтистый образ Цветанки с горящими жёлтыми глазами. Песня иногда обрывалась: губы девушки замирали, когда она пыталась воскресить ощущение прощального поцелуя Млады, а временами она старалась отогнать от себя пугающий призрак светловолосой подруги – то ли восставшей из мёртвых, то ли переродившейся в кого-то жуткого.


Пальцы бегали по шейке домры, песня пронзала мглистое пространство за окном, а дверь покоев неслышно отворилась, и на пороге показалась высокая, богатырского сложения воительница в золочёной броне и отделанном золотой тесьмой тёмно-зелёном плаще. Из-под украшенного красно-чёрными петушиными перьями шлема выглядывали крутые завитки пшеничных волос. Застыв на несколько мгновений, она слушала игру Дарёны, но на её красивом суровом лице не отразилось удовольствия, лёд во взгляде не растаял. Уголки рта дрогнули неприязненно, а в следующий миг воинственная незнакомка решительно направила свои шаги к девушке.


У Дарёны вырвалось тихое «ах!»: гриф домры грубо стиснула рука, закованная в сталь. Песня придушенно смолкла. Испуганно подняв глаза, девушка увидела перед собой начальницу дворцовой охраны Яромиру. Обладательница густого пучка петушиных перьев очень настороженно, если не сказать враждебно отнеслась к Дарёне, предостерегая княгиню против размещения во дворце чужестранки из зловещих Воронецких земель. Но Лесияра сказала: «Разместить со всем возможным удобством, обходиться как с дорогой гостьей», – после чего отбыла по какому-то срочному делу. Если первая часть приказа была исполнена в точности, то желанной гостьей себя Дарёна здесь не чувствовала: начальница охраны не спускала с неё глаз, подозревая во всевозможных кознях. А теперь рука Яромиры, загрубевшая от оружия, пережала тонкую шейку домры, заставив инструмент затихнуть. Красивые, но холодные глаза цвета дорожной пыли обдали девушку колючей волной неприязни.


– Замолчи, – стальным кинжалом пронзил Дарёну неумолимый голос. – На тебя жалуются. Твои песни смущают и пугают людей, в них чувствуется след хмари. Это недопустимо. Не пой, не разбрасывай здесь Марушины сети.


Такого о своей игре Дарёна ещё не слышала. Она и вообразить не могла, что её песни могли кого-то пугать… В них она вкладывала всю душу, всю свою тоску по Младе, наполняя их исступлённым стремлением сделать её путь безопасным и лёгким, чтобы она поскорее вернулась и вновь согрела Дарёну синевой своих глаз. Что же могло быть в этом дурного и пугающего? Может быть, её музыка просто звучала непривычно для ушей здешних жителей, но уж никак не могла наводить страх. В это Дарёна не верила.


– В моих песнях нет ничего плохого, госпожа, – ответила она Яромире учтиво, но твёрдо, высвобождая домру из удушающей хватки. – И Марушу я никогда не чтила, хоть и имела несчастье родиться в Воронецком княжестве. Я не желаю никому зла.


– Умерь-ка свою дерзость, голубушка, – недоверчиво щурясь, процедила Яромира. – Если ты гостья княгини, это ещё не значит, что тебе тут всё дозволено. Я здесь поставлена следить за порядком и покоем, а твои песенки его нарушают. Не песни, а волчье вытьё… Предупреждаю первый и последний раз!


Дарёна не нашлась, что ответить. Ей очень хотелось нагрубить, показать язык или скорчить рожу, а может, и проредить этот дурацкий и вызывающий петушиный хвост на шлеме начальницы охраны. Несусветная глупость… Как можно усматривать что-то угрожающее в том, что она делала со всей душой? Или её душа так страшна?


Дверь за Яромирой закрылась, а девушка расстроенно прижала к себе домру. Бесцеремонно оборванная песня печально свернулась на коврике у её ног, и только сад сочувственно вздыхал за решетчатой оконной рамой… Золочёная, расписная и белокаменная роскошь княжеских покоев не тешила её: намного милее ей был скромный дом близ границы – дом, в котором жила её лесная сказка.


***


Тепло рук этой сказки сразу окутало сердце Дарёны чем-то родным, знакомым. Горячий кошачий бок и щекотное дыхание усатой морды лунной ночью спасли её сердце от гибели. И не только сердце, но и её саму. Кровоточащие раны, облизанные Младой, зажили с невероятной быстротой, а можжевеловая баня довершила лечение. В осеннем лесу пахло крепкой, грибной сыростью, щемящая свежесть воздуха сладко лилась в грудь, а холод был Дарёне более не страшен: её грели синие глаза женщины-кошки и новая тёплая одежда. Вместо просящих каши башмаков на её ногах красовались тёмно-красные сапожки, которые пришлись ей точно впору, будто на неё и были сшиты… Но Дарёну занимал вопрос:


«Чьё это всё? Твоей похищенной невесты?»


За окном синел вечерний сумрак, в печи весело потрескивала рыжая пляшущая грива огня, а Млада, закатав рукава, чистила на кухонном столе огромную рыбину, пойманную в озере. Взгляд Дарёны невольно скользил по её сильным рукам с бугрившимися под кожей шнурами жил; ловкое движение ножа – и на стол вывалились блестящие, склизкие рыбьи потроха, среди которых перламутрово белел пузырь.


«Да», – чуть слышно проронила Млада.


На её пальцах блестели налипшие чешуйки, а взгляд прятался под пушистой щёточкой чёрных ресниц. Почувствовав укол беспокойства, Дарёна усомнилась: а следовало ли расспрашивать? Может быть, Младе тяжело об этом вспоминать? Но красные петушки были слишком знакомы, чтобы замалчивать… Они настойчиво клевали сердце Дарёны.


«Ты сказала, что её звали Ждана, – начала девушка дрогнувшим голосом, а сердце ёкнуло и сжалось от боли. – Я… услышала ненароком».


«А твою мать звали так же, – договорила Млада, обмывая рыбину в лоханке. – Да, ты правильно догадываешься. Она и была моей невестой когда-то… Но не её предназначила мне судьба в качестве моей избранницы».


Это не в печной топке, а внутри у Дарёны гудело пламя. Перед потрясённой девушкой открылась часть жизни матери, которую та всегда обходила молчанием в своих рассказах о Белых горах… Она жила в этом доме, носила эти сапожки, вышивала этих петушков и пекла рыбные пироги, которые так любила кошачья натура Млады. Она ходила по этому лесу, собирая ягоды и грибы, подставляла лицо солнечным лучам, любовалась озером и горными вершинами, провожала женщину-кошку в пограничные дозоры, пока однажды между ними не встала княгиня Лесияра. Вот почему глаза матери зажигались ярче звёзд, когда она рассказывала о правительнице женщин-кошек! Вот откуда взялась эта светлая печаль и эти прекрасные слова, которыми она описывала Лесияру… Тайный жар души, который не остыл спустя годы – вот что это было. Питая добрые чувства к отцу Дарёны, она его, тем не менее, никогда не любила так глубоко и исступлённо, как белогорскую княгиню. Она отдала ему лишь своё тело и разум, тогда как душа и сердце оставались в краю снежных вершин и поющих сосен…


Дом наполнился вкусным, тёплым духом: пирог стоял на столе, и жилистые руки Млады взрезали его, откинув исходившую горячим паром корочку. Один вид кусков рыбы, переложенных кольцами лука, наполнял рот слюной и заставлял нутро отзываться голодным урчанием. Втянув округлившимися ноздрями вкусный запах, Млада улыбнулась.


Она ела с удовольствием, а Дарёне кусок в горло не лез. Слова Радимиры о том, что за разрешением на брак нужно обращаться к княгине, не шли из головы… О каком браке могла идти речь, когда она даже ещё не поняла толком, что чувствует к Младе, а сердце жалил холодящей тоской васильковоглазый образ Цветанки? Потеря ещё не отболела, и сердце было не готово впустить в себя новое чувство… И вместе с тем в него уже невероятным образом успело прошмыгнуть что-то тёплое и уютное, светлое и щемящее – а точнее, оно жило там всегда, сколько Дарёна себя помнила. Лесная сказка всегда была с нею, оставаясь незримой, но ощутимой, а сейчас наконец обрела свой настоящий облик.


«Ты ищешь во мне мою мать?» – наконец озвучила Дарёна то, что её мучило.


Млада устроила подбородок на руках, сложенных на столе, а её глаза сыто сузились до двух ласково блестящих щёлочек.


«Мррр… Я ищу в тебе – тебя, – мурлыкнула она. – Вы похожи, но Ждана – это Ждана, а ты – это ты. Я вижу тебя, чувствую тебя… Ты – моя. Пути судьбы порой извилисты и длинны, но с них не свернуть… Если бы Ждана не полюбила княгиню, мы бы не расстались; если бы мы не расстались, её бы не похитили; если бы её не похитили, ты не родилась бы… Ты – моя избранница, моя суженая. Может быть, ты пока этого не чувствуешь, но так суждено».


Суждено… Это слово не укладывалось в голове Дарёны, но она не могла сказать «нет, я не люблю тебя» ласково искрящимся синим яхонтам глаз посреди всего этого домашнего уюта, наполненного тёплым вкусным запахом пирога… Сказать «нет» своей лесной сказке? От одной мысли об этом по сердцу Дарёны полоснуло лезвие боли. Неправильно и неправда. Сказка всегда была рядом, издавна занимая своё место в её душе.


«Что же ты ничего не ешь, горлинка? Покушай… Пирог удался на славу».


Дарёна съела кусок рыбы и сочной корочки с впечатавшимися в неё кружочками лука. Вложив свою руку в протянутую ладонь Млады, она оказалась у женщины-кошки на коленях. Тепло мурлыча, та нюхала её шею, ухо, щёку, волосы, и у девушки всё неистово стиснулось внутри от странного желания – стать с ней одним целым, слиться и душой, и телом. Хотя почему странного? Устав от скитаний, Дарёна была бы рада наконец обрести дом; вынужденная всегда защищать и кормить себя сама, она сочла бы за счастье иметь рядом сильное плечо…


Мурлыканье Млады завораживало. Дарёна поёживалась от щекочущего её кожу дыхания и от лёгких прикосновений губ и носа женщины-кошки; она поймала себя на желании почесать Младе за ушком, хоть та и находилась в человеческом облике. Как же прекрасно было после всего, что девушке довелось пережить, просто сидеть на коленях у синеглазого мурлычущего существа с удивительно нежными, несмотря на всю жилистость и силу, руками… В этих объятиях Дарёна погружалась в тепло и спокойствие, и от осознания того, что все злоключения остались позади, её подхватила лёгкая волна блаженства. Нежная сила рук, потрескивание угольков в печи и запах чёрных кудрей, родной до мурашек по коже… Но сделать шаг к слиянию Дарёна пока страшилась. Что-то удерживало её, не позволяло переступить невидимую грань, и от мысли, что она может не оправдать ожиданий Млады, так и не почувствовав себя её половинкой, внутри у девушки ворохнулось что-то холодное.


Но Млада не торопила её. Казалось, черноволосая женщина-кошка просто наслаждалась её присутствием и возможностью прикоснуться, обнять, понюхать. После ужина она стала собираться в ночной дозор, и Дарёна смутилась, увидев её в полном воинском облачении – кольчуге с пластинками брони, наручах, сапогах и круглом шлеме со стрельчатым заострённым наносником, придававшим лицу какое-то жутковатое, совиное или ястребиное выражение. Опоясавшись мечом и накинув плащ защитного травяного цвета, Млада подняла наголовье, привлекла оробевшую Дарёну к себе и тихонько чмокнула в нос.


«Обычно я на себе всё это железо не таскаю, – усмехнулась она, нежно пожимая пальцы девушки. – Но приказ есть приказ. Буду на рассвете… А ты спать ложись, ни о чём не тревожься».


Легко сказать – «не тревожься»! Оставшись одна, Дарёна забралась под одеяло, но от ощущения тепла и спокойствия, которое уютно окутывало её рядом с Младой, не осталось и следа. Изматывающий рой мыслей жужжал в голове, не давая уснуть. Сначала Дарёна думала о матери, и подушка под щекой намокла от слёз. Душистые травы в тюфяке похрустывали при поворотах с боку на бок, а перед мысленным взглядом девушки всё летали красные петушки и клевали смородину… Хотелось сорвать этот рушник со стены и уткнуться в него лицом, что Дарёна и сделала. В почти полной темноте она пробралась из спальни в горницу босиком, нашарила на стене бахромчатый край ткани и прижала его к мокрым глазам. Казалось, рушник ещё хранил доброе тепло вышивавших его рук и призрак родного запаха…


Вдруг на плечи девушки опустились две лёгкие руки – призрачно-прохладные, но очень цепкие. Дарёна застыла ледяной глыбой, ощущая впившиеся в кожу когти. Она была уверена, что в доме Млады не могло водиться никакой нечисти, но, видно, ошиблась. Маруша и сюда протянула свою чёрную лапу, сотканную из хмари…


«Дарёнка, – причудливо дробясь гулким эхом, зашептал знакомый грустный голос. – Вернись, я тоскую по тебе…»


Сердце горестно сжалось: Цветанка?! Дарёна обернулась, как ужаленная, и обмерла, увидев горящие в темноте жёлтые огоньки глаз. Не человеческих – звериных.


«Я найду тебя, – дыша жаром, зашелестел ей в лицо потусторонний шёпот. – Я приду за тобой… Жди. Я заберу тебя!»


Тысячи ледяных иголочек впились в онемевшее, скованное неподвижностью тело Дарёны, а одеяло давило на грудь с тяжестью каменной плиты. Одеяло?!… Запах трав, скомканная до твёрдости подушка под головой. Значит, сон?…


Похоже, да… Она хотела пойти и взять рушник с петушками, но так и не пошла – заснула. И ей снова привиделась Цветанка в облике когтистого чудовища… «Я приду за тобой», – леденящим эхом отдавался в ушах Дарёны этот жуткий полушёпот, и мучительный, тягучий страх оплетал её по рукам и ногам паучьими тенётами, не давая шевельнуться. Она была бы счастлива увидеть Цветанку, но живую и здоровую, родную и васильковоглазую, а это растворённое во тьме чудовище с голосом подруги внушало лишь ужас и тоску.


Ещё очень долго девушка таилась перепуганным комочком под одеялом, то и дело леденея и боясь вздохнуть. Она молила солнце поскорее прогнать эту обездвиживающую, пропитанную страхом темноту, шевелящуюся паучьими лапками и кишащую кошмарами. Рушник с петушками висел на стене за дверью, как недосягаемый светоч… Только он был способен прогнать призрак хмари, но как встать с постели, как сделать шаг в этом живом, дышащем мраке?… Сотни маленьких тварей пялились из него на девушку – юрких, отвратительных чёрных комочков слизи. Дарёне казалось: если она встанет, то они разом накинутся, присосутся и выпьют из неё всю жизненную силу. Всё, что ей оставалось – это ютиться под спасительным одеялом и обуздывать рвавшееся из груди дыхание, чтобы оно не было таким громким…


Стоило ей сомкнуть утомлённые, горячие веки, как на неё навалился новый кошмар. На грудь ей уселось звероподобное создание, удушая своей тяжестью и сковывая тело взглядом тлеющих, как угольки, красных глаз. Дарёна не могла шевельнуться, чтобы согнать его, а оно дышало ей в лицо, ухмыляясь своим уродливым чёрным мурлом. Тело девушки лежало бревном, а душа в нём обожжённой бабочкой билась от ужаса, не в силах заставить двинуться хотя бы палец. Нет… Большой палец всё-таки удалось согнуть, и чудище, издав тягучий, пронзительный писк, спрыгнуло, напоследок горячо дохнув Дарёне в ухо…


Обездвиженность отступала медленно. «Да что ж такое, – в отчаянии думала девушка. – Когда же придёт утро? Когда вернётся Млада?» Осторожно, обмирая от каждого шороха, Дарёна перевернулась на бок. Она давно приметила, что на боку ей почти не снились страшные сны, а на спине – часто. Запах трав в тюфяке немного успокаивал, тесно сплетаясь в мыслях Дарёны с образом Млады. Стоило подумать о черноволосой женщине-кошке, как незабудковое тепло её глаз тут же окутало девушку, прогоняя страх и наполняя сердце светом и покоем. Ледяные иголочки растаяли, паучьи тенёта лопнули, живые сгустки слизи утекли сквозь щели. Спасение стояло с сияющим мечом в руке, грозно сверкая ясной синевой глаз из-под шлема, и тьма, дрогнув, отступила…


Но покой воцарился в душе Дарёны ненадолго: пришла новая напасть – тревога за саму Младу. Под стук и шорох дождя за окном и завывание ветра в трубе девушка с тоской думала: как же она там, в темноте, в непогоде, в сырости и холоде? Есть ли у неё место, где укрыться? Что за собачья служба… Тьма же хоть и отступила от Дарёны, но за пределами дома была всё так же густа и полна опасностей. Да, Млада могла постоять за себя, но… А вдруг она столкнётся с чем-нибудь непосильным? В голове девушки рисовались картины, одна страшнее другой, и только в синих предрассветных сумерках сон всё же согрел её и сомкнул ей веки на краткое время.


Проснулась она словно от толчка в бок. За окном была всё та же зябкая синь, но девушка вскочила с постели и принялась натягивать на себя одежду. Скитания не вытравили из неё старой привычки – топить с утра; печь сама почти остыла, но пирог сохранила тёплым. Впрочем, можно и подогреть, чтоб Младе было приятнее завтракать…


Дрова затрещали весело и бодро, разгораясь, а не выспавшаяся из-за ночных страхов Дарёна тёрла слипающиеся глаза и зевала во весь рот, зябко поводя плечами возле печки. Грусть коснулась её серым крылом: когда-то она вот так же хозяйствовала в их с Цветанкой хибарке в Гудке. Стряпала, пекла, варила, пока озорная воровка промышляла срезанием чужих кошельков… Вспомнив ночное видение, Дарёна встряхнула головой. Не хотелось верить, что Цветанка превратилась в желтоглазое чудовище. Хотя… Пусть бы и чудовище, лишь бы была жива! Но тут же перед девушкой снова встала душераздирающая картина – блестящая лужица крови под головой светловолосой подруги. Нет, после таких ран не выживают… Слёзы защипали глаза.


Стукнула дверь, и сердце Дарёны радостно стукнуло тоже, точно провалившись в свежую небесную лазурь. Ещё не видя, кто пришёл, она уже чувствовала тёплую волну силы и знала: это лесная сказка, живая и здоровая, вернулась благополучно. Облегчение окрылило девушку, а радость пружинисто подняла с места. Окошечко над входной дверью пропускало в сени немного голубоватого света, который позволил разглядеть лишь очертания высокой фигуры в плаще и шлеме. Дарёна прильнула к холодной стали, покрывавшей грудь Млады, и окунулась в теплопузырчатый, мурлычущий смешок:


«Ты чего, горлинка? Что такая взъерошенная? Домового испугалась?»


Все слова улетучились. Рассказ о том, как Дарёне было страшно и тревожно ночью одной, показался глупым и ненужным, даже печаль по Цветанке отступила серым призраком с приходом зябко-розовой утренней зари. Всё заслонила собой Млада, которая, сняв шлем, тряхнула кудрями и ласково попросила:


«Дай-ка мои чуни, лада. Вон там, под лавкой. Сапоги грязные, не хочу в доме топтать…»


Вот так – просто и буднично, словно они уже целую вечность были вместе… Шаря под лавкой в поисках домашней обуви, Дарёна дивилась сама себе – а вернее, той быстроте, с которой её душа стремилась свернуться клубочком под боком у Млады, в тепле, уюте и безопасности. Ненужными оказались не только слова, но и месяцы привыкания к чернокудрой жительнице Белых гор. Помогая ей снимать доспехи, Дарёна просто вспоминала что-то забытое, но родное и необходимое, как воздух.


Потом был тихий треск догорающего огня, тёплый пирог и усталая нежность во взгляде Млады. Холодный рассвет розовил оконную раму, измученные бессонной ночью глаза Дарёны слипались, есть совсем не хотелось, а в груди урчало счастье – просто оттого, что рядом за столом сидела Млада, до оторопи знакомая и близкая.


«Всё тихо, – задумчиво проговорила женщина-кошка, выбирая кости из куска рыбы и заворачивая его в лоскуток верхней корочки пирога. – Только не светлая эта тишина, а тёмная… Нет в ней добра. Ну да ладно, не думай об этом, лада… Я там одно местечко приметила, клюквы – видимо-невидимо! Спелая, а собрать некому. Жаль, что корзинку не захватила… Мёд есть, можно такое лакомство сделать – пальчики оближешь. Любишь клюкву в меду?»


У Дарёны невольно кольнуло за ушами, будто от кислоты, а рот наполнился слюной. Даже голод заворочался, заурчал внутри, как разбуженный пёс. А Млада уже протягивала ей кусок пирога с заботливо выбранными из рыбы костями:


«На, кушай. Сейчас вздремну немного, да надо сходить-таки за клюквой. Она, конечно, и под снегом не пропадёт, но после зимы – уж не та. Пользы меньше, потому лучше сейчас её брать. А денёк сегодня погожий будет».


Подвинув деревянную лежанку к протопленной печке, Млада расстелила постель, скинула чуни, забралась под одеяло и сладко зевнула. Не успела Дарёна налюбоваться её сомкнутыми густыми ресницами, как она уже спала. Счастье в груди у девушки тоже свернулось пушистым клубком, властно разливая по телу тягучие волны тепла и дрёмы. Лукаво приоткрыв один глаз, оно подсказывало: «Ляг рядом». Заря от возмущения рдела: «Грешно спать!» – но Дарёну с неодолимой силой влекло устроиться под боком у Млады.


И всё же она забралась на полати. «И так хорошо», – решила она, смущаясь от воспоминания о горячем обхвате ног женщины-кошки и тяжести её влажного блестящего тела, окутанного можжевеловым паром… Устроившись головой к внешнему краю полатей, Дарёна могла видеть Младу сверху.


Материнская нежность тёплой воды обняла её со всех сторон. Кувшинки, солнце, сосны, зелёные пятна перед глазами от ослепительных колышущихся отблесков. Таинственный покой в глубине леса, прохладные объятия ветра и голоса птиц, падающие в тишину сверкающими каплями… Плыть было легко: вода сама бережно несла Дарёну, а в груди щекотал холодок осознания, что это сон. Чтобы удерживаться в нём, не просыпаясь, требовалось всего лишь маленькое усилие воли – напряжение души, желающей остаться в этом блаженстве. А ещё Дарёне очень хотелось увидеть здесь Младу…


Подол мокрой рубашки лип к ногам. Дарёна отжала волосы и села на нагретую солнцем траву, краем глаза отмечая скольжение чёрной шелковистой тени… Огромная кошка-оборотень, блестя лоснящимся мехом и щурясь от яркого света, неслышно подкралась и щекотно ткнулась носом девушке в шею, а потом игриво улеглась на бок. Охваченная нежным желанием чесать, гладить, тискать и целовать, Дарёна запустила пальцы в тёплую шерсть. Кошка гортанно заурчала, трогая широкой лапищей бедро девушки, и Дарёна, поняв намёк, сбросила рубашку. Чёрный зверь изящно изогнулся, постукивая хвостом по земле, а Дарёне неудержимо хотелось сыграть в «где у кисы ушки». Для начала она завладела тяжёлой лапой, с благоговением разглядывая втянутые когти. Не когти, а когтищи! Кошка тем временем повернулась на спину, и Дарёна улеглась на её горячее пушистое брюхо, обхватив ногами бока и почёсывая за ушами. Осторожный поцелуй в нос… Рывок могучего тела – и девушка оказалась снизу, а кошка, стараясь не наваливаться на неё слишком сильно, провела шершавым языком по её груди. В следующий миг твёрдые сосочки втянулись, и язык стал гладким. Дарёна сладко обмерла в предчувствии блаженства. Палящие лучи страсти и ледяное дыхание волнения, смешиваясь, терзали её и изнутри, и снаружи, в то время как широкий язык Млады в кошачьем обличье спускался всё ближе к пупку. Ещё пара мгновений – и он неумолимо добрался бы до заветного местечка, изнывавшего от желания; Дарёна раздвинула колени, готовясь встречать завоевателя…


Солнечная стрела ударила её в темя, и Дарёна стремительно упала с гудящего пика сладострастного ожидания в жаркую, мучительно-ленивую слабость просыпающегося тела. Уже не стрела, а губы Млады ещё раз крепко прижались к её макушке.


«Просыпайся, проказница, – промурлыкал ласковый смешок. – Этим лучше заниматься наяву. Вставай, вставай… Солнце уж высоко, денёк прекрасный. Пойдём, прогуляемся за клюквой».


“Какая клюква?… Зачем?… Такой сон!” – чуть не застонала Дарёна, но осеклась, увидев глаза Млады, полные задумчивой грусти. От безграничной лёгкости и бесстыдства, с которыми она была готова отдаться кошке во сне, не осталось и следа. Накатила неловкость, щёки Дарёны вспыхнули жаром, и она зарылась лицом в подушку, ругая себя на чём свет стоит. Далёкая тень Цветанки смотрела с укором, а Млада странно помрачнела. В окно лился солнечный свет: день и правда выдался на редкость погожий для поздней осени.


Выпив по кружке отвара из ромашки и мяты, они отправились за ягодами. Млада обула высокие, до середины бедра, яловые болотные сапоги. На площадке перед домом она надела Дарёне на палец серебряное кольцо с чернением и жёлтым, как капля мёда, камнем. Взяв девушку за руку, она сказала:


«Держись крепко и просто шагай за мной. Не пугайся и не удивляйся… Мы все так передвигаемся».


Испугаться Дарёна не успела. Воздух перед ними заколыхался, как поверхность воды, потревоженная камнем, по телу пробежал лёгкий холодок… Шаг – и вместо деревянного настила под ногами девушки оказалась вязкая, поросшая мхом болотная почва, сплошным ковром усыпанная крупными бусинами ягод. На первый взгляд место могло показаться невзрачным из-за редких, чахлых деревьев, побуревшей травяной гривы и вездесущей воды, но щедрая клюквенная россыпь поражала глаз своей густотой. Если глядеть сквозь прищур, то казалось, словно болото было залито кровью. Щурясь от яркого солнца, Млада обвела рукой окрестности.


«Вот, смотри, какие богатства нетронутые… Обожди только, сейчас я нам по посоху из вон того сухостоя сделаю».


Несколько ударов походного топорика – и Млада вручила Дарёне палку выше роста девушки на пару вершков. Ею следовало щупать под ногами почву, чтоб не провалиться.


От мгновенного перемещения Дарёна на некоторое время потеряла дар речи. Одно дело – слушать об этом в рассказах матери, и совсем другое – испытать на собственной шкуре. Млада же, словно не заметив её удивления, присела на корточки и принялась собирать ягоды в большую корзину. Клюква была уже вся сплошь спелой – хоть горстями греби, чем Дарёна и занялась по примеру женщины-кошки, чтобы как-то справиться со своим изумлением от необычайного способа передвижения. Мурашки ещё бегали по её коже, а в корзинку уже сыпались блестящие алые ягоды. Бросив в рот пару штук, Дарёна скривилась: кислятина…


«Это тебе не малина, – усмехнулась Млада. – Часть с мёдом смешаем, а часть можно водой залить – не испортится до следующего урожая».


Обе корзины наполнились быстро, но такой дивный день не хотелось проводить в четырёх стенах, и Дарёна с Младой, подыскав место посуше, набрали кучу валежника на костёр. Глаза женщины-кошки, прищурившись, зорко устремились вдаль, на голубую гладь воды, поросшую камышом и прочей болотной травой.


«Надо же, кряква не улетела на зимовку, – пробормотала она. – А зря, потому что сейчас она станет нашим обедом».


Дарёна вгляделась, но ничего, кроме тёмно-рыжих зарослей камыша, не увидела. Где-то там притаилась незаметная её глазу утка… Пространство водянисто колыхнулось, Млада обратилась в чёрный вихрь, а уже через пару мгновений вернулась с птицей в руке. Дарёна вновь онемела, а Млада преспокойно уселась на сухой поваленный ствол и принялась ощипывать ещё тёплую тушку. Утка попалась крупная.


«Клюква как раз кстати, – проговорила женщина-кошка деловито. – Вот только мёду ещё бы не помешало… И трав пахучих. А соль у меня всегда с собой. Погоди, я мигом домой слетаю!»


Чудо шагнуло из-за плеча и мягко обняло Дарёну. И она не променяла бы его ни на какие сокровища земли, никогда! Чистая и холодная синева неба над головой, рыжая грива трав, ягодный ковёр под ногами, запах дыма и прощальное, едва уловимое тепло солнца на щеке – что могло быть лучше? А ещё задумчивая нежность в глазах Млады – лесная, сосново-незабудковая. Выпотрошенная и ощипанная утка, обёрнутая в капустные листья, пеклась в неглубокой ямке под костром, на подстилке из сухой горячей золы, а в котелке булькало варево из клюквы с мёдом, духмяными травами, кореньями и щепотью сушёных можжевеловых ягод… И как-то сам собою у Дарёны вырвался вопрос:


«Почему ты оборвала тот сон? Хорошо же было…»


Снова на лоб Млады легла тень, и под сердце к Дарёне холодным ужом заползло нехорошее чувство.


«Мать твоя вот так же… с княгиней встречалась, – последовал ответ. – Во сне. Видно, это у тебя от неё. А у нас с тобой всё по-другому будет. По-настоящему, наяву».


Дарёне показалось – это варенье из горьковатого осеннего солнца с мёдом и мятой тепло пролилось ей на губы и щекотно заполнило рот. В первый миг она задохнулась от внезапности и всепоглощающей мягкости творящегося с ней волшебства, которое раскинуло над ней шепчущий полог из золотой листвы. Солнце шагало крошечными ногами-лучиками по коже, а дыхание растаяло за ненужностью: грудь наполнилась сладким, возносящим к облакам и росисто-прозрачным мучением. Небесная тетива натянулась, захватив с собой тело и душу Дарёны. Терзаясь и умирая на ней, как зверь в силках, Дарёна уцепилась за оборванную жилу сна о кошке, и всё, что не успело случиться в нём, излилось в неё из этой жилы сейчас. Тетива запела – выстрел – попадание в цель… Пронзённая нежной стрелой, девушка раскинулась на поющей земле, среди алого ягодного моря, такая ослепительно живая, что казалась себе умершей и освободившейся от телесной оболочки.


Всё дальнейшее было сродни возвращению с небес. Почти не греющее солнце улыбалось с грустью старухи, вспоминающей свою первую любовь, земля устало шелестела рыжими космами высокой травы, а Млада, обжигаясь и дуя на пальцы, освобождала готовую утку от размякших печёных листьев капусты.


«Ух… Пускай остынет малость».


Для неё всё было обычно и обыденно, а может, она лишь притворялась. Пронзив Дарёну таким головокружительным поцелуем, она как ни в чём не бывало помешивала в котелке клюквенную приправу, а потом достала из сумки, развернула и расстелила на траве чистый кусок холстины. Загадочно пряча взгляд в тени ресниц, она разделала на ней тушку утки, отделяя куски мяса от костей. От них шёл вкусный парок.


Наверно, это было нужно и правильно – после прогулки по облакам вновь ощутить земную жизнь, где в каждой простой вещи скрывался глубокий и вечный смысл. Дышать ветром, осенью, небом. Окидывать взглядом ягодное изобилие, словно просыпанное щедрой рукой из огромной корзины. Млада сидела на поваленном стволе, расставив длинные ноги в высоких сапогах; вонзив охотничий нож в кусок мяса, она обмакнула его в клюквенную приправу и отправила в рот. Дарёне не нравилась слишком жирная утиная шкурка, и она сдирала её.


«Привереда», – усмехнулась Млада.


От утки остались одни косточки. Сидя рядом на стволе, Дарёна с женщиной-кошкой смотрели, как дотлевают головешки в костре; мгновения лениво шуршали в траве, солнце никуда не спешило, даря им последнее тепло. А вот тепло их соединившихся рук не зависело от времени года.


Можно ли привыкнуть к чудесам? Дарёна не задумывалась об этом. Она ненасытно пила их большими глотками и с каждым мигом всё горячее ощущала свою связь с синеглазой лесной сказкой. Этот день показался ей целым месяцем. Ласка пальцев женщины-кошки, скользивших по её щекам, ложилась на давние узоры в душе девушки, в хитросплетении которых можно было прочесть имя Млады. Это и оказалось самым большим чудом…


Такого вкусного хлеба, как тот, кусок которого чернокудрая хранительница границы собственноручно отломила и протянула Дарёне вместе с кружкой свежего молока, девушка не ела нигде. За этим караваем Млада сходила в свой родительский дом (а точнее будет сказать, мгновенно слетала – одна нога здесь, другая там) и принесла его ещё тёплым, вместе с кувшином молока, горшочком масла, крынкой сметаны и десятком яиц.


«Матушкины гостинцы, – проговорила она со смущённой усмешкой, выставляя всё это на стол. – Я родителям про тебя ещё не рассказывала, но, думаю, ты им понравишься».


Уверенность Млады передалась и Дарёне, согрев ей сердце. В том, как они сидели за одним столом, было что-то правильное, настоящее, объединявшее и роднившее их ещё крепче. Потираясь носом об ухо девушки, Млада мурлыкнула:


«Блинов хочу с солёной рыбкой… Испечёшь утром?»


Поёжившись от щекотки, Дарёна засмеялась.


«Отчего ж не испечь. Была бы рыба».


«Найдётся, – улыбнулась Млада. – Только встать придётся засветло, потому как мне завтра в дозор на рассвете выходить».


Этой ночью Дарёна уже не боялась. Да и чего можно бояться, когда рядом расположилась великолепная чёрная кошка? Жаркая темнота сняла внутренние запреты, и девушка без стеснения, с наслаждением и урчащей под сердцем нежностью целовала мягкие пушистые уши, гладила усатую морду, чесала тёплый кошачий бок. С одной стороны, она ласкала Младу, как обыкновенную кошку, а с другой – в знакомых, голубовато мерцающих во мраке глазах видела человеческий разум. От этого причудливого сочетания по телу бежал временами щекочущий холодок.


Когда Дарёна проснулась утром, солёная рыба для начинки уже ждала на кухне. Надо сказать, на блины, как и на всё, что тем или иным образом представляло собою знак солнца, в Воронецком княжестве распространялся запрет, но мать жила, незаметно нарушая эти предписания, дабы с головой не утонуть в Марушином господстве. Учила она таким хитростям и Дарёну. Только благодаря этому девушка теперь сумела напечь гору румяных, ноздревато-кружевных блинов, начинив их рыбой с заблаговременно выбранными костями. Встать пришлось действительно задолго до рассвета, но Дарёне всё это было в радость – лишь бы услышать довольное мурлыканье Млады и сомлеть от тепла в её взгляде.


Зажигая серые клочья туч кирпично-красным сиянием, занималась заря. Лес был погружён в зябкую туманную тишину, и Млада была готова вот-вот раствориться в его чащобе, в голубовато-молочной дымке за напряжённо-прямыми стволами. Держа шлем в руке, она склонилась к Дарёне, и та не нашла в себе сил отказаться от поцелуя. Холод брони на груди женщины-кошки был не так уж страшен, если одновременно окунуться в тепло губ…


«Хозяйничай тут. – Дыхание нежно коснулось щеки Дарёны. – Буду после заката».


Снова шлем с наносником жутковато изменил лицо Млады. Подняв наголовье, она шагнула и растворилась в волнах колышущегося пространства.


Чтобы чем-то себя занять, девушка принялась за домашние дела: перемыла посуду, сняла тенёта по углам, выстирала бельё. Полоскать его она отправилась на озеро, мурлыча под нос песенку и поражаясь тому, какая же живучая тварь – сердце. Стоило ему пригреться около пушистого кошачьего бока – и оно воспрянуло, пустилось в пляс, наполнилось светом и радостью. Всё, что омрачало жизнь, сейчас отступило, а за спиной точно крылья развернулись. Осенняя вода леденила руки – пустяк, небо хмурилось – не беда, ветер дул в грудь – чепуха. А может, так действовал на него этот чудесный край – Белые горы? Здесь и воздух был какой-то другой – свежее, легче, слаще, и пасмурный день казался светлее по сравнению с таким же, но к западу от границы. Здесь сосны звенели и пели, озеро хранило лазоревую тайну, а горные вершины взирали на людей свысока, со снисходительной усмешкой седовласых старцев… Горести в этом краю растворялись в голубой дымке, уносились в небо горсткой опавших листьев: сама земля не давала грустить, наполняя ступающего по ней человека любовью и силой.


Смахнув набежавшие слёзы, Дарёна улыбнулась вдаль, отжала выполосканное бельё, отёрла замёрзшие в холодной воде руки о передник и, подняв бадейку, направилась к дому. Сосны подхватили её любимую песню: «Не дуйте вы с севера, ветры лихие…» Там были такие слова:


Подуйте вы, ветры, с весенней сторонки,

раздуйте вы тучи, снега растопите -

пусть ладо мой вслед журавлиному клину

в родные края поскорее вернётся…


Споткнувшись на «ладо мой», Дарёна на ходу переделала строчку и спела: «Пусть лада вослед журавлиному клину…» И так складно получилось, что Дарёне показалось, будто на ступеньках ей кто-то помог – пружинисто подбросил её прямо на деревянный настил перед домом. Не успела она открыть дверь, как вдруг сзади раздался глубокий, чуть надтреснутый голос, царапнувший слух, как жёсткая щётка:


«Здравствуй, певунья сладкоголосая…»


Лёгкий укол испуга заставил Дарёну напрячься и похолодеть. Меньше всего она сейчас ждала и желала встреч с незнакомыми людьми – тем более, одна, в лесной глухомани… А незнакомка в чёрной барашковой шапке, поднимавшаяся по ступенькам, выглядела внушительно и жутковато: богатырского роста и великолепного телосложения, тонкая в талии и могучая в плечах, со шрамом от ожога на лице. Она окинула Дарёну взглядом льдисто-голубых глаз, которые оставались суровыми и пронзительными даже при улыбке, и добавила:


«Не бойся, красавица. Я с миром пришла, дочь свою проведать и на тебя поглядеть… Да вот ещё – кое-какие гостинцы вам занести».


Незнакомка опустила на доски настила большую корзину, обвязанную чистой белой тряпицей. Одета она была в чёрный приталенный кафтан с высоким стоячим воротником, отделанный серебристой тесьмой и опоясанный богатым цветастым кушаком с бахромой. Сапоги с загнутыми кверху носками были также чёрными, плотно облегавшими ноги.


«Здравствуй, госпожа, – с поклоном пролепетала Дарёна, пытаясь подобрать какие-нибудь приличествующие случаю вежливые выражения. – Рада встрече с тобой… Вот только Млада говорила давеча, что не рассказывала обо мне дома…»


И смолкла, оробев: вновь подняв корзину, родительница Млады двинулась к ней плавной, кошачье-мягкой поступью.


«А мне и не надо рассказывать, – проговорила она, зачаровывая девушку пристальным взглядом. – Я и так знаю. А звать меня Твердяной».


«Дарёна я», – представилась девушка, глядя на гостью снизу вверх.


Льдинки глаз Твердяны, казалось, читали сердце Дарёны, как открытую книгу. Если бы не рубец, её лицо было бы весьма пригожим, исполненным не слащавой, но суровой, гордой красоты – темнобровой и угрюмоватой, но очень выразительной.


«Глазки-то матушкины, – усмехнулась она – больше взглядом, нежели губами. – Хороша ты, девица… Впустишь?»


Дарёна спохватилась, пропустила гостью в дом, захлопотала, поднося воду для омывания рук и полотенце. Ополоснув и вытерев пальцы, Твердяна огляделась.


«А Млады, как я вижу, дома нет… Вот незадача-то! Опять не угадала я, в какую она смену! Как ни зайду – всё мимо».


Робость робостью, но мысль Дарёны сработала быстро. Так уж ли Твердяна «не угадала»? Похоже, для этого она была слишком прозорливой… Если, по её словам, она «и так всё знает», то вряд ли, идя сюда, она рассчитывала застать дочь дома.


«Ой ли? – дерзнула улыбнуться девушка. – Мудра ты, госпожа, и всё видишь… Если обо мне наперёд знала, то и о том, что Млада в дозоре, тоже должна была ведать».


Суровые губы Твердяны тронула ответная улыбка.


«И глазками хороша, и смекаешь быстро, что к чему, – промолвила она. – Твоя правда: известно мне было, что ты одна. И шла я сюда, чтоб с тобой вот так, с глазу на глаз, словом перемолвиться… Только сперва дай-ка мне испить чего-нибудь, а то я с работы пришла – только переодеться успела».


«Сей же час, госпожа, – нашлась Дарёна. – Ступай за мной».


Она проводила гостью в горницу и усадила к столу, а сама прихватила с собой кувшин и полезла в погреб: там стояла бочка с выдержанным мёдом на вишне и малине. Оставшиеся с завтрака блины с рыбой тоже пригодились. Когда Дарёна вернулась, гостинцы из корзины были уже на столе: на белой тряпице возвышалась горка творожных ватрушек, пирожков, рядом лежал медовый калач и стоял горшок густого клюквенного киселя. Гостья тем временем сняла шапку, и вдоль её спины развернулась чёрной блестящей змеёй коса, заплетённая на темени. Вокруг косы всё было гладко выбрито до голубизны.


Отведав угощение, Твердяна сказала:


«Благодарствую за хлеб-соль… Пожалуйте теперь и вы с Младой к нам в гости. Можно на будущей седмице – в четверг либо в пятницу».


Дарёна не осмелилась возразить: всё, что произносила Твердяна, словно тут же высекалось на каменной плите – бесповоротно и на века. А родительница Млады между тем заметила на пальце девушки кольцо.


«Не потеряй колечко. Не простое оно. Если представишь себе какое-то место и пожелаешь там оказаться – оно тебе поможет туда попасть в один шаг».


Жёлтый камень кольца тепло поблёскивал. Дарёна зачарованно поднесла его к глазам.


«И оно сможет перенести меня куда угодно?»


Твердяна кивнула.


«Куда тебе вздумается».


Воистину, Белые горы – край чудес, подумалось девушке. И чудес не страшных, а добрых… Конечно, если не считать стража пещеры, напугавшего Дарёну при прикосновении к стене с вкраплёнными в неё драгоценными каменьями.


А Твердяна достала из-за пазухи узорчатую круглую баклажку с заткнутым пробкой горлышком, откупорила и протянула ей:


«Испей-ка… Да не бойся – не отрава. Вот, смотри. – И, прежде чем отдать баклажку Дарёне, она сама сделала глоток и утёрла твёрдые суровые губы. – Млада тебя уж от хмари почистила, но не до конца. Только извне, а внутри тебя эта дрянь ещё сидит… А зелье её изгонит, и станешь чистая как снаружи, так и изнутри».


Тонкий, изящный узор обрамлял плоский сосудец по краям, а на боках его с обеих сторон была чёрным по золотому изображена девушка, собирающая яблоки. Нерешительно взяв баклажку в руки, Дарёна опасливо поднесла её к губам. Из горлышка крепко пахло травами. В глазах Твердяны растаял голубой ледок, их уголки залучились морщинками улыбки.


«Пей», – ободряюще кивнула она, рассеивая сомнения.


Дарёна набрала в рот горькое и терпкое питьё, чуть помедлила и проглотила. В первые мгновения ничего странного не произошло, и она, повинуясь знаку Твердяны, выпила ещё несколько глотков зелья, морщась от его жестокой лекарственной горечи. И что же? Девушка на баклажке вдруг ожила, яблоня зашелестела листвой, склоняя отягощённые плодами ветви к её рукам, а та срывала их и складывала в корзину. Больше заворожённая, нежели испуганная этим причудливым видением, Дарёна уставилась на баклажку, а Твердяна усмехнулась. Видно, она знала, что сейчас происходило. А морок, сгустившись, навалился на девушку, проник в уши и с жужжанием дохнул в лицо… Дарёна обмерла, узнав этот звук – точно такой же, как в кошмарном сне о Цветанке-чудовище. Снова эта жуткая обездвиженность и беспомощность, липкие тенёта страха и жёлтые глаза во мраке… Пять ледяных когтей вонзились в сердце: коготь ужаса, коготь слабости, коготь боли, безнадёжности и чёрной, смертельной печали. Угольную пелену пронзил леденящий, протяжно-тоскливый вой: с Цветанкой случилось что-то непоправимое. Эта уверенность легла на душу Дарёны холодной каменной плитой, из-под которой не было сил выбраться…


Но сильная рука неведомого светлого освободителя сорвала с глаз тьму. В груди Дарёны что-то клокотало, мешая дышать, когтистая лапа кашля стиснула рёбра, и девушку просто вывернуло наизнанку. Горло разрывалось от натуги, издавая лающие надрывные звуки, а на деревянный пол тягуче падали капли чёрной слизи с кровавыми прожилками. К мучительному кашлю добавился ужас: неужели Дарёна жила с этой гадостью в груди? Какой же отравой становился вдыхаемый воздух, проходя сквозь неё!…


«Давай, давай, доченька… Выгоняй эту дрянь!»


Крепкие руки Твердяны поддерживали её. Дарёна почти висела на них, судорожно извиваясь в приступах кашля, и их железная сила была надёжной спасительной опорой. Последний когтистый натиск за грудиной, последняя капля чёрной мерзости с губ – и Дарёна измученно, почти не ощущая под собой ног, припала к груди родительницы Млады. Та, гладя её по голове, как ребёнка, приговаривала ласково:


«Ну, вот и всё… Всё, моя хорошая».


Лужица слизи с шипением вспыхнула и в мгновение ока обратилась в щепотку пепла. Жужжащая истома слабости окутала Дарёну… Но каким сладостным, живительным питьём влился теперь в её лёгкие воздух!… Твердяна вывела её на площадку перед домом, обнимая за плечи и поддерживая под руку, и девушка со слезами на глазах вбирала в себя и горьковатую сосновую грусть, и снежное дыхание гор, и терпкую, ядрёную осеннюю свежесть.


«Ну, каково теперь дышится?» – тепло прогудел над ухом голос Твердяны.


Дарёна не могла подобрать слов, только устало улыбалась сквозь слёзы. Шершавые, загрубевшие от работы пальцы утёрли их с её щёк.


«Ну, так-то лучше будет… И сны дурные тебя больше беспокоить не станут».


Дарёна вздрогнула, словно от укола иглой. Утонув в ясновидящих глазах Твердяны, она пробормотала, мучительно запинаясь:


«Госпожа… Тебе всё известно… Ты знаешь, о ком я сейчас думаю. Ты можешь сказать мне, жива она или нет?»


Твердяна казалась ей всезнающей волшебницей, и во внезапном порыве отчаяния девушка открыла ей свою душу, чувствуя: её поймут и не осудят. Любые горести можно было поведать этим угрюмоватым и пронзительным, но исполненным светлой загадочной мудрости глазам, рассказать без утайки обо всех тревогах и недоумениях, получив взамен понимание и поддержку – пусть и немногословную, зато драгоценную. Обширный ожоговый рубец не отталкивал и не пугал: он становился невидимым при погружении в эти глаза.


Шершавые пальцы тронули подбородок Дарёны.


«Не могу тебя утешить, доченька. Я не вижу её ни среди живых, ни среди мёртвых… Хмарь застит мне глаза. Тех, кто ушёл в Марушину тень, нельзя разглядеть, а из тени нет обратного пути. Если хочешь её оплакать – сделай это сейчас. Раз и навсегда. Отпусти её и иди дальше. А будешь цепляться за неё – погибнешь. Больше ничего не скажу, прости».


В первый миг встречи, впечатлённая и даже слегка устрашённая внушительным обликом Твердяны, Дарёна даже представить себе не смогла бы, что будет рыдать на её плече, содрогаясь всем телом и чувствуя тёплую тяжесть её руки на своей голове. Вот так – просто и по-родственному…


«Млада говорит, что я – её суженая, – всхлипнув и утерев нос, вздохнула девушка. – Это правда?»


Снова ласковые лучики-морщинки у глаз смягчили суровость взгляда.


«Это ты должна понять сама. Слушай сердце, оно всё тебе скажет».


Свернув косу и спрятав её под шапку, Твердяна засобиралась уходить. На прощание она сказала:


«От хмари мы тебя почистили, но это ещё не всё. То, что тебе нужно – это Слёзы Нярины. Скажи Младе, она знает. Два раза в седмицу пусть водит тебя на Нярину купаться и растираться снегом с её склонов. Делать это следует полгода, чтобы окрепнуть. Ну… Вроде всё. Пора мне, работа ждёт. Не забывайте – приходите к нам».


Дарёне даже не хотелось, чтобы она уходила. Внутри болезненно заныла струнка, привязанная одним концом к сердцу девушки, а другим тянувшаяся в сторону Твердяны. Когда она успела образоваться? Дарёна не сумела заметить этого. Она знала лишь то, что будет с нетерпением ждать следующего четверга или пятницы, чтобы вновь увидеть родительницу Млады и окунуться в её тепло, спрятанное под ледяной корочкой взгляда.


Сумерки сгустились и зашелестели дождём. Развешенное в углу у протопленной печки бельё быстро просохло, и Дарёна снимала его с верёвки, когда на плечи ей легли тяжёлые и тёплые руки – такие же крепкие, как у Твердяны.


«Ах ты, моя хозяюшка…» – согревающе защекотал ухо девушки голос Млады.


Наверное, вместе с тем сгустком чёрной слизи из Дарёны вышло ещё что-то – какое-то невидимое препятствие, мешавшее ей в полной мере почувствовать синеглазую женщину-кошку, открыться навстречу жару её нежности и грустноватому прикосновению её терпеливой любви, столько лет ждавшей первого поцелуя. Сейчас всё это обожгло Дарёну так, что она задохнулась от подступившего к горлу кома. Круто повернувшись, она с размаху обняла Младу за шею – для этого ей пришлось приподняться на цыпочки.


«Что такое Слёзы Нярины? – спросила она за ужином. – Сегодня приходила твоя родительница – Твердяна… Она дала мне какое-то зелье, от которого из моей груди вышла чёрная гадость. А ещё она сказала, что мне нужно в течение полугода два раза в седмицу купаться и растираться снегом…»


«Это горячий источник на горе Нярина, – ответила Млада. – Он обладает целительной силой, очищая и укрепляя не только тело, но и дух. Нярина – утешительница. К ней полезно ходить тем, кто одержим кручиной и горем, охвачен тревогой и унынием: она утоляет печали и забирает душевные сокрушения, просветляет ум и сердце. Моя родительница дала хороший совет… Завтра днём я свободна, так что можем туда сходить, окунуться, как рассветёт».


«А ещё она звала нас к себе на будущей седмице, в четверг или пятницу», – сообщила Дарёна.


«От неё ничего не скроешь, – улыбнулась Млада. – Я ни словом о тебе не обмолвилась, но ей, похоже, и так всё известно… Что ж, пойдём, коли зовёт. – И, задумавшись на мгновение, добавила: – Ждану-то она с первого взгляда не приняла – смотрела сквозь неё, будто знала, что та надолго у нас не задержится. А к тебе, видишь, сама пришла. Добрый знак».


Ночью, устроившись на тёплом и мягком ложе в виде свернувшейся кошки, Дарёна слушала предание о войне великанов-бактов и рождении Белых гор. Её щёку грел пушистый чёрный мех, а в голове слышался голос Млады, рассказывавший о безумии, насланном на бактов Марушей, о вражде между вождём Ирмаэлем и его сыном Сугумом, о гибели прекрасной Нярины и о погребении павших в битве великанов под горами. Не пережив горя, причинённого ей потерей возлюбленного, после смерти Нярина стала утешительницей всех страждущих, смывая людские печали своими горячими слезами – источниками, бьющими из склонов одноимённой горы. В тёплой темноте Дарёне виделись печальные звёзды – глаза матери, из уст которой она в раннем детстве впервые слышала это предание, успевшее подёрнуться дымкой забвения и сейчас воскресавшее в её памяти во всех красках. Огромные воины, охваченные кровавым безумием, неистово рубились; умирающий Ирмаэль с пропитанными кровью седыми волосами скрежетал зубами и цеплялся за землю, пытаясь ползти; Нярина, поникшая над изрубленным телом Сугума, как ива над водой, с мраморно-белым, окаменевшим лицом роняла слёзы… Чёрные косы и светлое монисто, кинжал в девичьей руке… А потом – великое воздвижение гор, сопровождавшееся сорок дней и ночей страшным землетрясением: это богиня земных недр Огунь хоронила павших.


Розовато-серый, мглистый рассвет застал Младу с Дарёной на пологом склоне горы, где среди корявых сосен и елей исходил паром горячий ключ. Из каменной расселины била светлая струя воды, наполняя большую выемку неправильной формы, обложенную по краям крупными валунами. Присев на один из них, Дарёна попробовала рукой воду: та была умеренно горячей, не обжигающей – как раз такой, чтобы не дать телу замёрзнуть пронзительно холодным осенним утром. Раздеваться не хотелось, но Млада заставила Дарёну снять всё, вплоть до исподнего белья. От леденящих объятий ветра девушка спаслась, забравшись в воду до самого подбородка. Там она уютно поёжилась, покрывшись мурашками блаженства…


Каменистый водоёмчик оказался неглубоким – по грудь. Дарёна поплавала, а потом пристроилась отдохнуть на тёплых камнях, сложенных под водой в виде кресла – как раз так, что видна оставалась только голова. Млада сидела на валуне, подстелив соломенный коврик.


«Хорошо?» – улыбнулась она.


«Угу», – промычала Дарёна. Приятная горячая водичка так расслабила её, что не хотелось даже размыкать губы.


«Ну, тогда поплавай тут, а я на вершину – за снегом, – сказала женщина-кошка. – На склонах-то он только зимой будет».


Взяв захваченное из дома ведро, она исчезла, а Дарёна осталась нежиться в объятиях источника. О мгновении, когда настанет пора вылезать из воды, даже не хотелось думать. Из этого доброго, убаюкивающего тепла – в пронизывающий холод? Брр… Сквозь жемчужно-серую мглу розовела заря, румяня горные вершины и стволы сосен. Озябший нос приходилось греть рукой, но после этого он, мокрый, зяб ещё сильнее. Прислонившись плечом к камню и сжавшись под согревающим одеялом воды в комочек, Дарёна смежила веки.


Ощущение чьего-то присутствия заставило её вздрогнуть и открыть глаза. Валун, на котором только что сидела Млада, теперь занимала светлая фигура девушки. Белое платье, расшитое серебряными нитками, такой же плащ и головная накидка, охваченная драгоценным венцом с длинными подвесками – всё это сияло ослепительнее и чище первого снега, а на грудь незнакомки спускались отливающие синевой вороные косы. Чуть раскосые глаза под тонкими дугами бровей блестели, как ягодки чёрной смородины, точёный носик был самим совершенством, а на спелых вишнёвых губках играла нежная улыбка.


«Здравствуй, – серебристо прозвучал в голове Дарёны мягкий юный голос. – Я – Нярина, и я знаю твою печаль… Ты правильно сделала, что принесла её ко мне. Позволь мне снять груз тоски с твоей души и забрать твои слёзы, чтобы их пелена не застилала тебе белый свет».


Девушка протянула руку, и охваченная светлым восторгом Дарёна не устояла – подобралась ближе и вложила в раскрытую ладошку Нярины свою мокрую руку. Другая ладошка мягко легла ей на голову, и в тот же миг сердце Дарёны отозвалось горьким стоном. Оно зарыдало у неё в груди, а по щекам покатились тёплые слёзы. Цветанка, мать, братишки – лица всех, по ком болела её душа, проплывали перед ней. Ей хотелось зарыдать в голос и рвануться к ним, но рука Нярины, скользя по волосам, набросила на Дарёну паутинно-лёгкое покрывало успокоения. Слёзы падали в сложенную горстью ладонь Нярины, пока не наполнили её до краёв. Девушка в белом поднесла пригоршню солёной влаги к своему рту и выпила. Кричащее сердце в груди Дарёны смолкло, жалящая его тоска превратилась в лёгкую дымку светлой грусти, а из смородиновых глаз Нярины заструились блестящие ручейки. Прекрасное лицо не покривилось, губы не дрогнули – слёзы просто безмолвно текли по щекам, и Дарёне снова захотелось заплакать – на сей раз от нежного сострадания к этой доброй девушке, принимающей в себя чужую боль.


«Нярина, – прошептала она, благоговейно дотрагиваясь до одной из шелковистых кос. – Ты берёшь себе людскую печаль, утешаешь других… Но кто же утешит тебя саму?»


Девушка в белом ничего не ответила, только улыбнулась Дарёне грустно и мудро. Её лицо выглядело совсем юным, но из глаз смотрела тёмная бездна вечности. Девичья рука легонько надавила на макушку Дарёны, заставляя её погрузиться в воду с головой…


…Соскользнув с камней, на которых сидела, Дарёна проснулась и всполошённо забарахталась: вода залила глаза и уши. Вынырнув и отфыркавшись, девушка огляделась: Нярина исчезла, а вместо неё, поставив сапог на валун и облокотившись на колено, над Дарёной с улыбкой склонилась Млада.


«Ну что, накупалась? Давай-ка, вылезай… Снегом тебя натрём – и домой, к тёплой печке».


С её помощью Дарёна выкарабкалась из воды на соломенный коврик и застучала зубами на холодном ветру. А тут началась пытка похуже: ахая и вскрикивая, Дарёна извивалась и приплясывала, а Млада, посмеиваясь, набирала из ведра пригоршни снега и растирала её. Вскоре тело Дарёны охватил жар. Нестерпимо хотелось обратно в горячую воду, но Млада уже вытирала девушку полотенцем, а у той челюсти свело от напряжения, леденящего и жгучего одновременно. Чудесное кольцо мгновенно перенесло Дарёну в домашнее тепло.


Сжавшись под одеялом на полатях над протопленной печью, она смотрела сверху на Младу, чинившую свои сапоги. Отяжелевшие веки слипались, а в голове лениво ползла мысль: не захворать бы…


Но Дарёна не заболела. До следующей пятницы, на которую была назначена встреча с семьёй Млады, она ещё два раза купалась в горячем источнике и растиралась снегом; больше в воде она не засыпала и девушку в белом не видела, но на душе стало определённо легче. Холодный камень тоски больше не отягощал её, а при мысли о Цветанке уже не хотелось выть волком. Печаль осталась, но уже не грызла сердце и не драла его когтями: зверь смирился. Слова Твердяны: «Будешь цепляться за неё – погибнешь», – обдавали Дарёну ледяным огнём.


Кошмары действительно отступили. Спала Дарёна крепко, охраняемая чёрной кошкой, но даже когда Млада уходила в ночной дозор, страхи не мучили девушку. Она спокойно засыпала, а утром бодро вскакивала, чтобы напечь к завтраку блинов. Незабудковое тепло глаз лесной сказки стало ей нужнее пищи, воды и воздуха; размышляя о том пути, который им с Младой пришлось пройти, Дарёна всё яснее осознавала, что их встрече действительно суждено было произойти. Она не забыла Цветанку и вряд ли когда-нибудь смогла бы забыть, но обнаружила невидимую холодную пропасть, разделившую их, и поняла, что имела в виду Твердяна, говоря: «Тех, кто ушёл в Марушину тень, нельзя разглядеть». С ними терялась какая-то незримая, но живая и тёплая связь.


После того как из её груди вышла чёрная слизь, Дарёна начала по-настоящему понимать, что такое хмарь. Она родилась и выросла в ней, но никогда не видела эту гадость, пока Твердяна не сорвала пелену слепоты с её глаз. Учась пользоваться кольцом, она во второй раз отправилась за клюквой и впервые почувствовала себя неуютно при взгляде в сторону родного Воронецкого княжества… Оттуда веяло холодом и жутью, и Дарёне мерещилось присутствие какой-то тёмной твари, пристально наблюдавшей за ней сотнями жёлтых глаз. Даже поворачиваться к западу спиной казалось опасной затеей – чтобы эта тварь, чего худого, не прыгнула на плечи и не опутала липкими тенётами всё тело. Дарёне не хотелось домой. Её настоящий дом был здесь, в Белых горах.


Дни, проведённые рядом с Младой, казались годами. За это время девушка успела столько всего перечувствовать, что хватило бы на полжизни. Млада спала с ней рядом в кошачьем обличье – иногда на постели, но чаще на полу у лежанки, и между ними всё было пока вполне невинно. Ни та, ни другая не торопила событий. Временами Дарёну всё-таки пугали размеры чёрного зверя, его широкие сильные лапищи, огромные клыки и когти, но кошка, успокаивая девушку, игриво поворачивалась на спину и позволяла ей гладить и чесать свой пушистый живот. Убаюкав Дарёну, она всегда уходила с постели на пол – видимо, чтобы ненароком не придавить девушку во сне. Проснувшись среди ночи и не обнаружив рядом никого, та свешивала руку и, нащупав что-то большое, тёплое и пушистое, успокаивалась и вновь засыпала…


Настала пятница, и Дарёна наконец познакомилась с семьёй Млады. Хотя она впервые была в Кузнечном, здесь ей всё казалось до странности родным – и каменный дом с плоской крышей и окружавшим его большим садом, и мозаичные потолки, и забранные узорными решётками оконные проёмы во внутренних стенах… Может быть, она видела всё это во сне?


Под крышей этого дома жило довольно многочисленное и дружное семейство: Твердяна с супругой Крылинкой и их дочери со своими «половинами» и детьми. У старшей, Гораны, было двое взрослых, но ещё не достигших брачного возраста дочерей-близнецов по имени Светозара и Шумилка. Обе – женщины-кошки. Младшая – Зорица – привела в дом в качестве супруги княжну Огнеславу, которая государственной службе предпочла оружейное дело. У них подрастала шестилетняя дочь Рада.


Все взрослые женщины-кошки в этой семье гладко брили головы, оставляя длинный, заплетённый в косу пучок волос на темени, и работали в кузне. Огнеслава не подчёркивала своего княжеского происхождения ни внешним видом, ни поведением – держалась скромно и просто; обучаясь у мастера Твердяны, она жила в её доме и почитала её, как родительницу. Отличалась она лишь русым цветом косы, тогда как у остальных они были чёрные.


Матушка Крылинка, дородная и пышногрудая, встретила Дарёну радушно и ласково, как самую дорогую и долгожданную на свете гостью. Её не смущало то, что девушка – бесприданница, да ещё и из Воронецкого княжества: молчаливое, но непререкаемое одобрение главы семейства снимало все вопросы. А Твердяна взяла Дарёну за руки и проницательно заглянула в глаза.


«Посветлела сердцем, – отметила она удовлетворённо. – Это хорошо… Нярина – великая целительница не только тел, но и душ».


Казалось, происхождение Дарёны не имело для родных Млады никакого значения. Её ждали здесь любую: нищую ли, богатую ли, с востока или с запада – неважно. Чуть не плача от тёплого ощущения своей желанности, Дарёна поведала им историю своего изгнания и не увидела на их лицах осуждения. В окна заглядывал серый, хмурый и ветреный день, но в сердце у Дарёны сияло солнце. Она была дома.


А матушку Крылинку волновал вопрос:


«Ну так что, когда свадьбу играть будем? Если сейчас, то до первого снега успевать надо. Кто зимой браком сочетался – счастья не дождётся: на зиму Лалада прячется и благословить союз не сможет. Ну, а не успеем – тогда до весны ждать придётся».


«Так оно, конечно, – согласилась Млада. – Вот только сперва нам придётся у княгини разрешения испросить… Радимира так сказала. Всё из-за того, что Дарёнка – с запада, а оттуда без особого распоряжения и без ведома государыни невест нельзя брать».


«Разрешит, куда денется, – промолвила Твердяна, подвигая Дарёне блюдо с пирожками. – Ты кушай, доченька, не стесняйся, а то вон какая худая… Как думаешь, Огнеслава?»


Дарёна встретилась взглядом с княжной. Щедро наделённая природной статью и силой, Огнеслава укрепила и развила её за годы работы в кузне, а потому вполне могла потягаться с Твердяной, не уступая ей ни в росте, ни в мощи. Но при всём этом её светлое округлое лицо с мягкими, приятными чертами лучилось такой добротой, что Дарёна невольно улыбнулась… И получила в ответ белозубую, солнечную улыбку с ямочками на щеках.


«Я за государыню отвечать не возьмусь, но не думаю, что у неё могут быть какие-то причины не дать этого разрешения», – сказала Огнеслава весело.


От девушки не ускользнула тень, осенней паутинкой опустившаяся между бровей Млады. Что-то ей подсказывало: наверное, это из-за слишком лучезарной и тёплой улыбки княжны. Неужели ревность? Но ведь рядом с Огнеславой сидела её жена Зорица – очаровательная, нежная, большеглазая и кроткая. Красавица, каких поискать! Как яблонька весной. Где уж Дарёне до неё… А может, прошлое всколыхнулось? Ждана и Лесияра… По настоянию Твердяны, исподволь пододвигавшей ей под локоть блюдо, Дарёна взяла пирожок и за один укус отхватила едва ли не половину, набив рот до отказа, а Млада прогнала тень с лица и согрела девушку ласковым взглядом.


Светозара и Шумилка работали в кузне пока на правах учениц. Внешне похожие как две капли воды, такие же чернявые и голубоглазые, как все в роду Твердяны, нравами сёстры обладали разными: Светозара – серьёзная, вдумчивая, терпеливая, а Шумилка – непоседа и искательница приключений. Ей было больше по душе владеть оружием, нежели изготавливать его, а потому она подумывала пойти по стопам Млады и поступить на службу в дружину. Нельзя сказать, что в семье все были рады такому выбору, но и не запрещали Шумилке идти своей дорогой. Сейчас решение окончательно созрело, и она, воспользовавшись тем, что все были в сборе, объявила об этом. Млада пообещала поговорить с Радимирой, а матушка Крылинка только вздохнула…


Семиструйный водопад пел песню на семь голосов, время от времени поглощая ярких бабочек – опадающие листья. Млада сидела на высоко выпирающем из земли корне огромной старой ели и смотрела вдаль с затаённой грустью, отливавшей стальным холодком в её прищуренном взгляде. Дарёна собирала листья и отпускала их в бурлящие струи, позволяя ветру подхватывать их с ладони и уносить в последний полёт. Ожидание невидимой паутинкой щекотало лоб, плечи и лопатки, но девушка не нарушала молчания. Может быть, Млада всё же расскажет что-нибудь об этом месте? Ведь не просто так же они сюда пришли?


«Близко западная граница», – проговорила женщина-кошка наконец.


Дарёна чувствовала это. Помогая листьям умирать красиво, она тем самым пыталась отвлечься от неуютной тревоги, щекотавшей её изнутри чёрными волосатыми паучьими лапками.


«Все, кто никогда прежде не погружался в хмарь, не чувствуют и не видят её, за исключением дочерей Лалады, которые видят её всегда, – продолжила Млада. – Рождённых же в ней она ослепляет, и они привыкают ею дышать, ничего особенного не замечая. Ты очистилась от этой гадости и прозрела, а потому теперь будешь распознавать её… А значит, немножко видеть мир нашими глазами. Тебе будет слишком тяжело жить и дышать на западе… У тебя нет обратной дороги, Дарёнка».


«Мне и не хочется туда», – призналась девушка, зябко ёжась.


Она не покривила душой: земли, в которых она родилась, теперь вызывали у неё беспричинный страх, противный, как соприкосновение с паутиной. И в тот же миг от тоскливо-жуткого веяния, словно от ветра, её заслонила лесная сказка, заключив в спасительные объятия. Тепло дыхания отгородило Дарёну от внешнего холода, а рот мягко накрыла горячая нежность. Горстка смятых листьев, которым уже не суждено было пролететь над седыми космами водопада, рассыпалась из разжавшейся руки. Мгновение – и та заскользила вверх по ткани плаща, а потом легла робким полукольцом вокруг шеи Млады.


Женщина-кошка не произносила вслух слов: «Будь моей женой», – но Дарёна читала этот вопрос всюду: и в затянутом тучами небе, и в туманном частоколе сосновых стволов… И не знала, что сказать. Ответ висел над пропастью и холодил спину: горькое «нет» предвещало падение на камни, а тёплое «да» призывало вложить ладонь в давно протянутую руку.


***


Дарёна не успела сказать ни «да», ни «нет»: в оконную раму сухо застучала крупа первого снега, а это, насколько она поняла, ознаменовывало уход Лалады в её невидимый чертог до весны. Зимой свадьбы не игрались.


На прощание княгиня Лесияра поцеловала девушку в глаза. «Скоро вернусь», – пообещала она, окутывая её теплом летнего вечера во взгляде. Одно её слово – и в душе Дарёны вспыхнул яркий цветок надежды: матушка и братья живы. Если княгиня верила в это, то и Дарёна следом за ней не могла не поверить… А ещё в сердце Лесияры, невольно раскрывшемся в момент самой первой встречи их взглядов, жила печальная нежность, которую княгиня вложила в прощальный поцелуй, касаясь губами задрожавших ресниц девушки. С уст правительницы дочерей Лалады было готово сорваться имя, но она поймала его, как непокорную птицу, и вновь спрятала у себя в груди.


Подуйте вы, ветры, с весенней сторонки,

раздуйте вы тучи, снега растопите -

пусть лада вослед журавлиному клину

в родные края поскорее вернётся…


Песня не желала покоряться приказу молчать. Теперь, зная, что такое хмарь, Дарёна с содроганием представляла себе, каково Младе в землях Воронецкого княжества. Струнами домры она плела для песни золотые крылья, чтобы та могла хоть немного осветить и облегчить чернокудрой женщине-кошке дорогу сквозь давящую черноту Марушиного дыхания…


– Я кому говорила не петь?! – ударом хлыста обжёг её разгневанный голос начальницы охраны.


Светлый лёд остервенелых глаз с яростными чёрными точками зрачков, сердито взъерошенные петушиные перья на шлеме и угрожающе сжатая в кулак рука – всё это разом подняло Дарёну на ноги в готовности защищать песню. Она не могла позволить снова задушить её грубым запретом.


– Я не для тебя пою, госпожа, – сказала она тихо, но решительно, – а для себя. Коли не любо – так не слушай.


– Не смей дерзить, – скрежетнула зубами Яромира. – Дай сюда!


Дарёна была готова отстаивать домру, как мать – ребёнка, но начальница стражи была сильнее. Больно пихнув девушку в грудь, она просто вырвала у неё из рук инструмент.


– И не вздумай тут прельщать всех Марушиными сетями, – торжествующе вскинув подбородок, добавила Яромира. – Княгиню ты обольстила, но со мной это не пройдёт, не надейся!


– Отдай! Это подарок княгини! – кинулась Дарёна к домре. – Я никого не прельщаю! И Маруше не служу! Это самоуправство…


Со стиснутыми челюстями она пыталась вернуть себе домру, пища и пыхтя от натуги, но окованная холодной сталью рука отстраняла её, не позволяя дотянуться. Дарёна пыталась лягаться и царапаться, но только ногти обломала. Яромира толкнула её на застеленную ковром широкую лежанку и победоносно направилась к выходу, унося с собою инструмент. Изысканное ложе смягчило падение, но не ослабило гнева и отчаяния девушки. Плача от бессилия, она швырнула в широкую спину Яромиры алую бархатную подушку с золотыми кисточками… Но не тут-то было: молниеносный разворот – и подушка оказалась пойманной на лету. Хмыкнув, начальница стражи бросила мягкий «метательный снаряд» на ближайшую лавку у двери и вышла.


Распростёршись на подушках, Дарёна вздрагивала от горестных всхлипов. Потом, вытерев мокрые щёки рукавом, села и окинула взглядом пурпурно-золотой блеск комнаты… Будь Лесияра сейчас здесь, она бы поставила на место эту зарвавшуюся нахалку.


Лишившись возможности ткать песне крылья струнами, Дарёна не сдалась – стала делать это только голосом. Тихонько напевая, она одновременно прислушивалась к звукам за дверью – не идёт ли кто… От каждого шороха её плечи и голос вздрагивали. И вдруг – скрип… Дарёна поперхнулась и смолкла. Дверь приоткрылась, и в покои проскользнула хорошенькая девочка в золотом монисто, драгоценном очелье и серьгах. Похоже, она считала, что чем больше побрякушек, тем лучше: на каждой ей руке позвякивало два-три золотых запястья, и даже на конце косы висело украшение с бирюзой. Подбежав к Дарёне, маленькая любительница блестящих вещей без особых церемоний уселась рядом на подушках.


– Ты хорошо поёшь, – сказала она, глядя на девушку большими серо-зелёными глазами. И, сдвинув брови, озабоченно и настойчиво спросила: – А почему у тебя глаза красные? Ты плакала? Тебя обидели? Кто?


Дарёна только грустно улыбнулась в ответ. Чем ей мог помочь ребёнок? Но девочка требовала назвать имя обидчика:


– Скажи, кто заставил тебя плакать? Я могу её наказать… Вернее, я скажу моей родительнице, а уж она всё сделает, чтоб тебя больше никто никогда не обижал!


– А чья ты дочка? – спросила Дарёна. – И как тебя зовут?


– Моя родительница – княгиня Лесияра, – был ответ. – Я – княжна Любима! А ты кто?


– А меня Дарёной звать, – смутилась девушка. – Я здесь в гостях у княгини… Она подарила мне домру, а начальница стражи Яромира её отобрала… И теперь я не могу играть. И петь она мне запрещает…


– Дура она потому что, – уверенно заявила Любима. – Я её тоже не люблю… Отовсюду меня гоняет: туда нельзя, сюда нельзя… К родительнице не пропускает. Если ты наша гостья, то тебя надо уважать и ублажать, а не обижать! Надобно эту дуру проучить… Давай? – И маленькая княжна озорно подмигнула.


– Давай, – невольно развеселилась Дарёна. При взгляде на девочку просто невозможно было удержаться от улыбки. – А как?


Хитрый прищур серо-зелёных глаз говорил о том, что план возмездия уже созрел в хорошенькой головке Любимы.


– Коль она запретила тебе петь, то надо заставить её плясать! – изрекла она, подняв пальчик. – Уж она у нас попляшет! Вот потеха-то будет! Обожди, я мигом вернусь и принесу кое-что!


Золотым звякающим вихрем княжна вылетела из комнаты, оставив Дарёну в весёлом и улыбчивом ожидании.


***


Сон младшей дочери о чудовищных воинах, поднимавшихся из-подо льда, не давал Лесияре покоя. На совете Сестёр она промолчала о нём, не зная, воспримут ли дружинницы детский кошмар как серьёзное предостережение, но чем больше она думала об этом, тем крепче становилась её уверенность: это не простой сон.


Ничего подобного княгиня не видела на своём веку, да и слыхом не слыхивала – ни от родителей, ни от пожилых хранительниц мудрости. Даже древние сказания не содержали сведений о таком виде нечисти. Перерыв гору свитков и книг, Лесияра не нашла ничего похожего… У кого же спросить? Знал ли вообще кто-нибудь в Белых горах об этих подлёдных чудовищах? Бродя среди свитков, раскиданных по полу хранилища, озарённого тусклым светом лампад, княгиня досадливо хмурилась и кусала губы. Сутулая седовласая хранительница в долгополых одеждах морщилась при виде этого беспорядка, но сделать замечание владычице Белых гор не смела. Опираясь на посох с прикреплённой к его верхнему концу лампой, она прочистила горло, дабы привлечь внимание княгини.


– Ничем не могу помочь, государыня, – неторопливо промолвила она немного скрипучим и немолодым, но приятным голосом. – То, что ты ищешь, либо не существует вовсе, либо… сведений о нём не сохранилось.


– Благодарю тебя, Бояна, – хмуро ответила Лесияра с поклоном.


Существовала только одна жительница белогорской земли, чей пророческий взгляд вызывал у княгини внутренний трепет. Лицо этой женщины-кошки безобразил ожоговый рубец, но это не мешало ей ковать лучшие во всех Белых горах мечи. Эхо её слов, сказанных на званом ужине с осетром в виде главного блюда – о том, что от судьбы не уйдёшь, как ни плутай окольными путями – до сих пор раздавалось под сводами памяти княгини, а после того как взгляд Лесияры утонул в янтарной глубине глаз дочери Жданы, эти слова обрели новый смысл. Уж если мастер Твердяна ничего не сможет подсказать, то никому это не под силу, решила Лесияра, направляя свои стопы в Кузнечное.


Она отправилась туда к вечеру – одна, без охраны, закутавшись в плотный чёрный плащ. Незваной гостьей под покровом сумерек она постучалась в дверь, вызвав среди женщин переполох. Крылинка ахала, не зная, куда усадить высокую гостью, чем её употчевать…


– Да ничего не нужно, матушка, не утруждайся, – мягко проговорила Лесияра. – Мне с твоей супругой Твердяной поговорить надобно… Вот и всё, зачем я пришла.


– Она вот-вот будет, государыня! – заверила Крылинка. – Совсем скоро с работы вернётся… А может, всё ж таки откушаешь чего-нибудь? Вот – рыбки или медку…


– Ничего, ничего, добрая моя хозяюшка, – с улыбкой качнула головой Лесияра. – Квасу разве что… Жажда обуяла.


Квас в праздничной ковшеобразной чаше – братинке, украшенной чернёным узором и самоцветами, с филигранью на ручке, поднесла Лесияре внучка Рада. Утолив жажду, княгиня усадила дочку Огнеславы к себе на колени, нежно вороша её остриженные «под горшок» смоляные волосы. Мастью девочка пошла в семейство голубоглазых чёрных кошек. Улыбчивая, но застенчивая, Рада только мурлыкала под ласкающей рукой, а слов из неё даже клещами нельзя было вытянуть.


Наконец сильная половина семьи вернулась с работы. Их уже ждала натопленная баня, но прежде они зашли в дом – поздороваться с высокопоставленной гостьей. Обняв и поцеловав Огнеславу в чумазую щёку, Лесияра не могла не заметить, как у княжны огрубели руки, да и по всему её виду уже нельзя было догадаться о её знатном происхождении. Она носила такую же, как у остальных, чёрную барашковую шапку-папаху, заламывая её слегка набекрень, и простые, грубоватые, но прочные и добротные сапоги, зато была вполне счастлива: дома её встречала милая, скромная, почтительная и услужливая жена, прелесть которой затмевала красоту цветущего весеннего сада. Погружение в чистый свет больших глаз Зорицы было сравнимо с глотком свежей, сверкающей на солнце ключевой воды, а перемолвиться с нею даже несколькими словами – всё равно что вдохнуть вольный ветер с горных вершин.


– Прости, государыня, что неумытая я, – со смущённой усмешкой проговорила Огнеслава.


– Ничего, рабочий пот – никому не в укор, – ответила Лесияра.


Твердяна не нуждалась в объяснениях: лёгким прищуром глаз-льдинок она дала понять, что догадывается о цели прихода княгини.


– Жена, дай только лицо да руки ополоснуть, – попросила она. – А в баню – потом. Дело прежде всего. – И добавила, обращаясь к остальным: – А вы ступайте мыться.


Ей тотчас же был поднесён тазик тёплой воды с отваром мыльнянки да старенькое, застиранное полотенце, на котором после утирания всё-таки остались грязные следы. После этого, даже не переменив рубашку, Твердяна проводила княгиню в комнату для приёма гостей – ту самую, где когда-то отчаянно, до потери пульса отплясывала Ждана… Всё в этом доме невольно напоминало Лесияре о ней, и сердца касался щемящий холодок грусти.


– Слушаю тебя, государыня, – вывел её из задумчивости гулкий, хрипловатый голос главы семейства чёрных кошек.


В колышущемся свете масляных ламп на стенах Лесияра собралась с мыслями и изложила всё, что её беспокоило. Твердяна задумчиво провела ладонью по гладкой голове, потёрла подбородок. В её глазах проступил суровый и стальной, колючий блеск.


– Вот что я тебе скажу, госпожа моя. Нежить, о которой ты говоришь, такая древняя, что никто тебе не сможет рассказать о ней – ни что она такое, ни откуда взялась, ни как с нею бороться… Никто из ныне живущих её не видел и не помнит, в том числе и я. А Светлореченского княжества не опасайся: твой зять – не враг тебе.


– Но мой вещий меч указал, что опасность – на востоке, – нахмурилась княгиня.


– Значит, её источник расположен дальше, – промолвила Твердяна.


– Но дальше – только Мёртвые топи, – пробормотала Лесияра. – Что же делать, Твердяна? Соваться туда – немыслимо. Хмарь там такая густая, что никто из нас не выдержит! К топям даже на сто вёрст не подойдёшь…


– Я бы на твоём месте готовилась к войне, – ответила оружейница. – Если во сне твоей дочки эта нежить вставала из-подо льда, жди беды зимой. Или нынешней, или на будущий год. Большего, увы, сказать не могу.


Тишина нависла зловещей, закладывающей уши пеленой, только потрескивало пламя в лампах, озаряя блеск мозаичных узоров на потолке. Лесияра долго сидела, придавленная каменной неподвижностью. Слово «война», негромко прокатившись под сводами дома, принесло с собою холодное и тяжкое веяние беды…


– Если этой зимой, то времени на подготовку совсем не осталось, – проговорила она тихим и охрипшим голосом. – Ледостав уже совсем скоро. И первым удар примет мой зять, князь Светлореченский… Его надо предупредить!


– Хм, а поверит ли он тебе? – усомнилась Твердяна.


– Должен поверить: мы с ним всё-таки не чужие, – сказала княгиня. – На худой конец, возьму меч и покажу ему это кровавое предсказание… Твердяна, а может, ты всё-таки что-нибудь чувствуешь? Этой зимой нам придётся воевать или будущей?


Блеснув глазами из-под угрюмо нависших бровей, оружейница молвила в ответ:


– Ложных надежд давать не хочу, государыня: дело нешуточное. Хоть близкой угрозы я не чую, но могу и ошибиться… Я бы начала готовиться сейчас.


Лесияра поднялась на ноги, Твердяна сделала то же следом за нею.


– Тогда нужно обновить и пополнить запасы оружия, – сказала княгиня решительно. – Я попрошу тебя выковать пятьсот мечей и пять тысяч наконечников для стрел. По столько же я закажу у остальных мастеров. Я знаю – ты лучшая, но заказ придётся распределить по всем оружейным кузням: времени мало. Всё необходимое сырьё скоро к тебе поступит. Всё должно быть готово через три седмицы.


– Слушаюсь, государыня, – поклонилась Твердяна, блеснув головой. – Будем работать день и ночь, не пить, не есть – а сделаем.


Всю ночь княгиня провела в посещениях оружейных мастерских, делая заказы и отдавая распоряжения. Слова Твердяны о том, что она не чувствует опасности в ближайшем времени, немного обнадёживали Лесияру, и она решила пока не привлекать к этому внимания, а потому делала всё сама, не перепоручая никому из подданных. За ночь княгиня побывала в двадцати пяти лучших белогорских кузницах, главных мастеров которых она знала лично.


В доме у мастера Ладиславы её накрыло тяжёлым глухим колпаком усталости: в ушах стоял писк, а ноги точно проваливались в болото – пол уходил из-под них. Княгиня просто не смогла подняться из-за стола, и Ладислава с её старшей дочерью отнесли и уложили Лесияру в постель. Никогда прежде правительница Белых гор не падала жертвой подобной слабости… Ей доводилось по несколько ночей подряд обходиться без сна, но даже к концу такого непростого времени она твёрдо держалась на ногах. «Может, старею, – проползла усталая мысль. – Силы уже не те, что в юности…»


Сознание утекло, как вода сквозь сухой песок. Полная блаженной лёгкости, княгиня гуляла по светлому сосновому бору, казавшемуся ей до душевной дрожи знакомым. Солнечные зайчики под ногами были такими же, как и всегда, но и в их пляске Лесияре чудилось нечто… Да, почти двадцать лет назад они вот так же ласкали носки башмачков кареглазой похитительницы её покоя, которую княгиня, собственно, и видела сейчас перед собой. Та сидела на огромном поваленном стволе, и тёплый отблеск солнечного янтаря в её глазах поверг Лесияру сначала в полное остолбенение, а потом – на колени.


«Здравствуй, государыня… – прозвучал медовым звоном бубенцов знакомый голос. – Давно мы с тобою не виделись».


«Жданка…» – пробормотала княгиня, касаясь пальцами косы с густой проседью, спускавшейся на колени её второй звезды.


Та была одета в точности так же, как в день их первой встречи – по-девичьи, не скрывая волос; лицо без единой морщинки сияло юной свежестью, и только эта седина связывала её с явью, выдавая истинный возраст. Что греха таить: Лесияра порой представляла себе их новую встречу, но точно знала, как будет держаться… Она была уверена, что не проронит ни одной слезы, ничем не выдаст своих чувств и не покажет, что помнила Ждану и тосковала по ней. Но всё случилось не так… Это был сон, но не простой: Ждана пришла в него сама, настоящая и живая, а не была вызвана из памяти княгини. Ни её облик, ни речь не подчинялись Лесияре, она не могла воздействовать на них и менять по своему желанию. И точно так же она не смогла совладать и с собой… Стоя перед Жданой на коленях и повторяя, как в бреду, её имя, она покрывала поцелуями её посеребрённую временем и невзгодами косу.


Из тёплых янтарных глаз струились слёзы и нежность. Пальцы Жданы ворошили пряди волос княгини, касались её щёк, а солнечные зайчики сливались вокруг в сплошное золотое сияние.


«Государыня… Я убежала от своего мужа, князя Вранокрыла, – шептала она. – Мне некуда больше идти! Кроме тебя, у меня никого не осталось. Прошу тебя, умоляю, прими меня и моих детей, укрой, огради, спаси…»


Её голос струился в сердце Лесияры, как тёплое молоко, и знакомая сладкая боль вперемешку с солнечным светом воцарялась внутри. Сев рядом и обняв стройный стан Жданы, княгиня зарылась носом в её волосы.


«Сколько у тебя детей?» – спросила она, горько смеясь над самой собою. Гордая маска отстранённости, которую она примеряла, рассыпалась в прах – просто сгорела в пламени лучистого взгляда карих глаз.


«Я еду с тремя сыновьями, – тепло защекотало щёку княгини нежное дыхание женщины. – Через два дня буду у границы Белых гор. Миновала Ожарск… Въеду чуть к северу от семиструйного водопада – того места, откуда меня похитили. Там есть дорога… По ней и въеду. Пожалуйста, государыня, помоги мне».


«Я встречу тебя, – пообещала Лесияра, прижимая её к себе в сладостном мучении. – Я сделаю всё, чтобы тебе помочь. Прости меня, Жданка… Прости, что тогда покинула тебя, отступилась, не позаботилась о тебе, не защитила. Если бы я тогда не отмахнулась, с тобой не случилось бы всего этого… Сейчас я этой ошибки не допущу. Даже если твой муж объявит мне войну, я ему тебя не отдам. Он должен поплатиться за всё, что сделал».


Тёплые янтарные глаза распахнулись, а губы приоткрылись: видимо, Ждана хотела сказать что-то ещё, но не успела. Объятия княгини опустели. Ждана исчезла – видимо, проснулась или её разбудили.


…Расплывчатое пятно света – окно. Завешенные коврами стены. Какие-то бубнящие голоса, лицо с очень высоким лбом… А, нет, это бритая голова мастера Ладиславы.


– Государыня, как ты? Полегчало тебе?


Лесияра поморщилась: даже хмурый свет осеннего утра причинял боль глазам. Слабость отступила, и княгиня смогла сесть на постели, куда её уложили Ладислава с дочерью. За дверью кто-то переговаривался, но в комнате рядом с княгиней находилась только хозяйка дома – с сиренево-голубыми глазами и пшеничной косой на темени.


– Благодарю, Ладислава, мне уже лучше, – сказала Лесияра, ища взглядом сапоги. – Я здорова, просто устала что-то. Забот много навалилось…


На самом деле забот было только две: угроза с востока и приезд Жданы. Причём вторая заслонила собой всё, и Лесияра чувствовала себя ослепшей, оглохшей и к тому же охмелевшей. Мягкая сладость объятий, тепло дыхания, серебро кос, солнечный янтарь глаз – вот всё, чего княгиня желала сейчас. Златоцвета, наверно, была уже давно счастлива в Саду Лалады и далека от земного мира, а Лесияре осталась только вторая звезда из ночного пруда. И если за неё придётся воевать – ну что ж…


Что дальше? С оружием вопрос решён, теперь – подготовить всё к встрече Жданы. Встретить её, затем – поговорить с зятем, предупредить о возможном нападении зимой. Именно в такой последовательности, не иначе.


Дома Лесияра застала странную картину: дворец был охвачен пляской. Плясали все – стража, слуги, дружинницы… Причём, судя по их измученному и запыхавшемуся виду, давно. Откуда-то из внутренних покоев слышался звон гусельных струн, от которого ноги княгини сами, против воли, начали притопывать, а руки – взмахивать и прихлопывать. Движения оказались приставучими – хуже икоты, и прекратить их не получалось. Не иначе, кто-то баловался с гуслями-самоплясами, поняла княгиня.


Этот чудесный инструмент хранился в отдельных покоях под неусыпной стражей, брать его без ведома правительницы не разрешалось, но нашёлся какой-то ловкач, который его таки стянул. Стоило притронуться к струнам, как они начинали сами звучать, заставляя всех (за исключением нежити и играющих музыкантов) пускаться в пляс. Гусли хранились как диковинка, а пользовались ими только по большим праздникам – на потеху гостям и самой княгине.


Пританцовывая, Лесияра направилась на звуки музыки и обнаружила в Престольной палате, посреди изнемогающей толпы, виновниц этого безобразия – Дарёну и Любиму. Гусли были в руках у княжны, а Дарёна подыгрывала на домре, и обе потешались вовсю над начальницей стражи Яромирой. Та лежала на спине уже без сил, молотя пятками по полу и беспорядочно взмахивая руками, которые всё ещё повиновались волшебной музыке. На Дарёну, игравшую на домре, гусли не действовали – она не выглядела усталой, двигалась сдержанно и по своей воле, тогда как все вокруг были бы и рады остановиться, но яростно отжигали, находясь в подчинении у зачарованного струнного перезвона.


– Это что за выходки? – воскликнула княгиня, безостановочно приплясывая. – Любима! А ну, перестань!


Девочка только звонко расхохоталась над ней, весело подпрыгивая и кружась с гуслями. Сколько Лесияра ни пыталась до них дотянуться, ноги всё время уводили её куда-то в сторону.


– Дочь, лишу тебя подарков! – пригрозила она. – А ну, прекрати сей же час!


Угроза возымела действие, но вот незадача: княжна не знала, как заставить гусли смолкнуть. Она и кричала им «хватит!», и пыталась зажать рукой струны, но ничего не выходило.


– Переверни струнами вниз! – подсказала княгиня.


Любима перевернула гусли, и музыка прекратилась, а с ней и неостановимая всеобщая пляска. Бух! Бух… Бух… Все вокруг повалились как подкошенные – кто на пол, кто на лавки, а кто прислонился к стене, тяжко дыша и прижимая руку к сердцу. Яромира перестала судорожно извиваться на полу, как уж на сковородке; завидев правительницу, она кое-как поднялась на четвереньки, но не удержалась и тут же обессиленно растянулась снова.


– Любима! Изволь-ка объяснить, что всё это значит! – сердито пропыхтела княгиня. – Как к тебе попали гусли?


– Я сама взяла, – гордо вскинув голову, ответила княжна. – У стражниц между ног прошмыгнула, гусли схватила, по струнам ударила – ну, они и заплясали. И уже ничего мне сделать не могли. Не сердись, государыня! Я это сделала, чтоб Яромиру наказать. Она у Дарёны домру отобрала и петь ей запретила…


– Что за чушь! – нахмурилась Лесияра. – Яромира! Это правда?


Начальница стражи кое-как поднялась, но заговорить смогла не сразу – долго переводила дух. Вместо неё смущённо вставила словечко Дарёна:


– Государыня… Позволь мне объяснить.


– Говори, – разрешила Лесияра.


– Я играла и тихонько пела у себя, – рассказала девушка. – А госпожа Яромира пришла и сказала, чтоб я замолчала. И мои песни… гм… волчьим вытьём назвала. Дескать, я своим пением людей смущаю и какие-то Марушины сети разбрасываю. А я Маруше не служила и не служу. Я снова стала петь, и тогда она отобрала у меня твой подарок, государыня. Ну, вот… – Дарёна опустила глаза, потеребила инструмент. – А когда все заплясали, я смогла его себе вернуть.


– Это я гусли взяла, Дарёна тут ни при чём, – приласкалась к Лесияре Любима, заискивающе заглядывая ей в глаза снизу вверх. – Я только Яромиру наказать хотела – за то, что она Дарёну до слёз довела.


Лесияра отдала гусли стражницам, подхватила дочь на руки и рассмеялась.


– Ну и ну! Взять-то взяла, а как остановить – не знала. Думать надо, прежде чем делать… Ну да ладно. Яромира!


– Слушаю, государыня… ф-фух… кхе, – измученная долгой пляской, выдохнула начальница стражи, держась за бок и за грудь.


– За то, что мой подарок у Дарёны отобрала, объявляю тебе выговор, – сказала княгиня. – С гостями так не обращаются! Допустишь ещё раз подобное неуважение – вылетишь со службы, поняла?


– Ух… Государыня, – одышливо попыталась возразить Яромира. – Кхе, кхм… Она – из западных земель, ей нельзя верить ни в чём! Её пение…


– Глупости, – оборвала её княгиня. – Хмари на ней давно нет. А если ты ничего не понимаешь в пении и тебе медведь на ухо наступил, это ещё не значит, что ты вправе затыкать кому-то рот. Дарёне можно всё, она – моя гостья, и не смей её притеснять! Тебе всё ясно?


– Так точно, государыня, – буркнула Яромира.


А княгиня, взяв Дарёну за руку, сказала:


– Идём-ка в твою светлицу… У меня есть для тебя добрая весть.


Вскоре девушка рыдала от радости, узнав о том, что со дня на день свидится с матушкой и братцами, а Лесияра, устало улыбаясь, поглаживала её толстую косу. Любима крутилась рядом и – удивительное дело! – совсем не ревновала родительницу к Дарёне, а беспокоилась, почему девушка опять плачет.


– Это она от счастья, – объяснила Лесияра дочке.


Откуда-то с востока шла неведомая беда, а с запада возвращалась та, о ком княгиня так долго пыталась не думать, но судьба вновь сводила их пути. Решение выросло непоколебимой горой: встретить, принять и не отдавать никому и никогда.

## 9. Яснень-трава, найденная жизнь и Сокол-странник

На что похожа хмарь? Каждый видит её по-своему. Для кого-то она – как тяжёлый зверь с огромными лапами, ложащимися на плечи и грудь удушающим грузом; для кого-то – бледное туманное чудовище, превращающее землю под ногами в вязкое болото… Для Млады хмарь была чёрной пеленой, затмевавшей свет солнца. Дневное светило становилось бледным и тусклым, как луна, а воздух лился в лёгкие густой, ядовитой жижей навозного цвета. Если бы женщина-кошка не захватила с собой баклажку с отваром яснень-травы, она мало что смогла бы разглядеть вокруг себя, погрузившись в угольную тьму Марушиного царства. Один терпкий и пронзительно-горький глоток отвара в день прояснял и взгляд, смывая с глаз чёрную завесу, и выводил из груди мерзкую дёгтеобразную слизь, оседавшую в лёгких от дыхания насыщенным хмарью воздухом, и восстанавливал постоянно притуплявшееся чутьё. Едва Млада чувствовала, как хмарь начинает брать верх – сразу же прикладывалась к баклажке с мелким чёрно-золотым узором и изображением девушки, рвущей яблоки.


Багровое солнце кололо глаза, готовое совсем скоро опуститься за край вечернего сумрака, уже сгущавшегося на земле. Дорога Млады лежала сквозь сосновый бор, наполненный безветренной сырой тишиной…


***


Когда-то она рыскала в этих местах чёрной кошкой в поисках Жданы, скользя шелковистой тенью между молчаливыми стволами. Притаившись за кустами, она следила за знакомой фигурой молодой замужней женщины, сидевшей у лесного ручья с корзинкой ягод. Мощное тело кошки застывало в жгучем оцепенении, сердце в широкой груди горько билось под чёрной шерстью, а взгляд холодных яхонтовых глаз скользил по грустно опущенным ресницам, знакомым до ноющего отчаяния. Когда-то эти ресницы щекотно дрожали под губами Млады, совсем не пряча страстного блеска в зрачках, а теперь… Щёточками из собольего меха они одевали скромно потупленный взор – точно так же, как скрывал волосы головной платок, повязанный поверх богато вышитой бисером и жемчугом шапочки.


«Матушка, а это какой гриб?» – звонко разбил сказочную лесную тишь светлый детский голосок.


Чёрная кошка смотрела во все глаза, боясь качнуть дыханием даже щекотавший её нос листок… Вжавшись брюхом в землю, она лежала за кустами и в беззвучном ошеломлении смотрела на маленькую девочку, бежавшую к Ждане, чтобы показать большой, крепкий боровик.


«Не беги, родная, упадёшь!» – строго отозвалась мать.


Кошка каждым ударом своего сердца просила землю не позволить резвым ножкам споткнуться… Хоть и простёрлось тёмным куполом над этими краями Марушино владычество, но земля – везде одна. Ощутив утробой толчок-отклик из её сонных недр, кошка мысленно бросила под ноги ребёнку невидимый ковёр из горьковатой нежности, которая ворохнулась внутри вопреки боли.


«Это боровик, солнышко моё». – Материнские пальцы проворно и заботливо заправляли выбившиеся из косы прядки девочке за уши.


Облачная тень уплыла, и Ждану с дочкой, сидевших у подножья большой сосны, озарило солнце. Они даже не догадывались, что находились здесь не одни… Ждана с ясными живыми искорками в глубине глаз казалась лесной кудесницей – словно это от её светлой улыбки рассеялись тучи. Удивительное дело: живя в Воронецком княжестве, средоточии Марушиного господства, она оставалась поразительно чистой. Хмарь расступалась перед ней. Повзрослевшая, далёкая, отданная в жёны мужчине, она с годами расцвела и стала краше прежнего. Дочь не унаследовала и четверти этой красы: веснушчатой дурнушке достались от Жданы только глаза. Но и их оказалось довольно, чтобы чёрная кошка за кустами обмерла от наконец-то настигшего её дыхания судьбы.


Впервые эти глаза ей приснились на втором году рудников. Отбывая наказание на самой тяжёлой работе, Млада бредила этими глазами почти каждую ночь, а в сердце горько стучали слова родительницы: «Только гостья». Твердяна уже тогда всё знала, а они со Жданой, влюблённые и слепые, не хотели даже слышать об этом. После освобождения, срезав с бритой головы прядь-осередец, чтоб волосы отрастали ровно, Млада направилась к Радимире: больше ей податься было некуда.


«Обратно на службу хочешь?» – только и спросила та, пронзив Младу булатом сероглазого взгляда.


«Да, госпожа», – тихо промолвила Млада.


«Твоя родительница просила за тебя, – сказала Радимира. – Я не могу ей отказать».


Пересечение западной границы Белых гор было под запретом, и Младе даже мечтать не приходилось о том, чтобы ей разрешили отправиться на поиски похищенной Жданы. Никакого разрешения она и не стала спрашивать. В один из свободных дней, не став отсыпаться после ночного дозора, она перенеслась туда, куда её звало разбитое сердце, которое всё-таки болело о Ждане, беспокоилось и страдало: жива ли, здорова ли? Все пять лет в рудниках, от первого дня до последнего, оно обливалось кровью, стоило Младе представить, как неизвестные злодеи куда-то волокут девушку, причиняя ей боль. Кулаки сжимались, а собственная душевная рана забывалась и отступала в тень перед этим. Млада не винила Ждану ни в чём.


И вот, Ждана сидела под сосной, озарённая солнцем, и латала прореху на рубашке дочки, предварительно велев той зажать во рту обрывок нитки – чтоб память не «зашить».


«Сиди-ка спокойно, не вертись, а то иголка вонзится», – спокойно и ласково приказала она ребёнку.


Млада вздрогнула, узнав игольницу – подарок Зорицы. Значит, Ждана сохранила чудесные белогорские иглы… Видимо, оттого и бежала от неё хмарь.


Как бы то ни было, притаившуюся за кустами чёрную кошку теперь больше волновала девочка, чем сама Ждана, которая была слишком красивой и далёкой. Отпечаток мужчины лежал на ней, делая её чужой. Она вся пропахла своим мужем: этот ненавистный, тошнотворный запах окружал её невидимой стеной, и шерсть на загривке кошки невольно встопорщилась. Тяжёлое, смутное чувство вражды к этому человеку ядовито обожгло сердце, хоть его даже соперником-то назвать было нельзя. Он считался бы таковым, если бы у Млады были виды на Ждану. Но – не судьба.


Ярким солнечным пятном на душу Млады легло осознание: всё, что произошло – не ошибка. Именно так всему и суждено было сложиться. Разрозненные кусочки головоломки встали по своим местам. Даже этот мужчина, чей запах так раздражал Младу, был нужен. Вся цепочка событий вела лишь к одному – к рождению этого маленького глазастика с косичкой, в хрупком тельце которого трепетала душа, предназначенная Младе судьбой. Хотелось замурлыкать, но чёрная кошка сдержалась. Её глаза сузились в задумчиво мерцающие синевой щёлки. Вдруг налетел ветер, и Ждана, точно почувствовав нечто, резко обернулась и тревожно устремила взгляд в кусты. Прыжок в середину колеблющегося пространства – и Млада была дома.


Она возвращалась ещё не раз, втайне нарушая запрет на пересечение западной границы. Девочка подрастала, росла и нежность в сердце Млады, освещая и согревая его, как солнечный зайчик…


Ждана гуляла по берегу реки, нарядная, как боярыня, а за нею девушка-нянька несла на руках годовалого мальчика. Весело прыгая, как козочка, Дарёна рвала цветы, а под складками платья её неспешно шагавшей матери круглился живот. Чёрная кошка наблюдала за семейством на прогулке, затаившись в берёзовой рощице. Русая головка малыша и вид Жданы, сиявшей спокойным и тёплым светом материнства, больше не терзали сердце кошки; какое ей было теперь дело до чужой жены, беременной в третий раз? Запах её мужа по-прежнему вызывал у Млады неосознанное отвращение, и она старалась держаться подальше от своей бывшей невесты, чтобы не чувствовать его. Конечно, если бы Ждана вдруг подверглась опасности, кошка не задумываясь бросилась бы на помощь, но эти бездонно-тёплые глаза, печальные и кроткие, уже не волновали и не мучили её, как когда-то. Ей больше нравилось безмолвно окликать Дарёнку, заставляя озираться и всматриваться в лесную чащу со смесью любопытства и страха…


Душа Дарёны откликалась на зов, и под сердцем у Млады поселился солнечный комочек уверенности: это – её судьба. В то время как девочка-подросток лежала на траве и слушала шёпот берёз, жуя травинку, чёрная кошка пряталась за кустами поодаль, не решаясь ей показаться ни в зверином, ни в человеческом виде. Лишь дождавшись, когда та заснёт под шелест берёзовых сказок, Млада подкралась к ней и, замерев, долго любовалась тенью от её ресниц на щеках. Веснушки уже почти исчезли с лица Дарёны, а в детстве их было видимо-невидимо…


Погружённая в нежное созерцание, Млада не заметила, как её лапы стали руками и ногами, а усатая морда – лицом. Тёплый ветерок гладил обнажённую спину, шаловливо пробирался между ног, скользил по животу, дотягиваясь кончиками своих невидимых пальцев до груди, соски которой зависли в двух вершках над хрупкой, угловатой девочкой. Безобразие, ругнула себя Млада мысленно. Это – всё равно что пытаться заглянуть внутрь нераскрывшегося бутона… Не став дожидаться, когда Дарёнка проснётся и испугается, женщина-кошка исчезла.


Слишком частые вылазки в пропитанные хмарью земли не могли не сказаться, хоть Млада и чистилась каждый раз после них яснень-травой. Эта чёрная гадость пила её силы огромными глотками, и однажды во время дневного дозора лес завертелся и закачался вокруг Млады, наполненный причудливыми голосами невидимых существ – писклявыми, квакающими, шелестящими, булькающими… Очнулась она в щекотных объятиях густой травы, а над её лицом простёрлись перистые листья папоротника. Сохранившаяся у земли прохлада немного освежала посреди жаркого дня, но сил хватило только на то, чтобы переместиться в родительский дом.


«Младуня, ты что это?» – слова матери, отворившей дверь, утонули в хрустящем шуме, и Млада снова рухнула в немую бесчувственность. Душа мучительно вертелась чёрным волчком, тянулась, как тесто, тошнотворно выворачивалась наизнанку…


Постель, сухой треск лучины и синеокая красавица рядом – таково было её возвращение в явь. Зрение мутилось, и женщина-кошка никак не могла узнать эту обеспокоенную красавицу, да и нюх куда-то пропал. Увидев, что Млада пришла в себя, та опрокинулась ей на грудь, вороша лихие непослушные кудри и чмокая то в лоб, то в нос, то в щёки. Это оказалось очень приятно. Всё, на что была сейчас способна Млада – только сладко жмуриться под беспорядочным градом поцелуев, исподволь подставляя губы. В голове стояла звенящая пустота…


«Как же ты нас всех перепугала, Младушка», – всхлипнула смутно знакомая незнакомка.


Её голос порвал оболочку чёрного беспамятства, и связи с миром звонко натянулись, напоминая о себе: это – родной дом. Это – младшая сестра Зорица, своими бестолковыми поцелуями неуклюже всколыхнувшая во Младе телесную чувственность и напомнившая о том, что она уже невесть сколько не была с женщиной.


Уютный полумрак окружал теплом и безопасностью. Дом, в котором Млада родилась и выросла, молча и внимательно слушал её боль, забирал усталость и хворь, свернувшись вокруг женщины-кошки огромным дышащим зверем. Построенный руками родительницы Твердяны, он хранил её несгибаемую животную силу и был так же надёжен, как она сама.


«Оставь-ка нас, Зорюшка», – негромко прогудел голос из мягкой, шерстяной утробы сумрака.


В свете лучины блеснула гладкая голова и чёрная коса, перекинутая на грудь. В чистой льняной рубашке без пояса и мягких домашних чунях, Твердяна уселась на край постели, а Зорица послушно выскользнула из комнаты.


«Помоги, – пробормотала Млада, не узнав собственного хриплого и севшего голоса. – Мне надо выздороветь как можно скорее… Только ты можешь помочь».


«Уже подлечила тебя, – кивнула Твердяна. – Утром будешь на ногах. Только через границу больше не шастай, поняла?»


Горячий комок толкнулся в животе, Млада сглотнула, но в сухом горле только царапнуло. От родительницы было бесполезно пытаться что-то утаивать.


«Знаю, к девочке бегаешь, – поблёскивая пророческим взглядом, усмехнулась Твердяна. – Ничего с ней не стрясётся, а вот ты все силы в хмари растеряешь. Кто границу будет стеречь? Долг свой не забывай».


Кузнечно-оружейное дело никогда не привлекало Младу. С детских лет она мечтала стать воином, а в пятнадцать попросила благословения на службу в пограничной дружине. Твердяна не стала возражать: наследницей её дела была Горана. Но если Младе позволили не идти по стопам родительницы, это не означало, что она могла недостойно проявлять себя на той стезе, которую сама избрала. Служить так служить, считала Твердяна, и Млада не смела её больше подводить и позорить. Хватило и того раза, за который пришлось пять лет ходить в кандалах. К тяжёлой и опасной работе в рудниках и унизительному ограничению свободы добавлялось мучительное, то обжигающее, то леденящее чувство вины перед родительницей, суровый образ которой вставал перед Младой из тьмы, стоило только закрыть глаза. Самое страшное, что могло быть – это холод отчуждения во взгляде Твердяны и её поворот спиной. Даже от мысли об этом сердце превращалось в жалкий комочек мокрой глины.


«Долг не забывай», – эти слова аукались эхом в гудевшей голове Млады, когда она шагнула в утренний лесной туман. Пересохшее горло просило влаги, и женщина-кошка отцепила от пояса фляжку, единым духом ополовинив её. Ещё никогда простая вода не казалась ей такой вкусной.


Некоторое время Млада не посещала Воронецкое княжество. Долг долгом, но от тоски по Дарёнке хотелось выть. Птенчик маленький, чудо желторотое, цветочек полевой, росинка чистая… Сосны заговорщически шептались о ней, небо в солнечные дни напоминало о тепле её глаз, а колышущиеся ветки яблонь в саду у родительского дома – о хрупкой тонкости её рук. Одиноким чёрным зверем Млада кралась в лесной чаще, жадно глотала горячую кровь свежепойманной добычи, взрывала широкими лапами снег горных склонов, а потом отнесла свою печаль Нярине. Целебные слёзы из её недр омыли сердце и душу Млады, наполнив их тихим светом туманной утренней зари. Мутная пена тоски схлынула, и в наступившей кристальной ясности мыслей и чувств робко поднял головку смешной, милый и пушистый, как сон-трава, цветок любви.


А однажды Младе привиделось, будто Дарёнка бежала к ней в разодранной окровавленной одежде, то и дело спотыкаясь и обессиленно падая в жухлую осеннюю траву, как сломленное ветром деревце. Белый сполох ледяной ярости ослепил Младу в первый миг: что за мразь посмела тронуть её? Вздох, рык – и женщина-кошка пробудилась, упав с полатей в своём лесном доме. Она по-кошачьи приземлилась на все конечности, жмурясь от света и скаля зубы. Тревожный луч осеннего солнца пел струной: «Дарёнка! Дарёнка!»


«Что за…» – пробормотала Млада, расслабляя руки и встряхивая кистями, чтобы ногти, превратившиеся во сне в звериные когти, вернулись в человеческий вид. Не получалось: когти словно заклинило. И тревожное напряжение не отпускало.


За окном безмолвным упрёком сиял день: на рассвете следовало выйти в дневной дозор, а она проспала. И сон этот… Неужели что-то с Дарёнкой? Нет, не может быть. Родительница сказала: «Ничего с ней не стрясётся». Твердяна не могла ошибиться. Она никогда не ошибалась.


Остаток дня Млада провела в дозоре, а пальцы всё оставались когтистыми. Такого с ней ещё не бывало. Надежда на предсказание Твердяны о том, что с Дарёной ничего плохого не должно случиться, шаталась всё сильнее, подгрызаемая зверем-тревогой. Лес отвечал безрадостным молчанием, полный прозрачного и горьковатого осеннего одиночества.


Сумерки принесли с собой решимость. Больше нечего Дарёне было делать в землях под господством Маруши, настала пора её оттуда вызволять. Бросив сумку на лавку, Млада достала из овальной берестяной коробочки волшебное кольцо и взяла его в рот, потом скинула одежду и позволила силе, целый день удерживавшей на пальцах кошачьи когти, завладеть всем её телом.


Янтарноглазый образ Дарёнки провёл её сквозь пространство. Над лесной опушкой надкусанной краюхой хлеба висела луна, ночь неспокойно дышала пронзительной, крепкой сыростью и дразнящим запахом свежей крови, от которого у чёрной кошки вздыбилась шерсть. Много раз Млада с наслаждением вдыхала его на охоте, раздирая зубами тёплое мясо добычи, и обычно он заставлял её невольно облизываться, но сейчас она менее всего на свете желала бы его ощутить. Она горестно замерла над девичьим телом, распростёртым в холодной мокрой траве… Неужели слишком поздно?


Растрёпанная густая грива волос, бьющаяся жилка на шее. Слава Лаладе, жива. Усатая морда кошки нежно ткнулась девушке в ухо, а зорким глазам было довольно и лунного света, чтобы рассмотреть всё. Подростковая жеребячья угловатость уступила место женственности, налившиеся формы не оставляли сомнения: выросла и созрела. Но на этом прекрасном теле кровоточили ножевые раны… Яркой вспышкой проблеснуло видение: светлые женские волосы, пропитанные кровью, мост, река. Биение чёрных жил Маруши. Мысленно послав раскалённый клинок проклятия руке, нанесшей Дарёне удары, кошка осторожно опустила в траву кольцо изо рта, приметив место. Впрочем, оно так блестело в лунном свете, что и не захочешь, а увидишь.


Сделав язык гладким, кошка бережно принялась вылизывать раны, призывая мать Лаладу на помощь. Светлый луч весенней, тёплой силы рвался из-под сердца, и Млада направляла его в глубокие порезы, срывая с них грязные повязки и облизывая их один за другим. К счастью, все удары пришлись вскользь, не задев важных органов, Дарёнка лишь обессилела от кровопотери. Растерзать бы ту тварь, которая напала на неё!… Бедняжка совсем замёрзла, и кошка, закончив с ранами, стала греть дыханием её ледяные руки. Видение окровавленных длинных волос навязчиво маячило перед глазами, но их словно окутывал тонкий пузырь, покрытый сеткой чёрных, слизисто-скользких жил. Это вполне могло означать, что светловолоска погибла и ушла духом в недра Марушиного царства – в её утробу. Ну и в передрягу же попала Дарёнка…


По изменившемуся звуку дыхания кошка поняла: девушка пришла в себя. Только бы не испугалась… Всю свою выстраданную и взлелеянную любовь Млада вложила в успокоительное мурлыканье, помогая Дарёнке сесть. Облегчение: тонкая, как лоза, рука поднялась, и озябшие пальчики зарылись в чёрный тёплый мех, а в тёмной искристо-лунной глубине глаз совсем не было страха. Вот и ладно… Значит, она узнала и почувствовала. Не могла не почувствовать – после стольких невидимых встреч!


Тьфу ты, пропади они пропадом, эти светлые волосы… И пузырь с чёрными жилами, который, лопнув, выпустил из себя взъерошенный сгусток хмари – громадного зверя с ядовито-зелёными глазами. Ещё этой напасти только не хватало! Со стороны леса на Младу с Дарёной мчался Марушин пёс, клацая смертоносными клыками.


Казалось, луна вплела седые пряди в шерсть зверя. Он весь серебрился и был по-своему хорош – опасной и пугающей, жарко жалящей сердце красотой: острые уши торчком, лобастая волчья морда, густая грива, богатым воротником окутывавшая короткую шею и широкую грудь, поджарое брюхо, длинные сухощавые лапы, а хвост – серебристо-пепельный снаружи и чисто-белый с внутренней стороны. Это была сука.


Что ей понадобилось? Быть может, эта серебристая красотка шла по следам раненой Дарёны, дожидаясь, пока та потеряет силы и упадёт, а может, просто учуяла кровь и прибежала в надежде урвать кусок. Как бы то ни было, её оскаленная пасть угрожала девушке, и Млада, упруго вскочив и приняв боевую стойку, зашипела. Оборотень пригнул голову и издавал рычание вперемешку с хрипом и храпом, не собираясь, по-видимому, отступать. С обнажённых клыков капала слюна, на носу собрались складки, а из глаз лился зелёный горький яд ненависти.


Прыжок – и два зверя сцепились, покатились по сырой траве рычащим и воющим клубком. Казалось, надкусанная луна дико скакала в небе, не зная, за кого из противников болеть, лес тоже напряжённо следил за поединком, оказываясь то слева, то справа, поддерживая то кошку, то пса… Ударом широкой когтистой лапы Млада раскроила супостатке морду – на той наискосок пролегли кровавые полосы, слегка подпортив красоту. Рявкнув, оборотень яростным сгустком ожившего пепла вонзил зубы в плечо кошки… Чёрная с алыми сполохами пелена боли на миг застлала взгляд Млады, а в ушах глухо, как удары кулаками по подушке, застучало сердце тьмы. Казалось, это сама хмарь намертво впилась в её тело клещом – не отодрать. Если отцепится, то только с куском мяса.


Нужен был свет Лалады. Стряхнув жгуче-маслянистую завесу боли, Млада устремилась мыслью в ослепительное солнечное небо, к неиссякаемому источнику силы… Оттуда ей в сердце упал тёплый золотой луч, который кошка с благодарностью поймала и направила в левую переднюю лапу, в тот миг наилучшим образом готовую к удару. Расправленные когти полоснули по серому боку оборотня, оставив на нём глубокие алые борозды, и серебристый зверь, заскулив, отпрянул. В зелени его ошалелых глаз застыло выражение дикого страдания, из горла вырвался почти человеческий влажный хрип. Съёжившись и хромая на обе левые лапы, точно они у него отнялись, серебристый зверь начал пятиться прочь. Сердце кошки билось устало, но торжествующе… Млада чувствовала, что сейчас ей ничего не стоило кинуться, налечь сверху и впиться смертельной хваткой противнице в хребет; одно сжатие челюстей, рывок – и кости хрустнули бы, но она дала оборотню уйти. Не хотелось бросать на радость от встречи с Дарёнкой кровавую тень убийства.


Девушка лежала в траве без чувств. Ночной ветер гладил и холодил раненое плечо кошки, в горле и груди что-то отвратительно булькало, а свет луны затянула чёрная завеса. Хмарь одолевала Младу, проникая в рану склизким червём и вытягивая силы… Настала пора уходить из этих земель.


Млада вернулась в человеческий облик, и осенний холод сразу обнял голое тело. Покосившись на раскуроченное зубами оборотня плечо, женщина-кошка поморщилась и закашлялась. Ничего, к утру заживёт. Это человеку нужно было опасаться укусов Марушиного пса, а на дочерей Лалады они не действовали.


Однако, студёно… Следовало спешить. Поёживаясь, Млада нашла в траве рядом с девушкой кольцо, надела его ей на палец и подхватила свою драгоценную, но ещё ни о чём не подозревавшую избранницу на руки, покряхтывая и стискивая зубы от боли в плече. Проход был рядом – переливался лиловым и голубым неярким сиянием, и Млада шагнула в него вместе со своей ношей.


Печь ещё дышала теплом, не погашенная лампа дотлевала на столе маленьким голубоватым огоньком. Опустив Дарёну на лавку, Млада подлила масла, и язычок пламени сразу вырос и окреп, стало светлее. Поставив лампу на печную полочку рядом с горшками, женщина-кошка склонилась над бесчувственной девушкой. Мокрая и грязная нищенская одежда липла к телу Дарёны, и Млада освободила её от этих выцветших ветхих тряпок… Та только постанывала в полузабытье, не чувствуя, как её раздевают.


Боль в ране забылась: на Младу смотрела розовыми сосками девичья грудь. Не огромная, как коровье вымя, а нетронутая, ещё не познавшая родов и кормления, невинная и юная, вся умещавшаяся в ладонях. Тёмные полосы порезов на руках, бёдрах и боку выглядели неуместно и вызывали жаркую волну гнева: каким извергом и нелюдем надо быть, чтобы причинять боль этому тонкому цветочку, наносить ему раны и желать его смерти! Неутолённое желание растерзать обидчиков Дарёны жгло Младу изнутри, и она, чтобы успокоиться, выпила холодной воды и умылась. Заодно и сбросила несвоевременное возбуждение, разгоревшееся в ней невольно. Попутно надела штаны и обулась, после чего нашла баклажку с отваром яснень-травы и сделала несколько глотков. Трава подействовала, как обычно: вскоре из груди Млады с кашлем отошла чёрная мокрота – следы хмари… Дышать стало несравнимо легче, притупившееся чутьё очистилось, и запахи ударили в нос.


Самым приятным из них был запах девушки. Этот дом не знал его уже очень давно.


В общем-то, родительница не так уж и ошиблась, когда говорила, что с Дарёной «ничего не стрясётся». Млада успела вовремя.


Ножевые раны уже не кровоточили, но всё равно нужно было их перевязать. Отыскав чистую льняную тряпицу, женщина-кошка разорвала её на полосы. Присев около девушки, она шептала молитвы Лаладе, смыкая пальцами края порезов и снова направляя в них тонкий золотой лучик из небесного источника – через своё сердце и руки. Согревшись под тихим и светлым покровом счастья, она улыбалась сквозь набегавшие слёзы и не сводила взгляда с лица Дарёны, казавшегося ей самым красивым на свете. Каждая его чёрточка сияла невесть откуда взявшимся совершенством, которого другие люди не замечали – видела только Млада. Впервые она встретила Дарёну малюткой, гордо показывавшей матери большущий великолепный гриб, потом тайком склонялась над девочкой-подростком, задремавшей в колдовской шепчущей тени берёз-ворожеек, а вот теперь перед ней лежала девушка, вступившая в пору расцвета. Чувства Млады прошли через те же ступени развития, но в глубине её души не угасла искорка родительской нежности к Дарёне – маленькой девочке. Любовь не ворвалась в её жизнь яркой чужестранкой, а постепенно росла, как родное дитя – вместе с Дарёной.


«Горлинка моя», – шепнула Млада, касаясь губами бледных, сухих губ девушки.


Цветик, горлинка, ягодка, росинка – все эти слова мурлыкали в её сердце, когда она переносила Дарёну в спальню и укладывала на набитую душистыми целебными травами перину… А губы были сурово сжаты, потому что ещё висели на стенах рушники, вышитые матерью Дарёны.


Отвар яснень-травы чистил и раны. Плеснув его на плечо, Млада изловчилась и кое-как наложила повязку и себе. На полу лежала грязная горка никуда не годного сырого тряпья, а сундук был, между тем, битком набит разнообразной одеждой – добротной, красивой и богатой… Но что-то заставило Младу снова растопить печь, подогреть воду и выстирать это бедное рубище, заношенное до дыр и рвущееся в руках от ветхости. Там и стирать-то было почти нечего – всё расползалось, но всё-таки это рваньё хранило запах Дарёны, с горем пополам берегло тепло её тела, и у женщины-кошки не поднялась рука его сразу выкинуть. Даже к этой одежонке она испытывала какую-то смешную нежность.


Ночное озеро видело синие сны, светящиеся горные вершины таинственно отражались в его невозмутимой глади холодными пятнами. Вдыхая бодрящий студёный ветер, Млада окидывала взглядом тёмное сосновое обрамление берегов. Вода леденила руки, рукава Дарёнкиной рубашки раскинулись и колыхались, точно в некой странной пляске. Выполоскав и отжав всё, Млада невольно задержалась: ночная красота этих мест никогда не приедалась. Сердце урчало от грустноватого счастья.


Бессонная ночь? Пустяки. Завтра – свободный день, а потом – ночной дозор, перед которым следовало бы набраться сил, но глаза не хотелось закрывать ни на миг. Кощунственно было тратить драгоценное время на сон. Усталость испуганно бежала прочь от светлого лика радости, в жилах бурлило будоражащее весеннее зелье, к изготовлению которого приложила руку сама Лалада. Она щедро разбросала по тропинке синих светлячков… Но какие светлячки осенью? Это было колдовство, по которому Млада восхищённо ступала, чувствуя каждой пядью своей кожи и каждым волоском бесконечное дыхание жизни. Тысячи звуков сливались в неумолчный небесно-земной хор, ночь развернула свою звёздную сокровищницу, и светлые искорки падали, запутываясь в чёрных кудрях женщины-кошки. Но этого чуда было слишком много для неё одной – очевидно, следовало поделиться им с Дарёнкой, бросив к её ногам все богатства белогорской земли.


Девушка спала, убаюканная целительной песней Лалады, и Млада, сев на пол у лежанки, облокотилась на край постели. Едва ощутимая хмельная усталость всё же отягощала её голову и висела сладким грузом на веках, но женщина-кошка бодрствовала, наслаждаясь и мучаясь этой звёздно-голубой, головокружительно-светлячковой бессонницей. Каждое вздрагивание пушистых ресниц Дарёны отзывалось в сердце светлой улыбкой, а в уголках лунных глаз ночи пролегали ласковые материнские морщинки. Одно несдержанное движение, одно попустительство телесному желанию – и кто знает, быть может, перед Младой лежало бы сейчас её внебрачное дитя, выросшее на чужбине, а не избранница, обретённая через мудрёную петлю судьбы.


Небо зарумянилось, устыдившись каких-то своих мыслей, а сна у Млады всё ещё не было ни в одном глазу. Рана затянулась, и женщина-кошка сбросила неудобную надоевшую повязку. До полного заживления оставалось совсем чуть-чуть, и она, одевшись, отправилась в крепость, чтобы перехватить чего-нибудь на завтрак. Иногда желудок просил горячей еды, хотя не менее охотно принимал сырое мясо и рыбу.


Крепость Шелуга стояла на берегу озера мрачной пятибашенной громадой. В её кладку были заложены зачарованные камни, не позволявшие всем тем, кому не следовало там находиться, попасть внутрь «быстрым» перемещением. Начальницу крепости Радимиру, Младу и прочих воинов защитные чары, впрочем, пропускали, и женщина-кошка очутилась сразу на кухне.


Её каменные своды освещал огонь в огромном очаге, оснащённом несколькими отделениями. На нём одновременно готовилось множество блюд, в натопленном воздухе пахло дымом, жарким, пирогами, луком, разнообразными травами-приправами… У больших разделочных столов хлопотали пятеро дюжих поварих, потных и краснолицых от постоянного жара и пара; чурбаки для рубки мяса жирно поблёскивали от пропитавшей их крови, в кадушках лежала требуха – кишки с жёлтым сальником, блестящая коричневая печень, красные складчатые почки, розовые лёгкие… Одна из поварих ловко подкидывала на сковородке толстые блины и метала на просторное блюдо, где их уже возвышалась целая гора – коричнево-золотистых, с ноздреватыми узорами. На вертеле жарилась целая кабанья туша, в котле булькала каша, а в хлебной печке румянились плетёные калачи. Млада облизнулась, ощутив в животе зверское жжение. Глаза разбегались от изобилия, хотелось сразу всего и побольше. То ли от любви так голод разыгрался, то ли после схватки с оборотнем и бессонной ночи. Тело потратило много сил на заживление серьёзной раны, и теперь ему, видимо, требовалось их восполнить.


«Чего тут торчишь, слюни на пол льёшь, иди в трапезную», – незлобиво хмыкнула Правда – главная повариха, особа весьма грозного вида. Лицо её было обильно исчерчено шрамами, а синевато-стальные глаза излучали спокойную и угрюмую, непреклонную силу. В их глубине алмазной крошкой мерцали острые искры, и всякий, кто с ними сталкивался взглядом, хорошенько думал, прежде чем затевать спор с их обладательницей – а не порежется ли? Густые брови имели страстный, воинственный изгиб и когда-то были жгуче-тёмными, но сейчас на них словно поблёскивал иней, равно как и в короткой косичке, в которую были тщательно заплетены её тёмные волосы, охваченные через лоб простой коричневой тесёмкой.


Те, кто не знал историю Правды, удивлялись, как она, с виду прирождённая воительница, вся израненная в боях, оказалась на кухне. Были времена, когда она держала в руках не мясницкий топор, а настоящий, боевой. Не было ей равных в княжеской дружине.


Когда настало ей время искать свою суженую, привезла она себе из Светлореченского княжества девицу, но не обычную. Не лежала у той девицы душа к женской доле, а сызмальства любила она ратное дело, звериную травлю да боевые поединки. Такого она была нрава своевольного и упрямого, что даже её отец, светлореченский воевода Вячко, не мог совладать с ней и насильно приучить к девической жизни. Хотела дочь быть воином – и только. А уж замуж – никогда в жизни! Только за тем, кто победит её в поединке, соглашалась Военега признать право назваться её мужем.


Так и повелось: всем женихам приходилось сражаться с неукротимой Военегой, но никто не мог одержать верх, так как выросла девица настоящей богатыршей, а в умении владеть оружием превосходила многих мужчин. Посрамила она таким образом не один десяток славных воинов, желавших взять её в жёны, и отец уже было отчаялся когда-либо выдать норовистую дочурку замуж, да тут подвернулся смотр невест для дочерей Лалады. Ох и упиралась Военега, не желая надевать женское платье! Но отец сказал: «Не хочешь покориться мужчине – придёт женщина-кошка, которая тебя победит».


Всё-таки одели девицу-воина в свадебный наряд, и была она в нём краше многих невест на смотре. Коса – солнечного золота, глаза – синие ледышки, а губы были бы соблазнительнее спелых ягод малины, если бы всё время не кривились с презрением к происходящему вокруг. Вдруг услышала Военега насмешливый голос:


«Чего ты такая сердитая, красавица? Чего губки дуешь? Дай-ка я тебя поцелую».


От такого нахальства девушка онемела. Дерзкой женщиной-кошкой оказалась Правда, на лице которой в ту пору ещё не было шрамов, а волосы вились тёмно-русой волной. Статная и стройная, в сверкающей кольчуге и с богато украшенным драгоценными камнями мечом, она улыбалась Военеге так, будто уже победила. Вдруг накатила на девушку неведомая немощь, всё ушло в туман, а пришла она в себя на руках у нахальной женщины-кошки.


«Ну, вот ты и нашлась, моя избранница», – сказала Правда, потянувшись к её губам.


Никогда прежде не приключалось с отважной Военегой ничего подобного. Чтобы вот так, по-бабски, шлёпнуться в обморок!… Разозлилась необузданная богатырша, вырвалась из объятий и отскочила от Правды.


«Не бывать этому! – воскликнула она. – Я поклялась выйти замуж только за того, кто окажется сильнее меня в поединке. Только тому я покорюсь!»


Женщина-кошка усмехнулась.


«Вон оно что! И сколько женихов ты так отвадила?»


«Поверь мне, не один десяток молодцев ушёл от меня ни с чем! – гордо похвалилась Военега. – Весьма умелых и храбрых воинов, между прочим».


«Ну, тогда позволь и мне счастья попытать, – улыбнулась Правда. – Если одержу победу – поцелуешь?»


Девица только хмыкнула.


«Не видать тебе моего поцелуя! – и хлопнула в ладоши: – Подайте мне мои доспехи и оружие!»


Смотрины на время прекратились. Все собрались поглядеть на небывалый поединок: и сами невесты, и женщины-кошки, и князь, и знатные люди, и прочий народ. Пока Военега переодевалась, Правда рвала полевые цветы и плела венок в ожидании своей избранницы-противницы. И вот, Военега появилась – грозная и красивая в воинском снаряжении, ростом только чуть-чуть уступая женщине-кошке и вызывающе сверкая зимней небесной синевой в глазах. Но в тот же миг этот холодок растаял, а сама девушка смутилась, встретив в задумчивом взгляде Правды нежность и восхищение. Снова небывалое дело! Чтобы смутить бесстрашную Военегу, нужно было очень постараться…


Сначала они состязались в стрельбе из лука. Девушка била без промаха в подвешенное на дереве колечко, и следом за её стрелой туда же влетала стрела Правды. Противницы были равными.


Затем сильнейшую из них старались выявить с помощью метания копья. Вот взвилось в воздух копьё Военеги… Ох и далеко оно улетело, воткнувшись в стену деревянного сарайчика, который от удара дрогнул и чуть не сломался! Настала очередь женщины-кошки. Ответив на дерзкий взгляд девушки ласковой улыбкой, Правда запустила своё копьё, и оно метко поразило древко копья Военеги, расщепив его вдоль до самого наконечника, а сараюшка таки рухнула под всеобщее «ах». Князь рассудил:


«Ничья!»


Таким образом, победительницу опять не удалось определить. Последняя возможность это сделать оставалась за боем на мечах. Военега была согласна сражаться и до первой крови, но Правда не хотела ранить невесту, а потому поверженной решили считать ту из них, кто первая потеряет оружие или упадёт.


Трава была им почти по пояс, солнце слепило глаза, а Правда вместо шлема надела венок, который она сплела перед началом состязания. Когда Военега вышла против неё, в глазах девушки отражалось сомнение и озадаченность. Как биться с противником, во взгляде которого столько нежности? Но непобедимая Военега всё-таки обнажила меч, что следом за ней сделала и женщина-кошка.


Обе сражались мастерски и не уступали друг другу ни в силе, ни в искусстве владения оружием… Но это был не только поединок мечей. Клинок ударился о клинок – взгляд; удар пришёлся на щит – улыбка; уход в сторону, увёртка – озорной блеск в зрачках… Вот мечи скрестились почти у самых рукоятей, и противницы давили изо всех сил, старясь заставить друг друга сдвинуться с места и отступить; Правда вдруг скорчила рожу, сведя глаза к переносице, и девушка фыркнула от смеха. Этим и воспользовалась женщина-кошка: Военега едва не потеряла от толчка равновесие, оказавшись на грани поражения.


«Ах так!» – возмущённо вскричала она. С таким приёмом ведения боя – насмешить противника – ей ещё не доводилось сталкиваться… А Правда беззастенчиво улыбалась во все клыки.


Поединок продолжился, но серьёзность была утеряна. Игривые переглядывания, усмешки, подмигивания, лукавое прикусывание губы – всё шло в ход. Военега то злилась, то заливалась румянцем, то нервничала, сражаясь всё слабее и допуская ошибку за ошибкой, но Правда её щадила. Заметив это, девушка гневно рявкнула:


«Эй! Ты что, пытаешься мне поддаться?! Считаешь, что я слабее?! Это оскорбление! Бейся в полную силу!»


«Как прикажешь, счастье моё», – ответила Правда.


Удар – и меч вылетел из руки Военеги, примяв ни в чём не повинную траву и беззаботные цветы. Пару мгновений девушка огорошенно стояла, не веря своим глазам, а вокруг все уже шумели и ликовали, чествуя победительницу. Вложив меч в ножны, женщина-кошка подошла к девушке вплотную.


«Ну, где моя награда?» – И её губы нежно приблизились к растерянно приоткрытым устам невесты.


Много нового в тот день случилось со строптивой Военегой: первое смущение, первое поражение, первый поцелуй. На голову ей опустился венок из полевых цветов, а Правда сказала:


«К свадьбе тебя не принуждаю. Если я тебе не люба – не насилуй себя, а с меня хватит и поцелуя. Сладок он был… За него и жизнь отдать не жаль».


С этими словами она повернулась и под удивлённый и разочарованный гул зрителей неторопливо зашагала прочь. Военега в первые мгновения провожала её потрясённым взглядом, а потом расплакалась. И это тоже приключилось с ней в первый раз…


«Вернись, негодяйка! – закричала она, кинувшись следом. – Ты что, отвергаешь меня? Хочешь растоптать, унизить перед всеми?!»


Крича это сквозь слёзы, Военега отчаянно барабанила кулаками по спине Правды, а та только блаженно улыбалась под градом ударов, оставаясь недвижимой, как гора.


«Хнычешь, как девчонка», – промолвила она через плечо.


«Вообще-то, я и есть девчонка…» – Военега шмыгнула носом и горестно утёрла его пальцем.


Правда обернулась к ней, широко улыбаясь.


«Тогда пошли». – И победительница унесла проигравшую с места состязания на руках.


Но и после свадьбы Военега не спешила расставаться со своими привычками, продолжая упражняться в военном искусстве. Впрочем, если у себя дома она с лёгкостью побеждала мужчин, то с женщинами-кошками тягаться оказалось посложнее. Посрамлённая несколькими поражениями, она затосковала. Стараясь развеять и развлечь молодую жену, Правда брала её с собой на охоту. В лесу они иногда снова состязались в стрельбе из лука, но каждый раз проявляли одинаковую меткость.


Однажды они гнали матёрого оленя, соревнуясь, кто первый его убьёт. Чтобы дать жене некоторую фору, Правда не пользовалась мгновенным перемещением и оставалась человеком, хотя обычно дочери Лалады предпочитали охотиться в зверином облике. А Военега вдруг решила на ходу изменить условия соревнования, погнавшись за другим оленем:


«А давай так: ты – своего, а я – своего, кто быстрее!»


Второй олень оказался беременной самкой, и Правда попыталась остановить жену: охотиться на мать с плодом во чреве считалось недопустимым.


«Военега, нельзя! Вернись! Беда будет!» – крикнула Правда, но жены уже след простыл.


Лес не прощает нарушения своих законов. Правда впитала это с молоком родительницы, но её легкомысленная молодая супруга была воспитана не лесом – людьми. За стволами деревьев между тем мелькнули рога самца, и Правда выпустила стрелу. Рога продолжали мелькать, слышался удаляющийся топот копыт. В лесу зазвенело грозное молчание. Плюнув с досады, Правда отправилась искать жену, которая куда-то запропастилась…


Она нашла её – немного поодаль от того места, где выстрел должен был настигнуть оленя, но не настиг. Зверь ушёл невредимым, а стрела избрала себе другую цель – сердце Военеги. Её полуприкрытые глаза смотрели в зелёную безмятежную даль… А ещё немного подальше лежала олениха со стрелой жены в круглом боку: Правда узнала её по оперению. Вот она и случилась, беда. Военега выиграла состязание, но проиграла жизнь.


От тела жены Правду оттащили помощницы-ловчие. Они не позволили ей прямо на месте свести счёты с жизнью: другого исхода для себя Правда не видела, осознав, что убила любимую. О случившемся немедленно доложили княгине, и та приказала заключить Правду под стражу с неусыпным наблюдением – в первую очередь ради того, чтобы обезопасить ту от собственных саморазрушительных намерений. Правительница Белых гор лично расследовала происшествие и пришла к заключению, что убийство было непреднамеренным. Но Правду ждал ещё один удар: вместе с женой погиб и их ещё не рождённый первенец. Военега была на небольшом сроке беременности, о которой, возможно, и сама ещё не знала…


Лес не прощает и платит сторицей.


Княгиня не стала налагать на Правду никакого наказания: ничего хуже, чем то, что случилось, с ней произойти уже не могло.


В краях, где всё напоминало о жене, Правда оставаться больше не могла. В Белогорской земле было в то время относительно спокойно, и она, сознательно ища смерти в бою, отправилась в далёкие страны, раздираемые постоянными междоусобицами. Сорок лет она служила наёмницей то в одном войске, то в другом; участвовала во многих войнах и походах, лезла в самое пекло, прошла через самые кровавые бойни, но погибель обходила её стороной, как заговорённую. Шрам ложился за шрамом, на бровях и волосах заблестела куржевина [32], раз за разом Правда умывалась то своей кровью, то вражеской. Чужие звёзды на глухом к горю небе, палящие пески, заснеженные горы, гибельные болота, непроходимые леса, жестокое море… Непонятные песни неприкаянных ветров, звуки иноземной речи. Во всём этом Правда пыталась забыться, усыпить этой круговертью вдовьи глаза своей боли, каждую ночь смотревшие ей в душу.


Напоследок ей довелось послужить в дружине конунга [33]Хродигера. В яростной битве Правду пригвоздило копьём к дереву; остриё вошло в живот, и она повисла, пришпиленная, думая: «Наконец-то». Дыхание смерти сушило губы, женщине-кошке уже виделись неземные, иномирные пшеничные поля, по которым бродили Военега с дочкой, ожидая прихода Правды. Малютка тянула ручонки, и Правда рвалась из тела, чтобы взлететь туда, подхватить и прижать к груди своё нерождённое дитя. И вырвалась… Гладила и ворошила волосы, покрывала поцелуями щёчки и всё силилась сказать: «Прости, что не уберегла…» Но оставалась почему-то немой. А девочка, обняв свою несостоявшуюся родительницу за шею, вдруг сказала:


«Ты ни в чём не виновата. Я к тебе приду».


Дивное видение неземной встречи было прервано грубой рукой. Кто-то выдернул копьё, и Правда лежала под деревом со свисающей из раны петлёй кишки, на пропитанной кровью земле. Колыхание осенних трав, светлобородые мужчины в рогатых шлемах…


Её куда-то потащили, связав по рукам и ногам. Плен, поняла Правда. Почему смерть предала её? Поманила образами дорогих ей людей – и ускользнула, бросив Правду обратно в чёрную жижу под названием жизнь.


«Да это баба!»


Она лежала обнажённой, и ей зашивали живот. Копьё каким-то чудом не перебило хребта, пройдя чуть левее, но рана отняла все силы. Язык стал тяжелее каменной плиты, пальцы заледенели и не двигались. Руки были к чему-то привязаны.


«Я никогда такой бабищи не видел… Клянусь бородой Одина, я сначала подумал, что это – мужик!»


«Да какой мужик – глянь, у неё сиськи есть! И остальное всё на месте… Живучая, зараза! Моей будет!»


«Э, с какой стати твоей-то? Я её первый нашёл!»


Будь у неё силы, Правда раскидала бы этих озабоченных бородачей, как щенков… Тьма пещеры, треск огня, полынно-горькая сушь во рту – и слабость. Непреодолимая, мёртвая. Правду точно придавило огромной толщей воды, и она не смогла воспрепятствовать проникновению мужчины в своё тело.


Бородачи напились и уснули вповалку, где попало, а Правда попыталась разорвать путы. Превращение в кошку помогло: верёвки сначала больно врезались в запястья, а потом не выдержали и лопнули, как нитки. Даже в этой далёкой стране Лалада услышала свою дочь и послала ей силы…


Куда идти? Хродигер был разгромлен и убит. Отлежавшись в лесу и дождавшись заживления раны, Правда подалась наниматься к другому князьку. Голова уже шла кругом, и стало всё равно, на чьей стороне драться, лишь бы коварная обманщица-смерть передумала и вернулась когда-нибудь за ней, чтобы отвести в то пшеничное поле, к Военеге и дочке…


Война продолжилась – бесконечная, бессмысленная.


…Слизнув кровь с боевого топора, Правда погрузила пальцы в рану только что зарубленного ею воина и вымазала себе лицо, скаля клыки. С десяток врагов, заорав, бросились врассыпную, а Правда расхохоталась…


Тело не подводило. Болезни не приставали, раны заживали быстро, как всегда, только появилась небольшая полнота в талии. Правда грешила на сытную кормёжку и обилие хлеба и пива. Никакой слабости или головокружения, тошноты, болей и прочих неудобств она не испытывала – была здоровёхонька как бык. Смерть, казалось, забыла о ней. Но слова дочки: «Я приду к тебе», – вдруг всплыли в памяти. Сначала она не придала им значения: мало ли, что может привидеться на грани жизни и смерти, но сейчас…


Она лежала на краю обрыва под сухим деревом, а над ней раскинулась звёздная бесконечность. Под обрывом белел туман, а тишина казалась вкусной, как родниковая вода. Правде нужна была эта тишина, чтобы послушать. Приложить ухо к своему животу не получалось, поэтому она вслушивалась внутрь себя – в величественном молчании мерцающего небесного шатра.


Тук… Тук… Тук… Это ровно билось её собственное сердце.


Тук-тук-тук-тук… А это частило второе сердечко, чуть ниже.


Была бы она обычной женщиной или белогорской девой, о случившемся подсказала бы задержка месячных. Но дочери Лалады были наполовину людьми, а наполовину – кошками, и кровотечения у них не происходило. И вот – пока Правда раскалывала вражеские черепа одним ударом топора, вырывала прямо на поле боя ещё тёплые внутренности и для устрашения жрала их на глазах у остальных, внутри у неё жило крошечное существо. Кровь покрывала её с головы до ног снова и снова, зажившие раны превращались в шрамы, а в ней бились уже два сердца. И не имело значения, каким образом зародилось второе: это был самый лучший подарок, который Правда когда-либо получала. Она скиталась с одной войны на другую в погоне за смертью, а нашла жизнь.


«Доченька… Неужели ты простила мне ту стрелу? – думала Правда, и дыхание в осеннем воздухе вырывалось паром из её рта. – Неужели ты действительно решила ко мне вернуться… вот так? Спустя столько лет?»


Бродя вдоль обрыва, Правда вдруг услышала всхлипы. Устремившись на звук, она увидела девушку с растрёпанными льняными волосами, поглощённую каким-то горем – босую и в одной рубашке. Та сидела на краю обрыва, глядя в туманную глубину и дрожала всем телом от холода и слёз одновременно. Увидев Правду, она съёжилась и испуганно пискнула, затравленно отползая.


«Да не бойся, дурёха, – сказала Правда, скидывая свой плащ из кроличьих шкурок и кутая девушку в него. – Ты чего тут плачешь? Что у тебя стряслось?»


Девушка не сразу заговорила. Правда надела на её маленькие озябшие ступни свою шапку, а тонкие, почти детские ручонки принялась отогревать дыханием. Постепенно юная незнакомка убедилась в добрых намерениях Правды и решилась доверить ей свою беду – старую, как мир. Она забеременела без законного мужа, и родители выгнали её на все четыре стороны. Они мечтали спихнуть её замуж, а она вместо этого принесла в подоле ещё один голодный рот, который и без того большая и бедная семья не могла позволить себе кормить. Потому она и пришла сюда, чтобы покончить со всеми несчастьями одним махом.


«Дура! – рявкнула Правда. – Не вздумай это сделать! Нет ничего ценнее жизни. А ты теперь носишь в себе ещё одну!»


Белобрысая девушка – её звали Руной – снова сжалась в дрожащий комочек, а Правда пожалела, что вспылила и напугала её. Отказаться от подарка судьбы, сердце которого билось в ней?… Она считала это немыслимым преступлением, её ужасала и возмущала даже сама мысль об этом. А эта глупая девчонка не понимала, какое чудо в ней поселилось, и хотела разом погубить и себя, и его. Правда скрипнула зубами. Решение пришло само – выплыло из многолетней беспросветной тьмы, как яркая краюшка луны.


«А что отец ребёнка?» – спросила она.


«Он чужестранец, – всхлипнула Руна. – Позабавился со мной и сбежал. Я не знаю, где он сейчас…»


«Ладно. – Правда достала из-за пазухи сушёную рыбу, сунула девушке. – На, погрызи. На солёненькое-то ещё не тянет? Меня вот почему-то не тянет…»


Руна, вонзившая было зубы в тягучую и жесткую рыбью плоть, взглянула на Правду изумлённо и непонимающе. Та усмехнулась:


«Я не мужчина, хоть и воин. И так получилось, что я тоже… хм, в тягости. – И она приложила ладонь к животу. – Мужа у меня, как и у тебя, нет, да и не нужен он мне. Я сама, коли ты захочешь, могу стать тебе “мужем”. Я – дочь Лалады».


Правда рассказала Руне о своей родине и населяющих этот край женщинах-кошках. Она обняла девушку за плечи, а та заворожённо слушала.


«У нас спокойно, войн не было уже давно. Это благословенная земля. Я уже много лет там не была, но теперь хочу вернуться домой. Хватит, навоевалась. Признаться, я сама искала смерти, но этот ребёнок – знак, что я должна жить. В княжеской дружине восстанавливаться не хочу, да и не думаю, что меня примут обратно на службу. Ну, и не до службы будет какое-то время… – Правда снова задумчиво погладила себя по животу. – Но я гожусь на любую работу. Прокормлю и себя, и своего ребёнка. И тебя с твоим дитём. А если кто будет спрашивать, чьё оно – говори, что от меня. Только не губи себя, милая, а?»


Руна поёжилась под кроличьим плащом.


«Ты… страшная, – сказала она. – Вся изрубленная… Не поймёшь, то ли женщина, то ли мужчина».


«Вот дурёха ты, – беззлобно усмехнулась Правда. – Кто ж по внешности судит? Ну… шрамы – понятное дело. Воинов без шрамов не бывает. Любить тебя буду, как женщина, а защищать – как мужчина».


Руна задумалась. А потом вдруг спохватилась:


«Спасибо тебе за плащ… Тебе самой-то не холодно? Тебе ведь… беречься надо. Простудишься…»


«Не бойся, болячки ко мне не липнут, – улыбнулась Правда. – И раны заживают быстрее, чем на собаке. Но плаща нам, пожалуй, и на двоих хватит: он широкий».


Вскоре под сухим деревом потрескивал костёр, плащ был снова на плечах у Правды, но из-под него торчала также и белобрысая голова девушки. Ноги её по-прежнему грелись в шапке, а прищуренные водянисто-голубые глаза смотрели на пляшущее пламя. Взяв Руну за подбородок, Правда поцеловала её в прохладные, тонкие и смешные губёшки. Без особой страсти – скорее, устало и нежно. Просто захотелось. За сорок лет скитаний она перецеловала множество женских губ, и это ей порядком приелось, потому что никаких чувств за этим не стояло. А сейчас… Сейчас были звёзды над головой, тёмные голые ветки дерева, огонь. Запах сушёной рыбы, маленькие ножки в шапке. Руна щекотно ворочалась и возилась под боком, усаживаясь поудобнее.


«А почему ты искала смерти?» – спросила она.


«Теперь уже не имеет значения, – ответила Правда, обнимая её крепче. – Ну, так что же? Пойдёшь со мной в Белые горы?»


Руна доверчиво прильнула к ней под плащом.


«Я хочу с тобой пойти… Ты хорошая. Хоть и страшная».


Забавно сложив губы бутончиком, она зажмурилась и подставила их женщине-кошке. С тихим смешком Правда чмокнула её ещё раз. Проверила остренький нос – согрелся. И желание жить вернулось… Это – самое главное.


«Ну, вот и славненько. Сходим утром к тебе, попрощаешься с роднёй».


Так для Правды кончилась война. В дружину она не вернулась, пошла работать на кухню. Сначала ребёнок родился у неё – дочка, которую она ждала не девять месяцев, а сорок лет, а после и Руна разрешилась от бремени – также девочкой. Обеих малышек Правда выкормила сама. Её собственная дочь хоть и походила на женщину-кошку силой, ростом и неуязвимостью, но перекидываться в зверя не могла, потому что была зачата не в любви; дочь Руны с молоком своей приёмной родительницы приобщилась к свету Лалады и выросла красивой и здоровой, хоть и без особых способностей – не женщина-кошка и не совсем белогорская дева. А потом Руна стала женой Правды уже по-настоящему, и на свет появились ещё три дочери – их общие. Лаладиной силы им тоже досталось не слишком много.


Дослужившись до начальницы кухни, Правда и не думала вновь брать в руки оружие, хотя огромный боевой опыт и невероятная сила делали её ценным приобретением для любого войска. Она не желала заниматься и обучением воинов, несмотря на то, что ей неоднократно предлагали должность наставницы: семья стала для неё высшей ценностью. Смотреть, как эта бывшая наёмница расправляется с тушами и рубит мясо, было жутковато: когда-то она вот так же, парочкой великолепных ударов, свежевала врагов на поле боя, за что получила в иноземных войсках прозвище Кровавый Топор.


Младе не хотелось идти в трапезную: на кухне было гораздо уютнее и приятно пахло готовящейся едой, а потому она примостилась у стены на лавке, жуя пирожки с печенью, которыми её щедро угостила Правда. Ещё ей досталась сочная жареная почка и приличная горка блинов. Но скоро черноволосой женщине-кошке стало совестно оттого, что она сама наедается от пуза, а бедная Дарёнка там лежит голодная. Однако припасов дома было негусто: солёная рыба, кое-какая крупа, немного хлеба да кадушка мёда. Без хозяйки в доме Млада жила, не особо утруждаясь стряпнёй: либо подкреплялась здесь, на кухне, либо заглядывала на обед в родительский дом, либо охотилась и ловила рыбу сама в облике чёрной кошки. Но теперь всё должно было измениться. Впрочем, будущую хозяйку пока саму следовало накормить и отогреть.


«Правда, а можно мне немножко снеди с собой взять?» – попросила Млада.


«С собой – только семейным, сама знаешь, – ответила та. – А ты у нас, вроде, холостая пока… Или, – подмигнула обладательница кучи шрамов, – завелась-таки зазнобушка?»


Наученная горьким опытом, Млада предпочла о грядущих изменениях в своём семейном положении прежде времени не болтать.


«Нет, мне для себя», – уклончиво ответила она.


«Ну, а для себя – вестимо как: уноси только то, что в брюхе поместится, – усмехнулась Правда, поливая жарящегося кабана растопленным жиром. – Ешь досыта, кусков во рту у тебя никто не считает».


Млада и не подумала обидеться: порядок она знала, а к Правде питала огромное уважение. Чем-то она напоминала ей собственную родительницу, Твердяну.


«Ну что ж, – думала женщина-кошка, – придётся Дарёнке кушать хлеб да мёд… Чем не пища? В меду – сила солнца и лета, а хлеб, испечённый руками матушки Крылинки – добрый и целительный. На первый раз после болезни – самое то. А потом сообразим что-нибудь и посущественнее».


На шероховатых, нештукатуреных стенах трапезной ярко горели светочи, хотя в большие окна уже заглядывал первый розоватый отсвет утренней зари. За длинным столом подкреплялся сторожевой отряд во главе с Радимирой. Начальница крепости, ещё не успевшая обзавестись супругой, не держалась особняком от своих бойцов и принимала пищу вместе со всеми. Шелуга была домом сероглазой Сестры, а её обитатели – её семьёй. Поприветствовав начальницу и бойцов отряда, Млада доложила:


«На моём отрезке границы всё тихо, госпожа: птица не пролетала, зверь не прорыскивал… Но хмарь сгущается».


«Недобрая эта тишина», – промолвила в ответ Радимира.


О Дарёне Млада не обмолвилась ни словом, но жест начальницы крепости вынудил её задержаться. Внимательные серые глаза словно ощупывали её с головы до ног.


«Ладно, ступай», – так ничего и не спросив, сказала Радимира.


Млада вернулась в лесной дом. Дарёна ещё и не думала пробуждаться, разрумянившись и тихо дыша, и женщина-кошка, склонившись над ней, с нежностью улыбалась. Пусть спит без забот, пока можно…


***


Вечерний бор дышал осенней тревогой, огненный шар солнца завис низко за сосновыми стволами, но на него наползали странные тёмные пятна – бесформенные твари, как будто пытавшиеся его сожрать.


– Всё, пора…


Млада присела на старый пень, весь пушистый от мха, достала баклажку с отваром яснень-травы и отпила глоток: дышать стало тяжеловато, пришло время почиститься от хмари. Задание по разведке обстановки она уже почти выполнила, свой участок владений князя Вранокрыла осмотрела и не нашла ничего похожего на подготовку к войне. У остальных разведчиц, действовавших в других частях княжества, были пока такие же сведения. Вот только Марушины псы что-то неслыханно обнаглели – рыскали и шныряли там и сям, пугая народ. Млада видела их даже днём. Они её тоже заметили, но не подходили близко и не нападали, лишь злобно щурились на неё из глубины леса жёлтыми глазами: побаивались, да и дневное зрение у них было плоховато – единственный изъян. Зато во тьме они видели прекрасно и после заката становились совсем бесстыжими – подбирались даже к людским поселениям, воровали скот и нападали на заблудившихся детей. Убивать их было запрещено – как священных слуг Маруши. Впрочем, обычное оружие против них мало помогало, тут требовалось белогорское, но у жителей Воронецкого княжества не было возможности его достать.


На Младе был местный мужской наряд: с её ростом и телосложением ничего другого и не оставалось. Отсутствие бороды вроде бы не слишком привлекало внимание: бритые мужчины иногда встречались, но в основном среди знатных. Голос? Она старалась по возможности мало разговаривать, да это почти и не требовалось. Нужны были лишь приметливый глаз да чуткое ухо, а потому к расспросам она не прибегала, по большей части слушала и смотрела. Местную еду и питьё приходилось запивать глотком отвара, в противном случае Млада рисковала отравиться. Здесь всё было пропитано хмарью.


Так не ко времени пришлось это задание!… Только Дарёнка начала оттаивать душой и доверчиво тянуться к Младе, как подсолнух к солнцу – и вот она, разлука, тут как тут. Не побьёт, не прихватит ли она едва начавшие зарождаться чувства подобно тому, как весенние заморозки губят яблоневый цвет? Младе верилось: нет, не должна. Закрывая глаза, женщина-кошка как будто снова чувствовала озорные пальцы Дарёнки, неутомимо бегавшие по шерсти, и её лёгкое девичье тело на себе. Что могло быть слаще, чем свернуться калачиком и позволить ей устроиться внутри тёплого пушистого ложа? Только, пожалуй, её поцелуй за ухом…


Из ласкового плена приятных мыслей Младу вырвал звук – отдалённый собачий лай. Надрывный, хриплый, переходящий в яростный рык… Холод опасности, тоскливая, тягучая близость беды, разгулявшаяся нечисть. Во рту загорчило – верный признак присутствия Марушиных псов. Невмешательство – соблазнительный, но трусливый призрак благополучия, а хата с краю никогда не принадлежала Младе. Да, ради Дарёнки следовало соблюдать осторожность, чтобы вернуться к ней невредимой, но если женщина-кошка сейчас уйдёт, на ней повиснет груз вины за чью-то оборвавшуюся жизнь. Имела возможность помочь, но не помогла – как жить с таким? Нет уж.


Она не ошиблась: виновником происшествия действительно оказался Марушин пёс. Огромный оборотень почти вороной масти вздумал напасть на щекастого и конопатого паренька лет пятнадцати-шестнадцати, который едва держался на ногах, вжавшись спиной в сосну. Он был в стёганом подпоясанном зипуне и лаптях, а его кроличья шапка валялась в траве, похожая на дохлого зверька. Рыжевато-русые вихры стояли дыбом, спина елозила по смолистому стволу. Единственной защитницей бедолаги стала верная собака, отважно лаявшая и рычавшая на зверюгу, в несколько раз превосходившую по размерам. Крупная, с лохматой мордой, она была, видимо, из породы волкодавов.


Оборотня явно злила эта помеха, но напасть он пока не решался: собака скалила внушительные клыки и показывала челюсти приличного размера. Хватанут такие за горло – так и не отцепятся, пока голову напрочь не отгрызут. Переминаясь на мохнатых лапах, Марушин пёс порывался кинуться вперёд, рычал, но то и дело отступал от бешено лающей морды. Приближение Млады он почуял не сразу: женщина-кошка подкралась с подветренной стороны. Хоть Марушин пёс и быстр, но мгновенно перемещаться сквозь пространство, как дочери Лалады, не умел, и это дало Младе преимущество. Оказавшись у него на загривке, женщина-кошка вонзила ему кинжал между черепом и первым позвонком – зверь даже не успел взвиться на дыбы.


Мохнатая туша рухнула наземь, и тут же началось действие белогорского оружия: плоть стала на глазах тлеть и отваливаться от костей. Шерсть обращалась в пепел, мясо распадалось зловонными ошмётками, чернея и растекаясь мерзкой жижей. В считанные мгновения от оборотня остался только голый остов, да и тот долго не продержался – кости посерели, стали ноздреватыми. Млада тронула их носком сапога – и скелет развалился кучкой порошка, похожего на грязную известь.


Когда женщина-кошка повернулась к пареньку, собака зарычала было, но одного взгляда хватило, чтобы она успокоилась и уважительно смолкла.


– Серко… ко мне, – хрипло скомандовал парень.


Опасность миновала, и он сполз по стволу наземь и сел, потрясённо глядя перед собой застывшим взглядом. Собака лизала ему лицо, а он вяло чесал ей шею и похлопывал по спине. Запахло мочой. Кажется, испуг был слишком сильным, а пузырь парня – слабым.


Млада ждала, когда он немного оправится. Присев на корточки, она поманила к себе собаку, и Серко дружелюбно обнюхал её руки. А парень вдруг хрипло пробормотал:


– Это что ж выходит… порешил ты его! Их же не можно… Накрепко заборонено их трогать. Теперь другие придут за тобою…


– Не придут, не бойся, – усмехнулась Млада. – А если и придут, то и с ними будет то же самое.


– Это… ножичек у тебя экий… не простой, – сглотнул парень, всё ещё слегка заторможенный, но остекленение в его взгляде постепенно проходило.


Млада протянула ему кинжал. Парень трясущимися руками боязливо взял его, едва не уронив. С придурковато-восхищённым и испуганным выражением долго разглядывал ножны, трогал пальцами чернёный узор и самоцветы.


– Камушки эки… пригожий…


– Если хочешь – возьми себе, – сказала Млада. – Будешь от оборотней защищаться, когда в лес пойдёшь. А то разгулялись они, я погляжу. Совсем обнаглели.


– Ни-ни! – сразу замотал головой парень, отдавая оружие Младе. – Если он… псов… изничтожать могёт, то не можно… Заборонено! Беде быть!


– Дурачина, – хмыкнула женщина-кошка. – По-твоему, лучше быть сожранным, чем постоять за себя, убив парочку этих тварей?


Парень продолжал трясти головой, как пыльным мешком стукнутый.


– Не можно их трогать! – повторял он. – А то они явятся всей стаей… Всю семью пожрут, окаянные! Всю родню изничтожат…


Млада придержала его голову за подбородок, опасаясь, как бы он не стряс себе все мозги.


– Ты чего такой зашуганный? – спросила она. – Что ты в лесу забыл? Тут столько этих псов шастает, что соваться вовсе нельзя!


– Да я это… Дык, я ж за братом и сестрицей пошёл, – забормотал парень, спохватываясь и суетливо поднимаясь на ноги. – Они как по бруснику ушли с самого заранья, так по сию пору домой и не возвернулись… Вот я и ищу их… Серка, вон, с собой взял, – парень погладил собаку. – Он след-то учуял, и пошли мы… Споро так пошли. А тут этот… – Он покосился на грязную кучку – всё, что осталось от оборотня.


– Понятно, – проговорила Млада. – Тебя как звать?


– Будишей, – ответил тот. – А ты, господин, не из наших мест будешь… Баешь не по-нашенски, выговор у тебя чужой.


Млада только хмыкнула. Вот поэтому она и старалась больше молчать… А парень, немного придя в себя, уже любопытствовал:


– А ты сам откель? И как тебя звать-величать? И по каким делам в наших краях? – Словно и не с оборотнем он только что встретился, а с обычным медведем.


– Погоди допрос-то учинять, – усмехнулась женщина-кошка. – Зови меня Соколом… Странствую я. Брожу по свету, ума-разума набираюсь. Ну, пойдём твоих брата и сестру искать.


Млада хотела добавить: «Если их ещё Марушины псы не съели», – но пожалела парня. Серко снова взял след, понюхав девичий платок, и они двинулись за собакой – когда быстрым шагом, а когда и на бег переходили.


– Слушай, Будиша… Лес оборотней полон, какая же брусника? – сказала женщина-кошка по дороге. – Из-за ягод жизнь под угрозу ставите.


– А как без ягод-то? – ответил тот, перепрыгивая ложбинку с водой. – Без ягод в зиму – никуда. От худосочной болезни [34]и прочих хворей – первое средство.


– Капуста, хрен, лук и чеснок – не хуже, – заметила Млада. – А в лес за ними ходить не надо: в огороде растут.


Собака между тем так рванула вперёд, что им пришлось здорово поднажать, чтобы не потерять её из виду. Младе не составляло труда бежать наравне с псом, а Будиша уже порядком устал и запыхался.


– Серко! – пропыхтел он. – Куда ты так шибко!


Но Серко не сбавлял хода: видимо, цель поиска была уже близко. Закат ещё не успел отгореть, как послышался лай. Парень, спотыкаясь и падая, еле поспевал за Младой.


– Ух… Нашёл… Нашёл! – взволнованно задыхался он. – Серко их нашёл!


Пёс стоял у заброшенной медвежьей берлоги под корнями огромной старой сосны и призывно гавкал, виляя хвостом. Женщина-кошка подоспела первой.


– Есть там кто живой? – позвала она в заросшее травой отверстие. – Выходи!


В логове кто-то зашевелился. Послышался серебристый девичий голос:


– Щур, лезь… Лезь, а я опосля тебя!…


Из тёмного провала показалась светловолосая детская головёнка, и наружу выкарабкался чумазый мальчик лет шести в заплатанном суконном кафтанишке. Едва выбравшись, он застонал и сел на землю, растирая ногу и морщась. Увидев собаку, он обрадовался.


– Серко, Серко, – ласково приговаривал он, ероша шерсть на собачьей морде. – Хороший, добрый Серко…


Тем временем подбежал вконец запыхавшийся Будиша.


– Ох же вы, вражьи дети, – одышливо рассыпался он в упрёках. – Я ж вас по всему лесу ищу… Мать ревмя ревёт… А вы тут… отсиживаетесь!


Мальчик набычился, уткнувшись в пушистый бок Серко. Млада помогла выбраться совсем юной девице в цветастом платке, повязанном поверх шапочки, коричневом кафтане и с корзиной, полной ягод брусники. Щёки девушки пылали румянцем, как грудки снегирей, и Млада невольно улыбнулась. Она не жалела, что вмешалась: кто знает, что бы стало с этой милой девчонкой, не окажись она поблизости.


– Любава, вы куда запропали? – накинулся на неё Будиша. – Заблудились, что ли?


– Оборотня испугались, – ответила девушка, смущаясь от взгляда Млады. – Щур упал и ногу себе свихнул. Залезли в эту дыру, сидели, сидели… Оборотень ушёл, да выходить боязно было: а ну как он поблизости шатается? А темнеть уж начало…


– Он и шатался, – сердито буркнул Будиша. – Вот, господин… Соколом его зовут. Он меня от этого оборотня спас. А то б сожрал он нас с Серко.


Любава поклонилась, зардевшись ярче брусники. Млада присела и принялась ощупывать ногу мальчика. Он было дёрнулся, а женщина-кошка сказала строго, но по-доброму:


– Не трепыхайся, Щурёнок. Сейчас ногу тебе вправлю, немножко больно будет, терпи.


У парнишки была вывихнута лодыжка – к счастью, не слишком сильно. Разув пострадавшую ногу, Млада точным движением поставила сустав на место, одновременно вливая в мальчика солнечную силу Лалады. Тот только пискнул – даже не столько от боли, сколько от удивления, что всё так быстро исправилось.


– Ш-ш, у кошки боли, у собачки боли, у нашего Щура заживи, – приговаривала Млада, поглаживая и разминая крошечную ножонку. – Ну, вот и всё.


На этом, казалось бы, можно было и закончить помощь, но она решила проводить ребят – чтобы быть уверенной, что они добрались благополучно и не встретились с очередным Марушиным псом. Малыша Щура она понесла, хотя тот упрямо уверял, что может идти сам. Но стоило ему встать на ноги, как боль снова появилась. Шагая с мальчиком на руках, Млада продолжала его лечить, сквозь толщу хмари всё-таки налаживая связь с источником тёплой целительной силы. Это оказалось не так просто: мешала тёмная завеса Марушиного владычества. От усилий у женщины-кошки стало отчаянно горько во рту, а в глазах опять начало темнеть. Сейчас бы глоток отвара… Но сначала надо было довести двух братьев и сестру живыми и здоровыми до дома.


Их путь лежал в Звениярское – родное село Дарёны. Они пришли туда к наступлению темноты – по непролазной грязи, лужам и колдобинам. Мать, сухая, остроносая и рано постаревшая, с причитаниями принялась благодарить Младу, а отец, рослый и крепкий мужчина с проседью в бороде, вгляделся в неё настороженно.


– Благодарствую, Соколик, за детей моих, – промолвил он. – Мать, собирай, что есть, на стол: надо гостя употчевать…


Хозяина звали Дружиной. Угощение не отличалось богатством: пироги да хмельная брага. Незаметно добавляя в свою кружку каплями отвар, Млада пила столько, сколько её угощали: отказываться было неудобно. Вместе с хозяином они здорово набрались. В глиняной плошке с маслом потрескивало пламя на фитиле, сумрак в углах таращился стоглазым взглядом, тени водили хороводы на стенах, а внутри у женщины-кошки засело что-то мучительно-едкое. Оно будто наматывало её душу на железный кулак, стремясь вывернуть наизнанку все мысли и чувства. Тоска по Дарёне неистово закогтила сердце… Слишком затянулось её пребывание здесь. Прочь, скорее прочь из этой проклятой земли, где хмарь – в каждом глотке воздуха и воды.


Хмель повис на ней, как камень на шее утопленника. Уже не прячась, Млада выпила ещё спасительного отвара. В баклажке его плескалось уже удручающе мало, хватить должно было на день – два, не более. Да и то, если пользоваться не расточительно.


– Что это ты там пьёшь, гостюшко дорогой, а со мной не делишься? – раздувая ноздри и вперив в Младу мутный взгляд, проговорил вдруг Дружина. Язык его уже слегка заплетался.


– Прости, хозяин, это моё лекарство, – сказала Млада. – Не для услады пью – для пользы.


– Дай-ка, – протянул мужчина волосатую руку. – Может, и мне полезно будет?


– Извини, немного его осталось, берегу, – попыталась Млада спасти остатки отвара.


Хозяин нахмурился. Его борода с нитями седины клочковато топорщилась, волосы липли к влажному от испарины лбу. Кулачище лежал на столе весомо и угрожающе. Если этакий треснет по столу, тот, пожалуй, разлетится в щепы.


– Неучтиво себя ведёшь, неуважительно… Слово хозяина – закон в доме! А ну, дай. Понюхать хотя бы, что за зелье.


Млада не хотела быть невежливой в гостях. Протянув Дружине баклажку, она полагала, что он только нюхнёт отвар или, на худой конец, чуть пригубит, но всё оказалось хуже. Хозяин взял да и опрокинул в себя всё до последней капли… Млада только по-рыбьи поймала ртом воздух, и её протянутая рука зависла, а потом обречённо упала на колени. Дружина крякнул. Его лицо перекосилось, сморщилось, как сушёное яблоко, и он принялся отплёвываться.


– Тьфу, что за дрянь…


Высунув язык, он корчил такие рожи, что рассмеялся бы кто угодно, только женщине-кошке было не до веселья. Без отвара она не протянет здесь и дня, а готовить новый – непросто: настаиваться он должен целую седмицу. Прерываться с заданием так надолго нельзя, просить отвар у других разведчиц – лишать их самих воздуха. Конечно, они поделились бы с ней, но им самим могло не хватить. Придётся срочно возвращаться домой, а она ещё не побывала напоследок в Зимграде.


– Эх, хозяин, ну что ж ты, – поморщилась она. – Зачем ты меня лекарства-то лишил?


– Да я думал, оно вкусное! – Дружина поскорее налил себе браги и обильно запил горькое зелье.


Но это оказалось ещё не всё. Отвар начал действовать, и глаза мужчины сперва выпучились, щёки надулись и выпустили глухое короткое «бху». Потом он уставился на баклажку, прищуривая попеременно то один глаз, то другой, то сужая в щёлочки оба.


– Эге… Это что ж такое деется? Гля! – и он ткнул пальцем в рисунок на боку сосуда. – Девка-то, девка! Живая! Ой!


Приподнявшись с места с таким видом, будто ему срочно надо выбежать по нужде, он пару мгновений страдальчески скрипел, а потом вдруг пошёл по горнице вприсядку – с топотом и возгласами.


– Эх… так твою растак! – пыхтел он, выкидывая замысловатые плясовые коленца, хлопая себя по ногам и растопыривая руки в стороны. – Ать! Ать! Едрёна оглобля!


Дико вращая глазами и сыпля ругательствами, он не то плясал, не то корчился в судорогах. Млада даже почти протрезвела: «Эк его проняло…» А Дружина съёжился в три погибели и зашёлся в кашле. С его губ закапала чёрная слизь.


На шум прибежала его жена. Всплеснув сухонькими руками, она воскликнула:


– Ой, матушки мои!


Дружина между тем, выкашляв всю чёрную пакость, посмотрел на Младу совершенно обезумевшими, мученическими глазами, а потом икнул и странно пискнул. Из его живота донеслось громкое, раскатисто-переливчатое и продолжительное бурчание, точно у него там запела волынка… Издав какой-то совсем неприличный писк, Дружина заметался по горнице, натыкаясь на лавки, стол и стены, а потом кое-как развязал мотню портков и кинулся во двор, чуть не сбив при этом с ног переполошённую жену.


– Чтой-то с ним такое? – пролепетала она, огорошенно оседая на лавку.


– Да видать, браги перепил, вот она у него внутри и взбунтовалась, – с каменным лицом ответила Млада.


Дружина вернулся спустя некоторое время с точно таким же вытянутым и каменным лицом, какое было у женщины-кошки незадолго до этого. Плёлся он неуверенным шагом, придерживаясь за стены и косяки, а на пороге горницы остановился в глубокой задумчивости и прислушался к своему нутру – не начнётся ли снова? Не начиналось, и он осторожно донёс себя до своего места, будто боясь расплескаться. Усевшись, долго молчал с похоронным выражением на лице. Жена – к нему:


– Дружинушка, а что с тобой стряслось-то?


Дружина икнул, его живот вздрогнул, а лицо опять перекосилось. На бегу развязывая портки, он на полусогнутых ногах второй раз молнией вылетел из дома. Жена, проводив его взглядом, озадаченно пробормотала:


– Будишу, что ли, к знахарке послать за травкой какой… Чтоб закрепило…


– Боюсь, против этого никакая травка не поможет, – проговорила Млада. – Пока до конца не очистится, будет бегать.


– Да что такое-то? – недоумевала женщина.


– Лекарство он моё выпил, – вздохнула Млада, пряча баклажку за пазуху. – Сразу – много. Думал, вкусное… Вот тебе и полакомился.


Дружина вернулся ещё медленнее, чем в предыдущий раз. Дополз до лавки, сел, с ужасом вслушиваясь в свои ощущения. Млада с его женой тоже напряжённо выжидали: что-то будет?


– Фух, кажись, отпустило, – облегчённо выдохнул хозяин дома. – Соколик, это что было-то? Что за зелье? Я инда протрезвел. Мда… – И Дружина почесал во всклокоченном затылке.


– Отвар, очищающий тело и дух, – устало ответила женщина-кошка. – Будет тебе теперь наука, как с лекарствами шутить.


Ещё до рассвета она покинула Звениярское и отправилась-таки в Зимград. Упираясь доверху забрызганными грязью сапогами в доски моста через узкую речку, она думала: «Какого лешего я здесь ещё торчу? Что я тут забыла? Скорее – к Дарёнке…» Город дремотно вонял, какая-то женщина шла спозаранку с корзиной белья к реке. Со старенького и рассохшегося деревянного причала она начала полоскать свои тряпки в тёмной речной воде. Что-то уплыло по течению в туман – то ли рубашка, то ли подштанники, и женщина, пытаясь поймать вещь, с плеском свалилась с причала в реку. Млада встрепенулась: может, пора спасать? Нет: женщина встала на ноги, отжимая мокрый подол и бормоча ругательства. Глубина у берега оказалась всего по колено.


Туман заполнял грудь, Младу клонило в сон. Ноги шагали по деревянной мостовой, а в щели между клейко смыкавшихся век будто застряло колесо… Тошнотворно вертящиеся спицы и копыта лошадей, а в окошке дверцы – знакомые карие глаза в щёточках собольих ресниц, о кончики которых когда-то разбилось сердце Млады. Ведь Дарёнка расстраивается, думает, что матери нет в живых. А в самом деле, что сейчас со Жданой? Нужно хотя бы для Дарёнки разузнать, чтоб она успокоилась и не горевала… Мысли плыли в голове женщины-кошки, как ускользнувшее от прачки бельё.


К лешему обстановку в Зимграде, решила она. Пока есть силы бороться с хмарью – найти Ждану. Сердечная боль уже давно стала лучиком уходящего солнца на прибрежной волне, ласкающей песок. Всё, что было на этом песке написано, слизнула и изгладила целительная вода – время.

## 10. Корзина яиц, паук в глазу и тайный ход

Солнце остывающим караваем висело в спокойном прозрачном небе: день для поздней осени выдался необыкновенно погожий. Рынок роился говорливой толпой: торговцы зазывали, а народ приценивался, выбирал и покупал, топча ногами чавкающую слякоть, образовавшуюся после нескольких дней дождя. Осеннее ненастье разогнало было людей по домам, и торговля шла вяло, но стоило проглянуть солнцу, как все ожили и выбрались на улицу.


Руку Жданы оттягивала корзина с покупками. Придерживая подол долгополой одежды, женщина ступала по разложенным через непролазную грязь доскам. Со стороны могло показаться, что она, как и все, поглощена рассматриванием товаров, но время от времени её взгляд украдкой пробегал по людям, точно кого-то высматривая в толпе, и тут же опасливо возвращался к прилавкам. А со всех сторон неслось:


– Госпожа хорошая, подходи, выбирай, что приглянется! Вот шапочка из бобра – как раз на тебя! Рукавички меховые, бисером шитые, полушубочки нарядные! Зима грядёт, обновка тёплая надобна!


– А кому подковы, гвозди, петли дверные, крючки рыболовные!


– Капуста свежая, только что с огорода! Руби да в бочки под гнёт складывай – будет чем зимой похрустеть!


– Орехи лесные, самые крупные, отборные!


– Платки узорчатые! Ленты разноцветные, шелка, паволоки иноземные!


Долго Ждана бродила по рынку, испачкала все сапожки, измяла себе бока в толкучке… Служанка отстала, затерявшись где-то в толпе, но это и кстати. Лишние свидетели не нужны. Щёки рдели густым жаром, а сердце тоскливо лизала холодным языком тревога. Где же этот человек с корзиной яиц? Она понятия не имела, как он выглядит, а потому этот неведомый помощник мерещился ей в каждом встречном.


Удивительно, что Милован её вообще выпустил из княжеского дворца. Начальник стражи после встречи с Марушиными псами ходил какой-то смурной, с пустым взглядом, рассеянный и подавленный, точно мысли его были взяты в плен незримой тёмной далью, а в последние несколько дней попахивало от него хмельным. В иное время Ждане и шагу из дома ступить не представлялось возможным в отсутствие мужа – так, чтоб Милован не знал. К ней всегда приставлялась многочисленная охрана, а сегодня Милован откровенно махнул рукой на служебные обязанности и отпустил супругу князя на рынок с одной служанкой и возничим. Сам он сидел в своём кресле, прихлёбывая из расписной чарки что-то весьма крепкое и уставившись перед собой невидящим, осоловелым взглядом, в котором словно застыл отсвет пережитого ужаса. Хоть и не питала Ждана к рыжебородому начальнику охраны особой приязни, но жалость непрошеным гостем заглянула в душу.


– Милован, что это с тобою? – спросила она. – Никак, в чарку заглядываешь?


Тот даже не встал при появлении княгини, единым духом допил своё хмельное зелье, крякнул и зажмурился, ожесточённо и замкнуто глядя в одну точку на полу. Низкий сводчатый потолок, голая кладка стен, решётки на окнах – таково было его рабочее место.


– Ай, не спрашивай, матушка-государыня, – вяло поморщился Милован. – Тяжко мне. Беда нас всех ждёт. И погибель. Так что… езжай, куда собралась. Мне всё едино. Куда тебе там надобно? На рынок? Ну, езжай, прогуляйся, пока можно. Всё равно ж последние дни доживаем.


Красный щегольской кафтан с высоким, затейливо и обильно украшенным воротником подчёркивал бледность его мятого, болезненно-сонного лица с мертвенной голубизной под глазами. В борьбе с похмельем он явно был проигравшим. С чего Милован взял, что всем скоро придёт конец? Может, Марушины псы на него так подействовали? Как бы то ни было, Ждана отчасти обрадовалась: ежели так пойдёт, то он и побега её не заметит.


– Вот так, матушка! – Мощный волосатый кулак начальника стражи вдруг сжался и погрозил кому-то. Глаза Милована прищурились, и он со страстью одержимого забормотал, кривя губы: – Вот так близко, как ты видишь мою руку, я видел эту тьму. И она на меня глядела. Тоска чёрная к сердцу присосалась – не спастись. Никакими хороводами-обрядами, никакими жертвами от неё не откупиться. Потому я и пьян сегодня, уж не серчай.


Ждана знала, о какой напасти шла речь. Угроза ползла из самых древних, непроходимых и жутких лесов, в глубине которых, по преданиям, скрывался Калинов мост. А на том берегу, за гранью привычного, озарённого солнцем мира, обитала Маруша с её приспешниками. Как у Лалады был свой невидимый остров, так и у её тёмной сестры имелось убежище, отгороженное от чужих взглядов. Вот эта-то беда, видимо, и заглянула в душу Милована, заразив её неодолимым унынием. Подобно чёрной злокачественной хвори, оно овладело этим с виду крепким человеком, надломило хребет его силы и обездвижило его волю. А князя Вранокрыла увезли с собой Марушины псы…


Пустая чарка упала на пол и подкатилась к ногам Жданы, а голова Милована свесилась на грудь. Он забылся в колышущемся мареве хмельного угара, а княгине было не до отдыха: настала пора делать первый шаг к возвращению в Белые горы.


И вот, осеннее солнце дарило прощальное тепло, повозка покорно дожидалась возле въезда на рынок, служанка где-то бегала и, по-видимому, суматошно искала свою госпожу, а Ждана с надеждой устремляла взгляд в толпу. Где же он, её избавитель?


Её внимание привлекла какая-то суматоха в продовольственном ряду. Крики, свист, улюлюканье – и из-за широкой спины мужика в коричневом зипуне, как набедокурившая лиса из птичника, выскочил невысокий щупленький паренёк в шапке не по размеру. Обычное дело – рыночный воришка что-то стянул… Ждана не придала бы этому значения, если бы парень не мчался прямо на неё с корзиной яиц в руках.


Поскользнувшись на раздавленном гнилом яблоке, он со всего разбега грохнулся в грязь прямо у ног Жданы, а в довершение беды подлетевшая кверху корзина упала ему на голову. Все яйца, разумеется, побились всмятку. Парнишка, одной рукой стряхивая с себя тягучую желтково-белковую слизь, другой приподнял корзину, как шлем, и на Ждану глянула бесшабашная васильковая синь его глаз. Гладкое лицо оказалось по-девичьи пригожим, с аккуратным носиком и пухлыми губами, которые расплылись в нахальную, но чрезвычайно обаятельную улыбку. В его рту княгиня Воронецкая приметила чуть-чуть увеличенные клыки.


– Молю, прекрасная государыня, заступись! – высоким хрипловатым голосом обратился он к Ждане. – А я уж в долгу не останусь – послужу тебе, чем только смогу!


Ждана пребывала в высшей степени недоумения. Вроде бы всё сходилось, но уж слишком несерьёзным и нелепым оказался обещанный Доброданом-Вуком помощник… Опознавательный знак – уроненная корзина яиц, слова – «чем могу послужить, государыня?» Впрочем, парень выразился не в точности так, но… Кто знает, может, так и надо? И яйца он всё-таки уронил, а если при этом упал сам – ну, может, перестарался для достоверности. В общем, Ждана запуталась. Знак или не знак? Он или не он?


Тем временем из улюлюкающей толпы выбежал торговец не слишком приспособленного для погони телосложения – коренастый и краснолицый, с солидным пузцом, в сбившейся на затылок шапке. Пыхтя и отдуваясь, он вскричал:


– Вот ты где, охальник!… Фуф… Ну, я с тебя сейчас… кхе… шкуру спущу…


– Прошу тебя, государыня, спаси, – с отчаянием в васильковых глазах повторил парень. Сырой яичный белок повис на кончике его носа прозрачной соплёй, а на щеке белел осколок скорлупы.


Что делать?… Ждана сама толком не понимала, но, повинуясь настойчивому, надрывному звуку внутреннего голоса, шагнула вперёд и величавым жестом преградила торговцу путь.


– Оставь его, – сказала она, изо всех сил стараясь выглядеть и говорить властно. – Это мой слуга, я с ним сама разберусь. Сколько стоит то, что он у тебя взял? Я возмещу ущерб.


Называть себя Ждана на всякий случай не стала, но богатая одежда и царственные манеры произвели на толстяка достаточное впечатление. Стащив с головы шапку, он низко поклонился.


– Госпожа… Не изволь гневаться, – раболепно залепетал он, пятясь. – Всего-то корзинку яичек он стянул, чепуха. Ничего не надо… Не беспокойся, госпожа!


Неуклюже кланяясь, он продолжал пятиться, пока сам не оступился и не шлёпнулся широким задом в лужу, подняв тучу брызг. Люди вокруг держались за бока от хохота. Паренёк уже тем временем поднялся и отряхнулся, задиристо поблёскивая по-летнему синими глазами. На нищего он не походил: сапоги на нём красовались почти новые, с кисточками по бокам, тёмно-синяя туго опоясанная свитка с красной подкладкой сидела ловко, и только шапка на беличьем меху была великовата. От души пользуясь безнаказанностью, он дразнился и показывал торговцу длинный нос. Изумлению Жданы не было предела. Как этот малец переправит её в Белые горы? Нет, похоже, это какая-то ошибка…


С грузом задумчивости на сердце она зашагала прочь, однако паренёк её нагнал и взялся за ручку корзины:


– Госпожа, позволь поднести?


От его немигающего, пристального и серьёзного взгляда в груди Жданы защекотал холодок. В глазах паренька не только сияло васильковое лето, но и серебрился ледок зимней боли. Рядом с обаятельным нахальством уживалась волчья дичинка – что-то неистово звериное, похожее на Вука… Спина Жданы окаменела, дыхание Маруши защекотало её виски ледяной неотвратимостью, точно кто-то тёмный и необоримо сильный вдруг встал рядом. А рыночный воришка, жарко стиснув её руку, взволнованно заговорил:


– Клыки мои видела, да? Не человек я уже, это правда. Только ты не бойся меня, госпожа… Ты… Красивее тебя я ещё никого не видел. А глаза твои… Я…


С каждым произнесённым им словом Ждану всё крепче трясла лихорадочная дрожь. Окончательно скомкав свою сбивчивую речь, парень ни с того ни с сего порывисто впился в губы княгини Воронецкой дерзким, удушающе крепким поцелуем, шершавым и каким-то злым, отчаянным, болезненно-грубым. Горьким… От неожиданности она даже не успела воспротивиться и оказалась в поистине медвежьих объятиях, в которых – ни ворохнуться, ни вздохнуть. Смертельный капкан… Такой нечеловеческой силы от стройного и хрупкого с виду мальчишки трудно было ожидать, а солнце бросало сверху остро-насмешливый луч: «А тебе ли этот поцелуй предназначен, государыня?»


Объятия разжались. Утерев губы, покрывшиеся горчичным жаром возмущения, Ждана отшатнулась и едва не оступилась. Земля с кружением плыла из-под ног, сердце уже не трепыхалось – лежало задушенной горлицей. Паренёк бухнулся на колени прямо в грязь, покаянно обнажив голову. Ветер ворошил небольшую растрёпанную шапочку золотых волос на макушке, а виски и затылок были выскоблены под бритву.


– Прости, госпожа… Помутилось… Всё – от глаз твоих. Вели за это хоть плёткой сечь – стерплю, только не гони прочь. Рабом твоим готов быть. Чем угодно послужу. Всё, что прикажешь, сделаю. Силу мою ты испытала – охранять тебя могу. Любого в клочья порву.


– Дикий волк никогда не станет покладистым псом, – пробормотала Ждана.


Верхняя губа парня дёрнулась, приоткрыв клыки, но в глазах стояла горечь и осенняя печаль.


– Не веришь мне? – хрипло прорычал он. – Да, зверь я… Только раненый. Сердце у меня из груди вырвано подчистую. Никому другому служить не стал бы, а тебе – хочу. Ежели и ты отвергнешь, только и останется мне погибнуть… Быть убитым в какой-нибудь драке. Иного не желаю.


– Встань, дружок.


Ждана взяла парня под локоть, пытаясь заставить подняться на ноги. Видно, неспроста ей пригнало судьбой-ветром этот осенний листок, неприкаянный и потрёпанный жизнью. Пальцы сами легли на бархатистый затылок воришки, нащупали выпуклость шрама за ухом.


– Лучше не ласкай, госпожа, – непокорно мотнул парень головой, с тенью боли в глазах. – А то или укушу… или опять не сдержусь, обниму тебя. Уж не знаю, что хуже.


– Как тебя звать? – спросила Ждана, проникаясь состраданием и всё-таки стараясь приласкать это, как ей казалось, обделённое нежностью существо.


– Зайцем, – ответил воришка. – Имя это, правда, устарело: не заяц я теперь, а волк… Да так уж повелось.


– Кто же вырвал у тебя сердце, Заяц? – Попытки погладить этого волчонка пришлось оставить: он не давался.


В глазах Зайца блеснули колючие, неуютные искорки.


– Лучше скажи, чем я могу быть тебе полезен, госпожа.


– Мне нужно попасть в Белые горы, – вздохнула Ждана. – Только отвезти меня туда некому. Нет верного человека.


Взгляд Зайца стал напряжённым, ноздри вздрогнули, точно учуяв что-то.


– В Белые горы? – глухо переспросил он. – Считай, что у тебя есть возница. Лошадьми править я умею. Готов в путь хоть сейчас, было бы на чём ехать.


– Найдётся, – ласково проведя ладонями по плечам воришки, сказала Ждана. – Но поеду я не одна – с тремя малыми сыновьями. Да и не так-то просто будет мне из дома вырваться… Подумать надо, как всё устроить. А пока – ступай за мной.


Она направилась к выходу с рынка, близ которого её ждала повозка. Заяц нёс корзину и держался, как верный слуга и обходительный спутник, время от времени подавая Ждане руку, когда требовалось перескочить через особенно глубокую грязь. А когда на их пути встала лужа – да так, что и не обойти, новоиспечённый охранник повесил корзину себе на локоть, потом подхватил Ждану и с лёгкостью перенёс на сухое место.


Повозка стояла всё там же, вот только возницы на козлах не оказалось, равно как и служанки. Быть может, девушка прибежала к нему и сказала, что госпожа потерялась, и они вместе отправились на поиски? Княгиня Воронецкая собралась их подождать, но Заяц решил иначе:


– Госпожа, если тебе, как ты говоришь, трудно вырваться из дома, другой возможности может и не представиться. Бежать надо сейчас. Есть у меня одно местечко, чтобы временно укрыться… А детишек твоих я потом выкраду.


– Да как же ты их выкрадешь, дружочек, если они под охраной в княжеском дворце живут? – обеспокоилась Ждана, нервно озираясь по сторонам. – Тебя схватят!


Глаза Зайца округлились.


– Так ты… Прости, княгиня, не признал тебя.


– Стой-стой, – нахмурилась Ждана. – Что же это выходит… То есть, когда ты подбежал ко мне, ты не знал, кто я такая? А почему государыней назвал? Разве Добро… хм… Разве ты не от Вука?


– Не возьму в толк, о ком ты говоришь, госпожа, – удивился Заяц. – Впервые это имя слышу. А государыней, вестимо, из уважения назвал.


– Тогда откуда ты узнал про яйца? – вскричала Ждана.


Паренёк пожал плечами.


– Ни про что я не узнавал, матушка-государыня. Яйца я просто своровал… Яичницы захотелось.


Сколько Ждана ни вглядывалась в лицо Зайца, всё же не могла уловить на нём признаков притворства. Туповато-честное, встревоженно-угрюмое выражение выглядело вполне искренним. Значит, имело место просто нелепое совпадение? Ну и дела! Получается, настоящий посланец от Вука бродил сейчас где-то на рынке с корзиной яиц, а Ждана стояла около пустой повозки – одна, свободная, без вездесущей охраны… Служанка с княжеским возницей могли вернуться в любой миг.


– Решайся, госпожа, – сказал Заяц, колюче блестя глазами сквозь прищур. – Пусть я и не тот, кого ты ждала, но другого такого удобного случая может и не подвернуться.


Наверно, этот юный проходимец заронил в душу Ждане свою приключенческую, сумасбродную, озорную искорку, очаровал её васильковой дерзостью взгляда… Да и понимала она: Заяц прав. Если она сейчас вернётся домой, кто знает, получится ли так удачно вырваться из-под надзора Милована во второй раз. Что, если он протрезвеет и одумается? Всё, что было у княгини Воронецкой с собою – только корзина с покупками, которые она делала не столько для виду, сколько в какой-то мере предвидя нечто подобное. Хлеб, пироги, бублики, яблоки, орехи, мёд, копчёное мясо… «На первые пару дней хватит, а потом по дороге что-нибудь раздобудем», – решила она. А вслух сказала:


– Поехали.


Заяц распахнул перед ней дверцу, потом вскочил на передок крытой повозки. Послышался нещадный, хлёсткий щелчок кнута и протяжный крик «н-но-о!», от которого задремавшая четвёрка гнедых сразу проснулась и дёрнулась с места. Застучали копыта и колёса, Ждану мягко качнуло… Они ехали. Почему-то в это не верилось, и сердце леденело в страхе перед погоней. Отодвинув занавеску на дверном окошке, княгиня Воронецкая увидела возницу со служанкой: им, конечно, было уже не угнаться за припустившей во весь опор повозкой. У Жданы вырвался вздох сожаления: если они вернутся домой без госпожи, их просто казнят без суда и следствия. Всё, что оставалось этим двоим бедолагам – это самим пуститься в бега.


Они уже покидали пределы города, а Ждане всё не верилось. Не могло такого быть, чтобы не появились стражники. Всю дорогу она ждала, что её догонят, схватят и оттащат обратно в ненавистную золотую клетку, к мужу. Пусть он и осыпал её дорогими подарками, и одевал в собольи шубы, словно пытаясь загладить вину, но сердце гордо роптало, подсказывая: не прощай. И она не простила.


Повозка остановилась, и Ждана встревоженно замерла. В каждой загвоздке и задержке ей мерещился провал, захват и возвращение к князю… Когда в дверцу заглянула безмятежная синеглазая мордашка Зайца, тень угрозы схлынула с души, и Ждана выдохнула с облегчением.


– Прошу пожаловать в мои хоромы, матушка-государыня, – весело объявил воришка.


«Хоромами» оказалась пещера в лесу. Опираясь на руку Зайца, Ждана вышла из повозки и невольно поёжилась, оглянувшись вокруг. Сырая тишина здесь дышала, как живая тварь, обступая со всех сторон и выглядывая из-за толстых старых стволов с зелёной бородой мха. Лес молчал, как заброшенный склеп, не шелохнулась ни одна ветка, только в черноте дупла желтели искорки чьих-то глаз.


Вход в пещеру был широким и приплюснутым сверху. Под ногами Жданы расстелился вечнозелёный ковёр из мелких глянцевитых брусничных листьев, на котором кровавыми бусинами алели ягоды.


– Не робей, государыня, – с хрипловатым теплом в голосе подбодрил Ждану Заяц. – Входи… Да смотри, осторожно – тут спуск.


Пещера оказалась не очень глубокой, и через обширное входное отверстие в неё проникало достаточно дневного света. Причудливые фигуры из каменных сосулек покрывал малахитово-зелёный налёт, он же присутствовал на полу и потолке. Несмотря на небольшую глубину и открытость пещеры, внешний воздух, казалось, совсем не попадал сюда: душное, затхлое и пронизанное сыростью пространство сразу сдавило Ждане грудь. И здесь было определённо теплее, чем снаружи.


– Ага, – словно прочтя её мысли, сказал Заяц. – Тут горячий источник неподалёку. Вот эту стенку потрогай, госпожа.


Ждана приложила ладонь к камню и тут же отдёрнула, едва не обжегшись.


– Хорошо – и печки не нужно, – хвалил своё жилище воришка. – Тут всё есть для твоего удобства: вон ложе, вон лампа масляная. Масло тут, в кувшине, а огниво рядом в камнях припрятано.


Возле тёплой стены располагалась лежанка – высокая куча мха и опавших листьев, накрытая сверху домотканой половицей в разноцветную полоску. Подушка – мешочек, набитый травой, да одеяло из заячьих шкурок – вот и вся постель. На столоподобной каменной глыбе стояла упомянутая лампа – глиняная круглая плошка, в выемке в стене притулился кувшин с маслом. Посередине пещеры горкой лежали чисто обглоданные куриные косточки.


– Мой вчерашний обед, хех, – усмехнулся Заяц, отгребая кости в сторону. – Вот здесь, стало быть, и жди меня, госпожа моя. Про это место никто не знает. Ну, а я – за твоими детишками. Как приведу – так в Белые горы и двинемся.


– Как же ты их приведёшь? – беспокоилась Ждана. – Их ведь стерегут. Во дворце княжеском куча стражи… Это тебе не корзину яиц украсть! Да и в лицо ты их не видел никогда…


– Ты эту заботу в голову не бери, государыня, и об этом не печалься, – усмехнулся Заяц. – Воровским ремеслом я с детства кормлюсь. Ты жди знай, а я уж как-нибудь управлюсь. Кстати, дай-ка мне что-нибудь твоё… вещицу какую-то, которую дети твои знают.


Ждана задумалась. Даже если Заяц каким-то образом ухитрится пробраться в княжеский дворец, так ведь сыновья – не яйца, в корзине не унесёшь. Пойдут ли мальчики с ним? Старший из них, Радятко – ещё тот упрямец. А если он не поверит, что Заяц действительно пришёл от неё? Слоёным тестом туго окутывали воображение возможные трудности, с которыми предстояло столкнуться Зайцу – одна за одной, приводя Ждану в ужас. Если парнишка ловко крал продукты на рынке, это ещё не значило, что он был так же искусен в похищении людей. Со вздохом сняв с руки золотое запястье с вишнёвыми яхонтами [35], она протянула его Зайцу. Хм, отдавать вору драгоценность?… Впрочем, сейчас этот вор был единственным, на кого Ждана могла положиться.


Подкинув на ладони украшение, Заяц прищёлкнул языком.


– Эх, хороши камушки… Кабы не дело важное, не видать бы тебе своей безделушки, госпожа.


В душу Жданы ядовитым пауком вдруг заползло подозрение: а что, если парень обманет? Завёз её в лесную глушь, дорогое запястье взял – да и был таков. Ведь могло так случиться? Как вору верить?


– Ты, княгиня, про меня дурного не воображай, – опять будто проникнув в думы Жданы, усмехнулся Заяц. – Коли бы мне нужны были твои побрякушки, коих на тебе ещё много осталось – давно снял бы их с тебя все до одной. Я ж взял только запястье, чтоб сынки твои мне поверили.


– А если всё равно не поверят? – не унималась тревога Жданы. – Нет ли какого кусочка коры древесной да ножа? Я бы записку сыновьям написала.


– Это можно, – согласился Заяц. – Не помешает.


Нож-засапожник у него был при себе. Им он отковырнул кусок берёсты, на котором Ждана и нацарапала короткое послание. После этого она описала Зайцу распорядок дня своих детей: когда они учатся, когда играют, когда ездят верхом. Поведала и то, как лучше подобраться к княжескому дворцу.


– Смотри, не попадись, – добавила она, вручая ему берёсту, свернутую трубкой. – Если схватят и найдут при тебе всё это – и я здесь пропаду, и тебе головы не сносить.


– Не печалься, государыня, – подмигнул воришка. – Всё будет в лучшем виде.


Снова стук копыт – и Ждана осталась в лесной пещере одна, без повозки, без оружия для защиты, лишь с честным словом синеглазого мастера волочильных дел.


***


Яблони в княжеском саду роняли жёлтые лодочки листьев на жухлую траву, но Радятко с Малом было всё нипочём: в любую погоду они играли на воздухе, устраивая поединки на деревянных мечах. Их младший брат, княжич Ярослав, всегда бегал за ними, как щенок на верёвочке, но сегодня малыш остался дома с няньками: холодно, ветрено, сыро… Матушка отправилась на рынок с утра. Вот уж обед миновал, а она всё не возвращалась. Ни служанка, ни возница тоже не появлялись.


Князь Вранокрыл внезапно уехал, и никто не знал, когда он будет дома. Начальник стражи Милован уже который день не протрезвлялся и нёс всякую чушь – будто всем скоро настанет конец.


Юная кровь кипела, не давая братьям озябнуть. В пылу схватки они даже скинули кафтаны, и стук их учебных мечей слышался на весь сад. С раннего утра до обеда они занимались науками: читали, писали, считали; после обеда им разрешено было резвиться и гулять, а по вечерам, перед ужином, наставало время их любимого занятия – верховой езды. У князя и в загородной усадьбе, и при зимградском дворце имелось по великолепной конюшне, и будь воля ребят – они бы целыми днями оттуда не вылезали. Лошадей любили оба.


Вдруг через высокий бревенчатый частокол, окружавший сад, перескочила тонкая фигура паренька в синей свитке. Оба брата застыли: даже не всякий зверь мог так легко и спокойно перемахнуть ограду высотой в две сажени [36]. Никаких лазательных приспособлений при себе у чужака не было видно.


Эта нечеловеческая прыгучесть позволила стройному пареньку птицей перелететь через частокол и пружинисто приземлиться на чуть согнутые ноги в сапогах с кисточками. Полы свитки и штаны на коленях незваного гостя были выпачканы в грязи, а из-под низко надвинутой шапки блестели дерзкие синие глаза, острые, как иголки. От него катилась волна шепчущего ужаса – тёмной лесной жути, как будто голоса всей нежити разом забормотали что-то невнятное, стараясь зачаровать мальчиков. Обладая на первый взгляд вполне людским обликом, молодой незнакомец приблизился к братьям мягкой, крадущейся звериной поступью.


– Ш-ш, – прошептал он, приложив палец к губам. – Не бойтесь, ребятки. Я не враг вам, я пришёл от вашей матушки. Сюда она больше не вернётся. Уезжает она далеко – в Белые горы, потому что нет у неё больше сил жить с князем, но вас она хочет взять с собою, а потому прислала меня. Вот… Прочтите записку от неё. А украшение – знак того, что это действительно она послала меня. Вы ведь признаёте его?


На узкой ладони незнакомца блестело матушкино запястье с красновато-сиреневыми камнями, а также лежала свёрнутая трубочкой берёста… Радятко, как кнутом огретый, отшатнулся: в его голове ледяной молнией блеснула страшная догадка. Наверняка матушка лежит где-то убитая, а этот вор просто снял с неё запястье… Или, быть может, он и есть убийца? Вот только зачем он плёл небылицы про Белые горы? Матушка много рассказывала братьям о них, но откуда чужаку было об этом известно? Васильковая синева его глаз казалась жуткой…


Радятко волчонком кинулся на незнакомца с криком:


– Ты… душегуб! Ты матушку загубил! Не верю тебе!


Паренёк молниеносно увернулся от деревянного меча, в мгновение ока очутившись у братьев за спинами.


– Не виноват я ни в чём, и матушка ваша целёхонька, вас дожидается, – прозвучал его хрипловатый голос над ухом у Мала. – Голубчик, ты вроде поспокойнее будешь… Прочти записку и угомони своего дикого братца.


В руку Мала легла берёста. Мальчик развернул её… Чем-то острым там были выцарапаны слова: «Радятушко, Мал, Яр, верьте этому человеку. Я жива, здорова. Ваша матушка».


Радятко тем временем, всё ещё не веря незнакомцу, закричал:


– Стража! Стража! Держи вора!


Но стража сегодня, похоже, решила устроить себе день отдыха. Милован запил, некому стало их гонять, и на крик Радятко прибежал только дядька Полоз – худой, сутулый и чернявый, с плёткой в руке.


– Ах ты, стервец! – вскричал он, замахиваясь на паренька.


Но не тут-то было. Плётка обвилась вокруг руки юноши и оказалась крепко зажатой в его небольшом сухощавом кулаке. Один рывок – и дядька Полоз остался с пустыми руками, а парень, клыкасто посмеиваясь, похлопывал себя отобранной плетью по сапогу. Дядька вдруг ни с того ни с сего встал столбом, взгляд его остекленел, а вытянувшееся лицо поглупело. Паренёк же, вложив в ладонь Мала золотое запястье, сказал:


– Не подводите вашу матушку, ребята. Сегодня на вечерней верховой езде будьте все втроём – и младшего с собой возьмите покататься. Как будете ездить в загоне – сигайте через ограду, она невысокая. И мчите что есть духу в сторону леса – там увидите повозку со мною на козлах. Жду вас.


Не успели братья моргнуть – а гостя уже след простыл.


Дядька пришёл в себя не сразу. Он долго хмурился, тёр глаза, мотал головой, точно пытался вытрясти оттуда завалившуюся в дальний угол мысль… Потом огляделся, будто не понимая, как и зачем здесь оказался, пожал плечами, хмыкнул и ушёл.


Бросив меч, Радятко прислонился спиной к стволу яблони и задумался. Брат протянул ему на ладони берёсту – на такой ребята когда-то учились писать ввиду дороговизны бумаги. Читая нацарапанные на коре белоствольного дерева письмена, Радятко молча до крови обкусывал кожицу на губах, а к его щекам приливал сухой тревожный жар. Ветер беспокойной птицей бился в верхушках сильно поредевших крон, вздыхал и метался, трогал горящее лицо мальчика и пытался поцеловать между недоверчиво сдвинутых тёмных бровей.


– Коли б матушка была мертва, откуда б он узнал, как нас звать? – рассудительно заметил Мал, тыкая пальцем в письмо. – Гляди! Мы тут по имени названы.


– А может, он у неё выпытал, – упрямился Радятко. – Обманом или силой… Не верю я ему!


– Я всё ж таки думаю, что это матушка его послала, – сказал младший брат.


– А я так не думаю, – буркнул Радятко.


Деревья горестно шуршали: «Ну что же ты!» Ветер, отчаявшись достучаться до его сердца, устало заполз в траву и стих. Небо молчало, не давая подсказки, а больше и спросить-то было не у кого. Некому довериться. Дядька Полоз только следил, чтоб они прилежно занимались да вовремя обедали, а всем остальным не было дела до братьев. Не прижились они здесь, равно как и матушка, томившаяся за князем, как вольная певчая птица в клетке. В её рассказы о Белых горах вплетались пряди светлой тоски по этому чудесному краю; впрочем, Радятко всегда слушал их с долей недоверия – а могут ли женщины быть воинами? Это не укладывалось у него в голове, и образ дочерей Лалады вызывал у него постоянное глухое раздражение. Более всего смущало его то обстоятельство, что эти создания обходились без мужчин. О том, как у них рождаются дети, мать в своих рассказах, более всего похожих на выдумки, не распространялась, а Радятко очень занимал этот вопрос. Или она чего-то не договаривала, или эти существа и не женщины вовсе.


Белые горы были шкатулкой со сказками, крышку которой мать приоткрывала только им и их без вести пропавшей сестре Дарёне. Больше никто не имел права перебирать волшебные самоцветы, спрятанные в ней – так полагал Радятко. И вот, нашёлся ещё некто, соприкоснувшийся с этой тайной… Но для этого он должен был знать мать лично. Значит, парень в синей свитке видел её и говорил с ней.


– Ну, что? – волновался тем временем Мал, бродя из стороны в сторону и волоча свой деревянный меч острием по траве. – Сделаем, как он сказал? Братушка, сбежим! Надо бежать, говорю тебе! Незачем ему нас обманывать… Матушка там ждёт нас, я чувствую! Вот только не знаю, разрешат ли нам взять Яра покататься.


– А я вот не знаю, действительно ли матушка нас там ждёт, а не кто-то иной, – угрюмо процедил Радятко, скрещивая руки на груди. – А если это западня?


– Не западня, я сердцем чую! – умоляюще сдвинув брови домиком, промолвил Мал.


– Надо не только сердце слушать, – ответил Радятко. – Но и головой думать.


Мягкий и покладистый Мал редко выходил из себя, но тут его ноздри гневно раздулись, а в глазах блеснули слёзы.


– Из-за твоей… головы, – воскликнул он, – мы матушку подведём… И разлучимся с ней! Она нас ждёт, а ты… медлишь! Раздумываешь! В общем, что говорить… Ты – как знаешь, а я сегодня заставлю своего коня сигануть через прясло и поскачу в лес. Яра я тоже уж как-нибудь исхитрюсь и возьму покататься. Всё! Я решил. А ты давай, думай! Пойдёшь со мной – так пойдёшь, а нет – так и оставайся.


Сердито и расстроенно швырнув меч в траву, он зашагал прочь.


– Дурень, – пробурчал ему вслед старший брат.


Жёлтый лист, кружась в тревожном полёте, опустился у его ног. «К весточке», – подумалось мальчику.


Два брата разделились: один хотел сбежать, второй колебался. Но младшему не повезло. Сама природа как будто воспротивилась воплощению его замысла: к вечеру разразилась холодная осенняя гроза, и езду верхом воспитатель решил отменить.


– Да ну, вон какая непогода, – сказал дядька Полоз, щурясь в окно и вскидывая густые чёрные брови при вспышках молний. – Какая езда? Ветрище, дождище… Молоньи так и стреляют, того и гляди в макушку ударят. И собаку в такое ненастье из дома не выгонишь, а я, чай, не собака. Мокнуть не желаю. Застужусь – потом все кости ломить будет. Два дня на печи проваляюсь, не меньше – со спиной-то. Нет уж, пострелята, сидите сегодня дома.


Мал пытался возражать:


– Мужчина непогоды бояться не должен, иначе какой он воин? Дядюшка, ну пусти нас на конюшню!


– Цыц, – зыркнул Полоз угрюмым тёмно-карим глазом. – Мужчина нашёлся… Молоко на губах не обсохло, а туда же – старшим прекословить!… Да и кони грозы испугаться могут. Понесут – свалитесь, расшибётесь, а мне отвечать.


Буря нещадно трепала деревья, сорванные с ветвей листья кружились в воздухе, как стаи переполошённых птиц; дождь лился на землю, и без того уже раскисшую от влаги, а извилистые молнии пронизывали небо яркими мгновенными трещинами. Мал в отчаянии грыз ноготь, стоя у окна, а Радятко, скрестив руки на груди, прислонился рядом к простенку.


– Не судьба, видимо, – усмехнулся он сквозь прищур.


– Я всё равно пойду на конюшню и вырвусь, – проговорил Мал. Впрочем, твёрдости в его голосе было не слишком много, будто он сам не верил в то, что произнёс.


– А Яр? – напомнил Радятко. – Как ты его оставишь? Мамки его и в погожий день верхом кататься не отпустили бы, не говоря уж про ненастный: маленький он ещё. Да и наследник он, а потому его берегут, как зеницу ока…


Мал подавленно насупился, не зная, что возразить.


– Злыдень ты, братушка, – только и бросил он, глянув на брата исподлобья. – Матушку не любишь… Не злорадствовал бы хоть.


– А ты клыки этого парня, который через частокол перескочил, видал? – вспылил Радятко. – Да и заборчик двухсаженный обычному человеку этак не перемахнуть.


– Ты это о чём? – нахмурился Мал.


– А о том! Нелюдь он, – высказал старший брат свою догадку. – И матушку, наверно, уже убил… А теперь и до нас добраться хочет!


Глаза Мала потрясённо округлились, а потом наполнились слезами.


– Нет… Нет, – пролепетал он трясущимися губами. Вынул из-за пазухи берёсту. – Матушка жива! Вот, это она писала!


– Почём нам знать, она или не она! – воскликнул Радятко, чувствуя, как и к его горлу тоже подбираются предательские слёзы. – Не хнычь, ты не девка! Надо думать, что делать теперь.


– А что… делать-то? – всхлипнул Мал. – А?


– Надо найти его и убить, – ожесточённо кусая губы и изо всех сил стараясь не расплакаться, ответил Радятко. – Я раздобуду меч, и ночью мы выберемся из дворца по тайному ходу. Дверь, которая ведёт в него – в княжеской опочивальне, а ключ от неё – у Милована. Он уж который день пьянствует – небось, немудрено будет ключи у него стащить. Да и меч у него же взять можно, он даже не почует. Стража – только снаружи да у выхода, а тайный лаз никто не стережёт, потому что о нём знает только сам князь, ключник, Милован и матушка. Она-то мне про него и рассказывала.


– А как мы его найдём, нелюдя этого? – дрожащим шёпотом спросил Мал.


– Там поглядим, – ответил Радятко. – Сперва выбраться надо.


– А я всё-таки верю, что матушка жива, – вздохнул младший брат.


– Я бы тоже хотел верить, – тихо сознался Радятко. – Но что-то мне подсказывает…


Не договорив, он сел на лавку у стены, облокотился на колени и вцепился себе в волосы. Громовой раскат потряс небо и землю, и мальчики невольно вздрогнули.


Подали ужин, а матушка всё так и не возвращалась. Братьям кусок не лез в горло; Мал с тоской косился в окно, за которым бесновалось серое ненастье, а Радятко обдумывал предстоящий побег. Из братьев он был наиболее решительным и деятельным, никогда не плакал и считал себя взрослым воином. Шутка ли сказать – двенадцать лет! На селе в этом возрасте уже вовсю работали наравне со старшими, без послаблений, а дети дружинников постигали ратное дело. Дядьке Полозу Радятко подчинялся неохотно и бывал частенько наказан за ослушание и дерзость.


После ужина он отправился на разведку. У двери в княжескую спальню караул не стоял, но она была заперта. Ключом владели трое – ключник Вторак, за худобу прозванный Кощеем, постельничий и начальник стражи. Последний, выгнав всех из своей каморки, основательно набрался. Подкравшись к караульным помещениям, Радятко слышал, как Милована пытался усовестить ключник.


– Милованушко, полно уж тебе зелье-то хлестать, – гнусаво бубнил он. – Негоже…


– Ты мне не указ, – грубо ответил развязно-хмельной голос начальника стражи.


– Пока владыки нет, я тут за старшого оставлен, – возразил Кощей.


– Ты хозяйством заведуешь да челядью, а я не твой холоп, я только князю подчиняюсь… Ступай прочь, Кощей, не замай! Не в твоём праве мной повелевать… А стража сама свою службу знает.


Ключник сокрушённо поцокал языком.


– Ты уж не гневайся, друг сердешный, только я всё государю доложу, как вернётся он. Негоже так.


– Да как хочешь, – хмыкнул Милован равнодушно и устало. – Мне всё едино. Вернётся ли князь-то? Вот в чём закавыка…


– С чего это он не должен возвернуться?


– А ты видал, кто его увёз?


– Государь сказал, что отлучка его недолгой будет.


– Эх… Ступай, Кощей. Не до тебя мне…


Радятко притаился в углу, позволив длинной и тощей фигуре ключника пройти. Ещё некоторое время он выжидал; прошедший мимо стражник не обратил на него никакого внимания. Раскаты грома слышались здесь отдалённо и глухо, гораздо громче стучало сердце мальчика.


Приотворив дверь, Радятко осторожно заглянул. Тусклый свет единственной лампы на миг заслонила чёрная тень, заставив мальчика вздрогнуть: это Милован, пьяно шатаясь, прошаркал ногами в угол и принялся с кряхтением раздвигать полы кафтана. Зажурчала струйка: начальник стражи справлял малую нужду в кувшин – поганил добрую посудину, в которой, вероятно, до этого содержался напиток, доведший его до нынешнего состояния. На столе стоял позолоченный жбан с крышкой и чарка. Под звук собственной струи Милован издавал протяжное скрипучее мычание.


Закончив, он поплёлся к столу. Сел, долго щурился на лампу в тяжёлом оцепенении, потом шевельнулся, наполнил чарку и выпил. Нечаянный скрип двери вонзился в грудь Радятко ледяной стрелой, и мальчик отпрянул, но бежать было поздно: Милован его заметил.


– Эй… Ты какого лешего тут шатаешься? Тебе положено спать! – хрипло проворчал он. И сплюнул: – Пёсье отродье…


Радятко не испытывал страха перед этим пьяным рыжебородым человеком в красном кафтане с блестящим воротником и золотыми галунами. Он презирал его, а язвительные слова вонзились в сердце раскалённым шипом. Гордость выпустила когти, заставив мальчика сжать кулаки, войти и ответить на злое незаслуженное оскорбление.


– Почто ты меня ругаешь, дядя Милован? Я тебе не отродье! – обиженно проговорил Радятко.


– Отродье и есть, – хмыкнул начальник стражи, вперив в мальчика мутный, окосевший взгляд сквозь щёточку светлых поросячьих ресниц. – Ещё и дерзкое на язык… Ты знаешь, что батяня твой – оборотень, Марушин пёс? М-м?


Душу Радятко накрыла горькая волна… Он не очень чётко помнил отца – только его сильные широкие плечи, большие тёплые руки и синие глаза. Смутным, болезненным сполохом встревожила гладь его памяти та ночь, когда отец пришёл с княжеской охоты раненым, два или три дня прятался в погребе, а потом… Матушка сказала, что он ушёл и вряд ли когда-либо вернётся. Почему – молчала, но Радятко видел раскуроченную, снесённую с петель дверь и огромный звериный след во дворе. Жуткая и печальная, звенящая тишина окружала дорогой его сердцу отцовский образ – глубокая, почти кладбищенская.


А Милован, выпив ещё и крякнув, добавил:


– Это он и приходил сюда… Что, не признал батюшку-то родного? Ага, едва ли его теперь узнаешь в этаком обличье… Но это он. Его оборотень на той охоте цапнул, вот он и стал таким. А ты – оборотнячье отродье. Топай отсюда!


Перед глазами Радятко встала фигура в чёрном… Холодные волчьи глаза на смуглом безбородом лице. Они с Малом сражались деревянными мечами против настоящего, а незнакомец клыкасто посмеивался и, отбиваясь, щадил и берёг их, стараясь не ранить. Как когда-то в детстве…


Самые первые мечи братьям выстругал отец, он же учил их ударам. Потом его не стало, и они сами делали себе деревянное оружие.


А потом ворвался этот чёрный человек с волчьими глазами и рыкнул матери: «Я не враг тебе! Помни: человек с корзиной».


Шатаясь, Радятко покинул каморку Милована, охваченный леденящей слабостью. Светильники на стенах дразнили его, насмешливо взирая со стороны, безумный голос ненастья звал броситься в объятия ветра и дождя, проёмы окон казались удушающими ошейниками, не позволявшими полноценно вздохнуть. Дверь, комната, испуганное лицо младшего брата. Подушка…


Нет, уже не подушка – мох. Холодный, сырой, упругий. Радятко удивлённо поднялся на ноги, осматриваясь. Приглушённый серебристый свет падал густыми пучками между неподвижными еловыми лапами, мягко пронзая прозрачно-сиреневый туман. Деревья молчали тёмными былинными великанами, обступая мальчика со всех сторон, а над их вершинами в недосягаемой вышине сияло желтоватое, как кусок сливочного масла, похожее на луну светило… Впрочем, для луны оно было слишком крупным и ярким, но и до солнца тоже не дотягивало. Безусловно, в лесу царила ночь. А под ногами… Радятко заворожённо застыл, разглядывая несметное множество мерцающих голубоватых огоньков. Казалось, это звёздные богатства осыпались с неба и плавали между травинками, иногда оседая на ней сияющей росой, а иногда взлетая и продолжая путь. Изловчившись, Радятко ухватил одну зависшую в воздухе звёздочку и ощутил щекотание крылышек. Разжав руку, он выпустил светящееся чудо.


– Радосвет, – вдруг окликнул его прохладный, таинственно-лунный голос.


Мальчик огляделся, но никого не увидел, как будто это сам лес позвал его. В груди разлилась тягучая печаль, под ложечкой заныло, а голос невидимым предвестником волнующей встречи прозвучал вновь:


– Радосвет, сынок… Радятко!


Лёгкое холодное дуновение коснулось щеки, и Радятко, резко обернувшись, увидел знакомую фигуру человека в чёрном: тот стоял в лучах ночного светила, похожий на восставшего из могилы покойника, смуглый со странным мертвенно-сиреневым оттенком – наверно, из-за этого колдовского тумана. Раздвинув еловые лапы руками в чёрных перчатках с длинными раструбами, он шагнул к Радятко, не сводя с него пристального взгляда удивительных глаз. В прошлый раз они были по-волчьи жёлтыми, но сейчас, в загадочном освещении ночного леса, приобрели красивый вид гладко обточенных опалов, мягко переливающихся всеми цветами радуги.


– Ты ведь узнаёшь меня, сынок? Я вижу… Чувствуешь, узнаёшь.


Да, этот голос наполнял когда-то солнечные дни детства, на этих плечах, покрытых теперь тканью чёрного плаща, Радятко со смехом катался. Но не было больше слегка курчавой русой бородки, в которой иногда застревали крошки, когда отец ел, а руки скрывались под замшей перчаток с бисерными блёстками. Ни одного слова отец не сказал в тот роковой день на прощание: не до прощания было, из глубоких ран сочилась кровь. Был суров с матушкой, по-звериному рычал от боли, только сказал: «Убери детей». Понятно: чтобы не видели.


Объятия человека в чёрном оказались совсем не страшными. Он был тёплый и живой, только бритая щека непривычно прохладно и чуть шершаво прижималась к щеке Радятко. Обтянутая замшей рука ворошила волосы мальчика.


– Радосвет, кровинка… Не страшись, это я, батюшка твой. Живой я, хоть и не совсем тот, что прежде.


Раскидистые ели почтительно расступались перед ними, а лес плыл в волшебном тумане: это Радятко, забыв на какое-то время о своей «взрослости», позволил нести себя на руках. Медленно шагая, жутковато изменившийся, но всё-таки оставшийся родным отец ласково и печально отвечал на робкие вопросы сына прежде, чем тот их произносил, будто читая его мысли.


– Почему я не давал о себе знать? Князь ведь приказал меня убить сразу же, пока я не успел переродиться. Я стал ему не нужен. Да и вы не приняли бы меня таким… чудовищем. Люди и оборотни не могут жить вместе. Потому я покинул вас и присоединился к таким же, как я. Да, не человек я теперь – Марушин пёс… Я не хотел становиться им, но так уж вышло… Да, ведомо мне, что твоя мать стала женой князя и родила ему наследника. Вернее, сперва родила, а потом он взял её замуж. Ну ничего, он ответит за всё. У Маруши к нему большой счёт, и ему придётся расплатиться, хочет он того или нет… Но ты чем-то встревожен, родной. Скажи мне, что случилось? Что тебя снедает?


Если это был сон, то на удивление похожий на действительность. Ощущение ночного лунного волшебства и загадки окутывало Радятко, когда он смотрел в опаловые глаза смуглого незнакомца, в которого превратился отец. Рука мальчика, обнимавшая его за шею, ощущала твёрдость и тёплую силу плеч, а новое лицо отца было молодым, красивым и всеведущим. Уж он-то должен был знать, что делать!


– Матушку украл какой-то нелюдь, – поведал Радятко свою беду, удивляясь тому, как ясно получается выражать мысли под этим успокаивающим радужно-опаловым взглядом. – С клыками… Сиганул через двухсаженный частокол… Похоже, тоже Марушин пёс. Он принёс записку на берёсте, якобы от матушки, а ещё – её запястье. Сказал, что она собралась в Белые горы и хочет взять нас с собой. Вот и не знаю я, можно ли ему верить…


– Можно, дитя моё, – твёрдо кивнул отец. – Это мой посланник, который проводит вас с матерью в Белые горы.


– Так это правда? – встрепенулся Радятко. На душе у него вмиг посветлело, точно её наполнили эти крылатые звёздочки, задумчиво парившие над травой.


– Да, сынок. Она действительно покидает княжество. Так нужно… А если ты отправишься с ней, ты сможешь мне помочь.


Усадив Радятко на толстый ствол поваленного дерева, отец сел рядом – в тень большой и мохнатой еловой лапы.


– Ты хочешь, чтобы я снова стал человеком и мы были вместе? Я очень хочу. А ты, Радосвет?


Васильково-солнечное детство снова проронило луч своего света в сердце Радятко. Что могло быть надёжнее отцовского плеча? Было ли что-нибудь вкуснее хлеба, разломленного его руками? Не существовало ничего более крепкого, чем родной дом… И иного ответа, чем «да», Радятко не смог дать. У глаз отца заиграли ласковые улыбчивые морщинки, а в радужной глубине взгляда расширились чёрные уютные точки. Радятко очень хотелось ощутить знакомое тепло его рук, но тот почему-то не снимал перчаток, когда сжал пальцы сына.


– Родной мой… Может быть, то, что я скажу сейчас, напугает тебя… Но чтобы вновь стать человеком, я должен испить крови повелительницы женщин-кошек, княгини Лесияры, и съесть её сердце. Тогда сила Лалады, заключённая в ней, победит силу Маруши. Знай, сынок: в том, что со мной случилось, виновата твоя мать… Нет, не хмурься, дитя моё. Я не хочу её очернить в твоих глазах, я говорю правду. Так оно и есть. А виновата она потому, что не любила меня. Любовь, которую она мне не дала, оградила бы меня от беды, и не ввергся бы я в эту тьму. Всё досталось Лесияре, это она завладела сердцем твоей матери… И до сих пор им владеет. Но я отпускаю Ждану в Белые горы вместе с тобой, потому что мне нужны там глаза и уши. И ими сможешь стать ты. Тебя я люблю больше всех, потому к тебе с этой просьбой и обращаюсь. Мал слаб для этого, он пошёл в мать, а ты справишься: ты – сын своего отца… Ты у меня – самый лучший, ты всё сделаешь, как надо. Помоги мне вернуть человеческую суть, и мы с тобой – обещаю! – больше никогда не разлучимся.


Радятко сидел, словно погружённый в ледяную воду. Горькие подробности, открывшиеся ему, незамедлительно находили подтверждение: память услужливо подбрасывала доказательства… Да, слишком ярко блестели глаза матери, когда она рассказывала о Белых горах, а особенно – о правительнице женщин-кошек; когда же она смотрела на отца, сияние в её взгляде пропадало. Да, она была почтительна, добра, услужлива, покорна своему мужу, но в её отношении к нему всегда сквозил холодок. Как лист мать-и-мачехи, была она повёрнута к отцу гладкой и зелёной стороной, пряча серебристо-белую изнанку, покрытую тёплым пушком.


– Любовь бережёт и защищает, наполняет силой, – тихо и невесело промолвил отец. – А у меня не было этой силы, этого оберега. Оттого и дрогнула рука, что не нужен я был твоей матери, и оттого не попал я зверю в сердце. Ранил я его в плечо, и кинулся он на меня… И случилось то, что случилось. Если бы не Лесияра, кто знает – быть может, и мне досталось бы сердце Жданы… Ну, да дело уже не столько во всём этом, сколько в том, что лишь в княгине содержится достаточно силы Лалады, чтобы победить Марушину власть во мне. Оттого и нужны мне её сердце и её кровь. А чтобы их добыть, без твоей помощи не обойтись, сынок. Всё, что тебе нужно будет делать – это смотреть и слушать, а остальное – наша забота.


Каждое слово падало на благодатную почву – прямо в доверчиво открытую, истосковавшуюся по отцу душу Радятко. Правительницу женщин-кошек он заочно возненавидел, как врага: ведь именно о ней мать думала все эти годы, вместо того чтобы любить отца и оберегать его своей любовью… И получается, в случившейся беде есть и её вина. По-другому рассудить Радятко сейчас не мог, да и не хотел.


– Ты поможешь мне, сынок?


И снова Радятко не смог ответить «нет». «Вернуть отца любой ценой», – подсказывала ночь-чародейка, вонзая в его сердце светлые клыки. Чтобы всё было по-прежнему, как в детстве, до того страшного дня, разлучившего их – это острое желание заполнило мальчика без остатка.


– Да…


Глаза отца просияли зеленовато-голубым перламутровым блеском, он крепко прижал Радятко к себе.


– Я не сомневался в тебе, – щекотно согрел ухо мальчика родной голос. – Ну, теперь надо сделать так, чтобы я мог видеть и слышать всё, что видишь и слышишь ты.


Радужные глаза жутковато, немигающе смотрели на оробевшего Радятко. Отец поднял руку к своему лицу, и на поднесённый к внутреннему уголку века палец выполз серебристо-серый паучок; мальчик гадливо поёжился и отпрянул, но отец ласково сказал:


– Не бойся… Он не будет мешать, ты его даже не почувствуешь в себе. Он нужен, чтобы я мог видеть твоими глазами.


Радятко сглотнул, еле сдерживая дрожь. Палец с паучком приближался к лицу… Крошечная серебристая тварь вдруг встала на дыбы и с писком прыгнула прямо в глаз. Сильные руки, стиснув запястья Радятко, не позволили ему смахнуть паука, и, как мальчик ни моргал, как ни морщился, существо всё-таки забралось внутрь. Это было не больно, лишь до содрогания противно и щекотно. А потом – всё. Ощущения пропали.


– Вот и умница, – сказал отец. – А теперь в ухо.


От копошения крошечных лапок в ухе Радятко пискнул и передёрнулся, но руки отца надёжно обняли его, не давая вырваться. Странная, слишком яркая луна казалась наколотой на острую верхушку дерева, а плавающие огоньки усеяли мерцанием все еловые лапы вокруг.


– Ну, всё. А теперь поцелуй меня. Если б ты только знал, как я по тебе соскучился, сынок! Не было дня, чтоб я тебя не вспоминал.


Радятко, поёживаясь и покрываясь мурашками, обвил шею отца руками и подставил губы. Крепкий чмок – и что-то холодное змеёй проскользнуло мальчику в горло. Как струйка морозного воздуха… Тёмные верхушки елей колыхнулись, забормотав человеческим шёпотом на каком-то непонятном наречии, а зелье ночного сумрака булькнуло.


– Езжай с матерью, не противься, – наставлял отец. – Как пересечёте границу – смотри внимательно. Что поднесут выпить – пей всё, кроме последнего глотка. Будут мыть – мойся, да не дочиста: хоть один ноготь оставь сухим, этого хватит. Смотри же, коли не сделаешь так – потеряем мы с тобою связь!


– Я постараюсь, батюшка, – пролепетал Радятко, до дрожи впечатлённый нахмуренными бровями отца под бобровым околышем шапки.


– Смотри, – повторил тот предостерегающе. – Не подведи, родимый мой.


Сказочные еловые великаны качали головами, негромко переговариваясь шершавым тёплым басом, сиреневый туман сгустился вокруг Радятко, отрывая его от земли и разлучая с отцом… Мальчик в отчаянии вцепился в его руку, но туман был сильнее – влёк его куда-то, захлестнувшись вокруг груди петлёй, а плавающие огоньки закружились в прощальном хороводе. Перчатка сползла, и Радятко вздрогнул, увидев кривые тёмные когти на покрытых густой шерстью пальцах.


…Гром стих, только дождь виновато скрёбся в окно из сумрака, точно прося прощения за сорванные замыслы. Радятко порывисто поднял голову с подушки и вскочил, пытаясь овладеть разбушевавшимся дыханием. Дядька Полоз похрапывал на большом сундуке с плоской крышкой, поджав ноги. Хоть и коротковата была ему эта постель, но он привык там спать, съёжившись. Радятко с омерзением передёрнул плечами при мысли о паучьих лапках, потёр угол глаза – ничего… Ковырнул мизинцем в ухе – тоже порядок. Приснится же такое!…


А лунный свет, струившийся в окно, озарил на запястьях синяки – от пожатия рук отца.


Нет, видимо, всё это – не просто сон… Тьма в углах комнаты казалась слишком живой и разумной, чтобы быть просто тьмой. Радятко вжался в постель всем телом, прислушиваясь к отголоскам дивного видения… Место, где он побывал, до морозной жути зачаровывало своей сиренево-лунной, елово-ночной тайной. Подлинного обездвиживающего ужаса оно у Радятко не вызвало, напротив – только звало к себе, обещая открыть ещё множество сказочных мерцающих страниц.


Он даже не почувствовал, как его уложили. Васильковоглазый оборотень, гроза, пьяный Милован, «пёсье отродье»… Радятко поморщился. Ничего, кроме презрения, к начальнику стражи он не чувствовал. Как раз в тот миг, когда над всеми сгустились чёрные тучи беды, рыжебородый раскис и нажрался вдрызг. Даже Радятко в свои двенадцать лет чувствовал в себе больше мужества. Если всё, что он видел во сне – правда, и отцу требовалась помощь, следовало действовать незамедлительно. Отец уповал на него, и Радятко не мог подвести. В глубине души он был горд, что именно на него возложено такое ответственное и непростое дело…


Мал посапывал рядом: братья спали в одной широкой постели. Когда Радятко тряхнул его за плечо, тот живо пробудился и тут же сморгнул из взгляда пелену сонливости: видно, дремал он неглубоко, вполглаза, только и ожидая момента, когда они начнут осуществлять свой замысел. Радятко не стал ему рассказывать о необычном сне, лишь шепнул:


– Одевайся.


Полоз всегда спал крепко, разбудить его было трудно даже сильным грохотом, но мальчики всё же старались не шуметь. Самое сложное Радятко взял на себя – пробрался в комнату Яра, освещённую крошечным огоньком ночника (трёхлетний наследник престола боялся засыпать в полной тьме, а няньки, видимо, уснули, забыв потушить свет). Он откинул пуховое одеяло и похолодевшими от возбуждения руками вынул братца из тёплой постели. Под мерный свист, издаваемый ноздрями приставленных к Яру женщин, он на цыпочках вынес ребёнка и передал Малу. Тот бережно принял малыша в объятия – так что Яр даже не проснулся, а Радятко вернулся за одеждой маленького княжича. Вдруг носовая «песня» с бульканьем оборвалась, а вместе с тем и сердце Радятко словно провалилось в полынью. По какому-то наитию он мысленно попросил живой, дышащий сумрак не дать няньке проснуться и помочь им выбраться из дворца незамеченными – попросил от всей души, с отчаянной мыслью об отце. И сумрак внял мольбе: свист возобновился, и Радятко, ослабевший от облегчения, выскользнул из комнаты.


Теперь нужно было добыть ключ от княжеской спальни, а если посчастливится, то и оружие. Снова Радятко не доверил это дело брату, оставив его с княжичем, а сам прокрался к каморке Милована. Тот храпел за столом, уронив голову на руки, и мальчик приободрился: похоже, взять нужное будет легко. Пьяный сон – самый крепкий. Радятко смело подошёл к начальнику стражи, достал из-за сапога нож и срезал у него с пояса связку ключей, зажав их в кулаке, чтоб не звякнули. Поросячьи ресницы Милована даже не дрогнули. Его недлинный меч лежал тут же, на столе и, на первый взгляд, приходился Радятко вполне по руке. Но стоило мальчику дотронуться до ножен, как начальник стражи открыл глаза и вперил в Радятко совершенно трезвый взгляд. Удивительно: он продолжал храпеть, когда у него с пояса срезали ключи, и мгновенно проснулся, когда прикоснулись к его оружию.


Наверно, это живой разумный сумрак и подсказал мальчику, что делать, и вдохнул силу в его удар: оказавшийся в его руке довольно тяжёлый жбан с хмельным зельем опустился на макушку Милована. Радятко почему-то показалось, что это не сосуд с напитком, а череп рыжебородого начальника стражи издал гулкий медный звук – что-то вроде «бымм»; закатив глаза, Милован свалился с лавки и растянулся на полу с раскинутыми руками.


Задыхаясь от собственного сердцебиения, Радятко схватил меч и рванул к Малу. Всё как-то до подозрения просто – эта мысль назойливым оводом жалила рассудок, приводя всё тело в каменное напряжение, от которого болела шея и кололо за грудиной.


Средний и младший брат прятались в тёмном углу под лестницей.


– Я хочу спа-ать, – послышался некстати громкий и ноющий голос проснувшегося Яра. Малыш не понимал, что нужно вести себя тихо, и понимать, похоже, не собирался. – Мне холодно… Я хочу под моё одеялко…


– Ярушенька, тише, – уговаривал его ласковым шёпотом Мал. – Не шуми, а то услышат… Вот, надень кафтанчик…


– Всё равно холодно…


Радятко забрался под лестницу и без лишних церемоний зажал пальцами рот ребёнка.


– А ну-ка, цыц! Тихо! – свирепо прошептал он.


В зябкой полутьме взволнованно и вопросительно блестели широко раскрытые глаза Мала. Радятко ответил:


– Ключи добыл, меч тоже. Айда!


В связке было около дюжины ключей, и он весь испереживался, торопливо подбирая нужный: а если кто-то услышит, придёт? Тогда всему конец. Но судьба благоволила им, и третий по счёту ключ подошёл. В опочивальне стоял густой мрак – хоть глаз выколи; едва они вошли, как Радятко съёжился от убийственного грохота: это Мал на что-то налетел впотьмах.


– Тс-с-с! – зашипел Радятко.


– Ага, – шмыгнул носом брат.


– Куда мы идём? Тут темно… Я боюсь, – захныкал Яр.


Мал принялся его успокаивать, а Радятко на ощупь пытался отыскать заветную дверь. Это оказалось непростым делом, так как искомое он своими глазами никогда не видел – знал только со слов матери. Ощупывание стен несколько раз чуть не закончилось падением: Радятко налетал на мебель, сундуки, а под конец на него шлёпнулось какое-то плотное полотнище, в котором он запутался и едва не задохнулся. Кое-как высвободившись из удушающей бархатной ловушки, он ощупал место, где это полотнище висело и – о чудо! – обнаружил наконец-то небольшую и низкую дверь. Шершавое дерево, холодные полоски железа, кольцо, замочная скважина. Трясущимися руками Радятко в полной тьме перебирал ключи, пробовал, снова перебирал… Бряк! Связка упала. Шёпотом выругавшись, он присел и стал ощупывать пол. Ага, вот они.


Щёлк! Ключ подошёл, и дверь сама открылась от сквозняка. В проём здорово тянуло, как в печную трубу, и спины Радятко коснулось неуютное холодное веяние.


– Мал! – вполголоса позвал он. – Я нашёл…


В спешке они не захватили с собой никакого огня, и идти пришлось вслепую – как с повязкой на глазах. Сразу за дверью оказались каменные ступени винтовой лестницы. По ней они попали в заброшенный и замурованный погреб, в котором, судя по до сих пор не выветрившемуся запаху, когда-то хранилось хмельное; из погреба имелся только один ход, и братья вошли в него.


– М-мне х-холодно, – стучал зубами Яр.


– Радятко, обожди, – проговорил Мал.


Похоже, он поставил княжича на пол, а сам скинул свой кафтан и закутал его, после чего снова взял на руки.


Ход был прямым и тошнотворно длинным, кладка его стен дышала пронизывающей, могильной сыростью. От холода Радятко только стискивал челюсти и не снисходил до ответов на вопросы малыша. Одной рукой он решительно сжимал ножны меча, а другой скользил по нескончаемой стене.


– Мы идём на встречу с матушкой, – объяснил Мал. – Она уезжает в далёкий край и берёт нас с собой. Домой она возвращаться не захотела, поэтому мы сами должны выбраться потихоньку, чтобы никто не заметил. Ты не бойся, скоро станет светлее… Скоро мы выйдем под вольное небо.


Радятко молча шагал впереди. Он не разделял любви Мала к младшему братишке, Яр раздражал его – во-первых, своим малолетством и несмышлёностью, а во-вторых – тем, что родился от другого отца. Князя Радятко недолюбливал, а значит, и отпрыска его не мог считать своим братом, хоть они и вышли из одной материнской утробы. А Мал слишком по-родственному возился с княжичем, слишком много нежностей разводил с ним.


Между тем, мрак, окружавший их, продолжал казаться Радятко живым. Раньше он никогда этого не замечал, и что-то ему подсказывало, что благодарить за новую способность следовало паучка в глазу. С удивлением он обнаружил, что начал видеть в темноте. Позади он смог различить фигуру Мала с укутанным Яром на руках, а ещё – свои пальцы на стене. Чуть выдвинутый из ножен клинок меча тускло засеребрился… Вот так дела! Но ни единого слова, ни одного возгласа изумления не сорвалось с упрямо сомкнутых губ Радятко. Он чувствовал: никто не должен об этом знать.


Дуновение свежего воздуха ворвалось братьям в грудь сладким обещанием свободы. Они ускорили шаги, стремясь к выходу, и уже через считанные мгновения оказались перед полукруглым отверстием, за которым слышался манящий шум вольного ветра – порывистого и пронзительного, дышащего холодом близкой зимы. Но – не тут-то было.


Радятко скрипнул зубами, вцепившись в кованую железную решётку. Да, вот почему поначалу всё шло так просто и гладко…


– А может, она ключом отпирается? – высказал предположение Мал.


Слабая надежда шевельнулась в сердце. Радятко ощупал всё сверху донизу в поисках замка, но не нашёл. Решётка была просто глухо вставлена в проход, закрывая мальчикам путь наружу. А за ней раскинулось озерцо, на поверхности которого серебрилась дорожка от проглянувшей сквозь тучи луны – до странности маленькой и тусклой по сравнению со сливочно-жёлтым светилом, которое Радятко видел во сне.


– Как же так? – недоумевал Мал. – Внутри – дверь, которая отпирается ключом… А снаружи – решётка, которая вообще не открывается. Не может такого быть! За каким лешим тогда нужна дверь? Ежели ход решили совсем перекрыть, то и дверь надо было заделать…


– Может, его закрыли недавно, а дверь заделать ещё просто не успели, – устало проговорил Радятко, просовывая руки в ячеи решётки и опираясь на стылое железо перекладин.


– Мне хо-хо-холодно, – жалобно мяукнул Яр.


– Да замолкни ты, обуза… Не до тебя, – раздражённо буркнул Радятко.


– А может, она как-нибудь по-другому открывается? – с надеждой встрепенулся Мал. – Ну… Нажать там, к примеру, куда-нибудь надо… Какое-то тайное устройство? А?


– Хм, иногда ты разумно мыслишь, – усмехнулся Радятко, оживляясь.


Снова лихорадочное ощупывание: каждый кирпичик был им изучен, каждая трещина обнюхана. Тщетно. Мал, отдавший свой кафтан Яру, уже сам стучал зубами, но не жаловался – и на том спасибо. Озеро насмешливо манило лунным блеском, деревья по берегам сочувственно вздыхали, осенняя ночь непроницаемо молчала над спящей землёй, а они, как узники в темнице, были готовы зубами грызть проклятую решётку.


Радятко сел на корточки, прислонившись спиной к каменной кладке стены и глядя на луну.


– Назад нам ходу нет, – проговорил он. – И вперёд – нет.


– Что ж делать-то, братушка? – с отчаянием в голосе спросил Мал.


– Я по-маленькому хочу, – заныл тем временем Яр. – И к матушке хочу…


– Слушай, заткни свою хотелку, – рассердился Радятко на братца.


Мал, как заправская нянька, сразу же взялся обхаживать княжича. Отведя его в сторонку, он распутал на нём одежду, впопыхах намотанную как попало.


– Давай, прямо тут сходи…


– Где мой горшо-очек? – хныкал наследник.


– Нету тут горшочка, мой хороший, – ответил Мал. – Прямо так, на пол отлить придётся.


Княжич помяукал, поныл, но нужда – не бочка, затычку не вставишь, и до Радятко донеслось журчание тонкой струйки.


Не оставалось ничего, кроме как закрыть глаза, подумать об отце и снова попросить мрак о помощи. За решёткой мелькнула чёрная тень, и Радятко напрягся, увидев желтоватый блеск чьих-то глаз.


– Ну что, ребятушки, застряли? – послышался хрипловатый мальчишеский голос. – Мне ваша матушка про этот ход сказывала, да только не упомянула, что он закрыт… Вот и мыкаюсь, думаю, как до вас добраться. Я хоть и вор, но больше уличный, по кошелькам мастер, а не домушник… Что, верхом-то из-за непогоды ездить не стали?


Это был их недавний знакомый, которому ничего не стоило одним прыжком одолеть высокий забор, вот только глаза его из васильковых приобрели жутковатый, жёлтый волчий вид. Ночь преобразила его: клыки в его рту уже не помещались и торчали наружу, а взявшаяся за решётку рука была когтистой и волосатой. «Совсем как у отца», – вздрогнул Радятко.


– И замка-то никакого нет на ней, – озабоченно проговорил молодой оборотень, осматривая решётку.


Радятко встал.


– Если ты Марушин пёс, используй свою силу, – сказал он. – Ты можешь её просто сломать.


Оборотень почесал в затылке, сдвинув шапку на глаза.


– Да псом-то я недавно совсем стал, – ответил он. – Ещё сам толком не знаю, что мне под силу, а что – нет. Ы-ы-хх… – Он поднатужился и обнажил звериный оскал, стараясь раздвинуть прутья. Удалось только немного их погнуть, и оборотень сдался, тяжело дыша. – Эге, – промолвил он, переведя дух, – этак не выйдет. Видать, придётся перекинуться. Вы, ребятки, не бойтесь… А мальцу лучше глаза прикройте. Нечего ему на это смотреть.


И паренёк исчез из виду – бесшумно, как мягкокрылая тень от птицы. Ночная тьма зазвенела струной, а через несколько гулких мгновений выплюнула желтоглазого зверя, похожего на волка, только гораздо крупнее и с более длинным и мохнатым хвостом. Горло Мала за спиной у Радятко издало испуганный глотающий звук, а Яр громко заплакал.


– Глаза ему закрой, сказано же тебе было, дурень, – рыкнул через плечо старший брат.


***


Голова Милована гудела, как медный котёл. Крови не было, но под волосами чётко прощупывалась шишка. В левое ухо вторгался поток какой-то белиберды: стражник тряс его за плечо и взволнованно тараторил. Не понимая ни слова, начальник стражи сморщился.


– Погодь ты… Не части, – проговорил он, с трудом ворочая шершавым языком в пересохшем рту. – Ещё раз и внятнее.


После того как тьма заглянула ему в душу из глаз Добродана, ставшего Марушиным псом, им овладела чёрная, тягучая тоска и безнадёга. Он видел взгляд князя, уезжавшего с псами – стеклянный, неживой. «Скоро вернусь», – сказал Вранокрыл, но Миловану почему-то казалось, что это конец. Небо превратилось в давящий купол мрака, да и череп Милована точно сжимал невидимый шлем. Как погорелец на пепелище, оставленное пожаром от родного дома, Милован растерялся без своего государя. Всё потеряло смысл, в том числе и служба… Ибо служить стало некому.


Он пил брагу, хмельной мёд, настойки и зелья. Опьянение притупляло страх, но от серого безглазого призрака тоски никуда нельзя было деваться. Добродан… Милован еле узнал его в смуглом незнакомце с гладко выбритым лицом. Кто бы мог подумать, что бывший ловчий станет посланцем Маруши, пришедшим по душу Вранокрыла! А повод быть недовольной князем у богини действительно был, Милован давно это видел. Вранокрыл не слишком-то чтил Марушу. Начать с того, что он пытался добыть себе в жёны жительницу Белых гор, чтобы влить силу дочерей Лалады в свой род; также он сильно урезал жалованье особого отдела соглядатаев, следивших за тем, чтобы в народе не было недозволенных изображений и вышивок, и те вследствие этого плохо исполняли свои обязанности. Дошло даже до того, что запрещённые вышивки проникли во дворец: новая княгиня Ждана носила рубашки с вышитыми знаками солнца, но князь закрывал на это глаза. А за то, что произошло на той роковой охоте, Вранокрыл вообще заслужил от Маруши смертную казнь: не оленя, не лося и не медведя он в тот раз травил, а дерзнул бросить вызов Марушиным псам. Как ни странно, возмездие богини заставило себя подождать: после этого случая князь жил – не тужил ещё несколько лет. И вот – началось…


У Милована было большое желание взять стражника за язык и двигать им самому с подходящей скоростью. Кое-как он понял, что случилось: няньки, проснувшись среди ночи, обнаружили исчезновение княжича Ярослава и подняли крик. Пустая опочивальня государя стояла отпертой, а двое старших сыновей княгини тоже пропали. Сама княгиня Ждана, отправившаяся с утра за покупками, так и не вернулась с рынка.


Милован схватился за меч, но не нашёл его на привычном месте. Ах да, он же его отстегнул, чтоб удобнее было сидеть за столом и пить… Однако ни на столе, ни на лавке, ни на полу оружия не было. Связка ключей также пропала: на поясе болтался только обрезок шнурка. Смутно вспомнилось: мальчишка, потом удар. Жбан валялся на полу в луже хмельного зелья.


– Ах этот пёсий ублюдок!… – с хриплым бульканьем в горле прорычал Милован и поперхнулся.


Как ни странно, этот удар будто расколол чёрный шлем тоски, сдавливавший его череп все эти дни. Начальник стражи вдруг ясно осознал, что натворил, и ему стало тошно уже по другой причине. Отравленный ядом уныния, он позволил себе раскиснуть и допустил похищение княжеского наследника – непростительная, роковая оплошность, за которую Вранокрыл, если вернётся, будет вправе казнить Милована без суда и следствия. Попытка встать из-за стола отозвалась нестерпимой, ядовитой дурнотой, и Милован сблевал на пол – благо, стражник проворно успел отскочить.


Душа схватилась ледком обречённости. Поднятая по тревоге стража ждала приказов, а Милован, казалось, забыл, как произносить самые простые слова. Твердь под его ногами рассыпалась прахом, точно он шёл по рушащемуся над огненной бездной мосту… Дверь тайного хода в княжеской спальне стояла распахнутой, а сорванная занавесь, прежде закрывавшая его от чужих глаз, валялась на полу.


Стражники с удивлением наблюдали внезапную перемену в своём начальнике: только что он был раздавлен и не способен к действиям, а теперь вдруг на его лице расплылась ухмылка, а глаза ожили и вспыхнули азартом.


– Ничего, далеко наши голубчики не ушли, – хрипло засмеялся Милован, потирая руки. – Вперёд! Сейчас мы их тёпленькими возьмём!


Перед отъездом князь приказал перекрыть подземный ход, и его в спешном порядке забрали снаружи решёткой. Работой руководил Кощей – втихомолку, разумеется; всё было сделано тайно в одну ночь. Видимо, похитители об этом не знали и попали в ловушку. Снаружи никто проникнуть не мог: стража знала своё дело; значит, лиходеи уже были внутри. Несомненно, кто-то из своих! Да что там – «кто-то», ясное же дело – Добродановы сынки, ежели их тоже нет на месте. В сопровождении десятка стражников с зажжёнными светочами Милован устремился в ход, окрылённый предчувствием успеха… Похоже, рановато он собрался сдаваться!… Непроницаемая гибельная завеса безнадёжности приподнялась и пропустила свет надежды на то, что не так уж всё и плохо.


Пламя светочей коптило, тревожно озаряя каменные стены хода, проложенного ещё в дедовские времена, а в дробном гулком звуке шагов слышалось: «Настигнем, настигнем. Поймаем, поймаем». У Милована не было сомнений: к исчезновению княжича причастна его мать. Если не вернулась – значит, сбежала, змеюка… А своих старших змеёнышей подговорила украсть Ярослава. Проклятая баба! Но он сам тоже хорош… Угораздило же его поддаться душевной слабости! А она этим воспользовалась, дрянь. В груди зло тлела головешка, оставшаяся от сердца.


Он не ошибся: злоумышленниками действительно оказались Радосвет и Мал. Старший – вылитый Добродан до обращения в Марушиного пса – резко обернулся, блеснув бесстрашными звёздочками в светлых глазах, и заслонил собой братьев. Мальчик был развитой, в свои двенадцать выглядел на четырнадцать-пятнадцать; в руках юного наглеца Милован увидел свой меч. Мал прижимал к себе ревущего Ярослава, а решётка была выворочена вместе с вбитыми в стены креплениями. Сплоховал Кощей, торопил рабочих – вот и вышла халтура…


Шорох ног: стража подалась назад в едином порыве испуга. Загораживая собою половину выхода, за спинами у мальчиков стоял Марушин пёс, озарённый лунным светом – огромная тёмно-серая зверюга с вздыбленной на загривке шерстью.


Шепчущая, косматая тьма дохнула в лицо Милована. Разрушительный желтоглазый разум, таившийся в её недрах, одним движением своей мысли порождал в душе сполохи безумия, оставляя от собственной воли человека только обглоданные кости. Обломки ночной яви были плохой опорой для рассудка, а мужества, чтобы вновь скрепить их, не хватало. Слишком поздно Милован вспомнил, что не следует смотреть в глаза Марушиному псу…


А Радятко, подняв меч и направив остриё в сторону стражи, сказал:


– Взять их!


Оборотень, низко пригнув лобастую голову и изливая из жёлтых глаз потоки сковывающего ужаса, двинулся на Милована. Кто-то из стражников посмелее попытался ткнуть в зверя горящим светочем… Зря он это сделал. Молниеносный бросок – и светоч отлетел к стене, а проход огласился истошными воплями: стражник корчился в стремительно разрастающейся луже крови, в то время как зверь держал в зубах оторванную по плечо руку. Его холодный немигающий взгляд как бы спрашивал: «Ну, кто ещё из вас храбрый?»


Но храбрость больше никто не стремился проявить. Заворожённый шёпотом тьмы, Милован опустился на четвереньки и по-волчьи завыл…

## 11. Осенняя распутица, чёрный всадник и огненная месть

Ожидание тянулось бесконечной холодной змеёй сквозь душу Жданы. Стемнело, и она зажгла на каменном уступе лампу; постель на куче листьев была устроена с тем расчётом, чтобы её не достигал ветер, иногда всё же задувавший в пещеру. Впрочем, его свежее веяние тут же растворялось в удушливом тепле, и время от времени Ждана поднималась к входу, чтобы подышать и полюбоваться колдовской и немного пугающей красотой этого места. Толстые замшелые стволы деревьев, казалось, содержали в себе зачарованные души заблудившихся путников; иногда в жутковатой гнетущей тишине раздавался странный, протяжный скрип, похожий на страдальческий стон, и Ждана холодела от тоскливого страха, считая благом вернуться к тёплой стене пещеры, поближе к свету лампадки.


Заметив, что пара пуговиц находилась на грани отрыва, она достала игольницу и нитки, которые всегда находились при ней. Волшебные иглы, подаренные Зорицей, сохранились у неё каким-то чудом: они были на поясе передника, в котором она вернулась домой после разрыва с Младой, а потом отправилась на семиструйный водопад, откуда её похитили. Ими Ждана и вышивала тайком солнечные знаки…


Как обычно, перед шитьём она наколола иглой палец и обратилась к Лаладе. На пол пещеры упала красная капля, нитка слегка запачкалась, но Ждана, привычно не обращая на это внимание (ранка от чудесной иглы заживала уже к концу работы), приступила к пришиванию первой пуговицы. По обычаю она зажала во рту кусочек нити, потому как шила на себе.


Вот досада! Нитка лопнула, причём и на игле, и у пуговицы остались слишком короткие обрывки. Ждана отмотала от катушки новую нить и собралась было всунуть кончик в игольное ушко, как вдруг куча листвы и веток, служившая Зайцу постелью, зашевелилась под ней.


С коротким вскриком Ждана спрыгнула с ложа, отскочив к противоположной стене пещеры с удивительным для себя самой проворством. Из ожившей кучи высунулась рука мертвенного, землисто-серого цвета, с кривыми тёмными когтями; пощупав каменный пол перед собой, она размазала каплю крови из пальца Жданы, застыла на мгновение, а потом следом за ней из кучи показалась уродливая лысая голова с острыми ушами и харей, явно напоминавшей мордочку летучей мыши. Раздражённо прищурив глаза-бусинки на лампу, харя омерзительно зашипела, но, понюхав кровь на когтистом пальце, облизнулась. По огромным клыкам, торчавшим во рту существа, окаменевшая от ужаса Ждана опознала упыря. Куча снова зашевелилась, и клыкастая тварь выбралась полностью – костлявая и сутулая, в грязных обрывках одежды, сквозь прорехи на которой виднелись рёбра. Все суставы округло выпирали на тонких конечностях.


Если бы не каменная стена, Ждана давно упала бы. Хищно скалясь, упырь надвигался на неё, блестя угольно-чёрными мышиными глазками; видел он, вероятно, плохо, а к цели его влекли тепло и запах человеческого тела.


Жданой овладела предсмертная слабость, руки и ноги утонули и потерялись в холодной бесчувственности. Кровососущее чудовище тянуло к ней клыки и когти, а пальцы ей вдруг обожгла, напомнив о себе, белогорская чудо-игла. Обучая Ждану премудростям зачарованной вышивки, Зорица поведала ей также и о том, что эти иглы могли убивать всяческую нечисть – следовало только целиться точно в сердце. Попадание в конечности хоть и причиняло чудовищам большой вред, но было не смертельным. Это спасительное озарение зажгло в груди Жданы светлый и горячий огонёк, от которого тепло распространилось по всему телу, возвращая силы и уверенность. Лалада была с ней везде, даже в самом сердце тьмы.


Рука с иглой поднялась, но не спешила наносить удар, подпуская вурдалака поближе. Подслеповатая тварь, руководимая лишь жаждой крови, не чуяла опасности и сделала ещё один шаг, которого Ждане как раз и не хватало…


Если укол белогорской иглой наносил ей самой лишь крошечную ранку, которая затягивалась почти мгновенно, то на упыря он произвёл совсем другое действие. Чудовище застыло столбом, а потом упало, корчась в судорогах и истошно вереща. Оно молотило пятками по полу пещеры, вскидывало костлявые руки, а из пасти у него лилась чёрная жижа. Вдруг упырь затих и на глазах у Жданы начал преображаться из мерзкого создания в человека… Когти и клыки исчезли, на голом черепе выросли светло-русые густые волосы, а харя летучей мыши стала гладким, красивым лицом юноши. Взгляд прозрачно-зелёных глаз из-под длинных ресниц был устремлён в неведомую даль, видя там, вероятно, что-то светлое и умиротворяющее. Бледные веки вздрогнули, и Ждану обжёг далёкий, чистый взгляд, а с шевельнувшихся губ слетело, прошелестев:


– Спасибо…


После этого проблеск света в глазах юноши потух, а грудь, сделав вдох, замерла. Ноги подвели Ждану, и она сползла по стене на корточки, сквозь пелену слёз глядя в это прекрасное, но, увы, мёртвое лицо.


Её накрыло шквалом печали, из груди вырвалось рыдание – от жалости. Не к упырю – к человеческому существу, истинная суть которого в предсмертный миг вышла наружу. Как этот юноша стал вурдалаком, из-за какой беды? Убивались ли по нему родные? Быть может, у него была возлюбленная? Конечно, была – за таким-то пригожим парнем девушки, без сомнения, бегали табунами… Что же стало с той, к кому он питал чувства? Вероятно, она умерла, не вынеся потери, а может, утешилась с другим… Теперь этого уже не узнать. Одной рукой смахнув набежавшие слёзы, мешавшие ей видеть, другую Ждана протянула к шелковистым волосам юноши, чтобы коснуться их в прощальной ласке. Но едва она дотронулась до вьющейся пряди, как та обратилась в прах. Ждана испуганно отдёрнула руку, но слишком поздно: по всему телу юноши побежал волной пепельный цвет, превращая молодую кожу в серую ветошь. От вырвавшегося у Жданы вздоха пепельная фигура рассыпалась.


…Время потерялось в молчании угрюмого леса, заблудилось между пушистых от мха кривых стволов. Только гаснущая лампа, затрепетав пламенем, вывела Ждану из горестного оцепенения. Поднявшись, она подлила масла и присела на тёплый камень: на развороченную кучу листьев ей до мурашек по коже не хотелось возвращаться, хоть там, по всей видимости, больше никто не прятался.


– Ну что, государыня моя, соскучилась тут? – раздался вдруг сверху голос, и Ждана радостно встрепенулась, увидев рожицу Зайца с улыбкой от уха до уха. Ночью он выглядел иначе: глаза стали по-настоящему волчьими и ярко сияли, как два медовых тумпаза, ловя тусклые отблески света лампы, а клыки стали едва ли не больше, чем у упыря.


– Ты! – воскликнула Ждана, вскочив. Голос от волнения пресёкся.


– Я, я, – усмехнулся Заяц, спускаясь к ней. – Что так смотришь? Боишься? Ну, что поделать… Это днём я человек как человек, а вот ночь мой облик меняет. Хм, а это что? – Он с удивлением посмотрел на следы пепла, по очертаниям напоминавшие человеческое тело.


Заикаясь, Ждана в двух словах рассказала о произошедшем. Заяц присвистнул:


– Это я удачно пещеру себе выбрал! Я даже не знал, – он кивнул в сторону лежанки, – что там кто-то есть. Куча как куча… Прелой листвой пахнет, да и с виду ничего особенного. А ты не печалься, госпожа. Ты не убила его, а душу его на волю выпустила. Душа, знаешь ли, в упырином теле мучается, заживо гниёт, а это похуже, чем когда тлеет плоть. Так что можно сказать, что спасла ты его в некотором роде… – Покосившись на игольницу, Заяц добавил: – Ты, это… госпожа, иголочки-то свои подальше от меня держи. А то… гм… Мало ли.


Ждана, поняв, спрятала игольницу. Перед её мысленным взглядом вновь встало лицо юноши, шепчущего: «Спасибо». Неужто и правда он благодарил её за освобождение своей души?


– Ну, ладно. Я ж не с пустыми руками вернулся-то, – подмигнул паренёк. – Сейчас, обожди.


Не успела Ждана вздохнуть, как он выскользнул из пещеры в лесную тьму, а когда вернулся, следом за ним спускались дети! Радятко, как всегда, суровый и серьёзный, был опоясан мечом, а Мал нёс на руках Яра, закутав его в свой кафтан. Увидев Ждану, он радостно воскликнул:


– Матушка!


Уж и не чаяла Ждана, что Заяц действительно приведёт её детей… Но вот поди ж ты – привёл, сдержал слово, и из её глаз хлынули слёзы. Подхватив Яра, она покрыла поцелуями его заплаканную мордашку, чмокнула в макушку прильнувшего сбоку Мала. Радятко, не любивший нежностей, стоял рядом, сдержанно улыбаясь, но Ждана изловчилась, притянула его голову к себе и тоже поцеловала.


Яр был каким-то заторможенным – не говорил ни слова, а взгляд его стал неподвижным, замкнутым. На ласковые попытки его растормошить он никак не отвечал.


– Ярушка, что с тобою? – встревоженно спрашивала Ждана. Не получив ответа от ребёнка, она обратилась к его старшим братьям: – Что с ним? Его кто-то обидел? Напугал?


Радятко пожал плечами, Мал растерянно посмотрел на Зайца, а тот, сняв шапку, виновато вздохнул:


– Уж прости, княгиня. Из-за меня это, наверно. Когда я ребяток твоих вызволял, пришлось перекинуться… Предупреждал их, чтоб малому глаза закрыли, но, видать, углядел он. Ничего, успокоится, отойдёт, никуда не денется.


В путь решили тронуться на рассвете, а пока ребятам нужно было отогреться, и тёплая пещера как нельзя лучше подходила для этого. Скоро у Яра проступил румянец во всю щёку, и Ждана, пощупав его лоб, нашла у него лёгкий жар.


– Будем проезжать какую-нибудь деревню – надо будет попросить сушёной малины или смородины, – озабоченно пробормотала она. – Мёд у меня есть. Сделать отвар и напоить его…


Впрочем, лекарство росло прямо перед пещерой: к их услугам была брусничная поляна с богатыми россыпями тёмно-красных ягод. Пока Мал с Зайцем наполняли ими котелок, Радятко в позе неусыпного стража задумчиво сидел на камне, поставив перед собой меч в ножнах и опершись на него, как на посох. Погладив мальчика по русым кудрям, Ждана спросила опасливо:


– Сынок, а оружие у тебя откуда?


– От Милована, – нехотя ответил Радятко. – Он пьяный был, но проснулся… Пришлось его снова успокоить… жбаном по голове.


Вернулись Заяц и Мал – с полным котелком брусники. Из ягод отжали сок и смешали с водой и мёдом, после чего этот вкусный и целебный напиток дали малышу, а остатки разделили поровну между остальными: для подкрепления сил в дорогу это было нелишне. На ночь Яра устроили на ложе из листьев, под одеялом из заячьих шкурок – возле самой тёплой стены. Остальным тоже нужно было где-то прилечь, и Заяц предложил натаскать ещё листьев, что и было сделано. Для матери мальчики постарались особо, соорудив пышную лиственную перину, на которой Ждана расположилась по-княжески. Мал лёг слева от неё, а Радятко – справа, положив рядом с собой обнажённый меч. Заяц прикорнул ближе к выходу.


Теперь, когда дети были с ней, Ждане стало намного спокойнее. Ради этого она согласилась бы спать и на голом камне, ничуть от этого не пострадав… Впечатления дня пёстрым лоскутным одеялом простёрлись над нею, выматывая остатки сил и не давая заснуть. Испуг, пережитый при встрече с упырём, исцелило счастливое воссоединение с сыновьями, а вот печаль о красивом юноше всё ещё давила на сердце могильной плитой. Он был совсем молод, и Ждана жалела его с родительской болью, представляя себя на месте его матери. Не исключено, что бедняжка уж давно ушла на тот свет: неизвестно, сколько времени парень пробыл вурдалаком, которые, вероятно, влачили своё существование столетиями. Несколько тёплых слезинок вновь скатилось по её щекам в темноте.


Что ни говори, а самое сложное – побег – осталось позади. Впереди простиралась многодневная дорога, которая могла также таить в себе немало трудностей, но Ждана не страшилась. Сыновья были с ней, а в Белых горах её ждала встреча с Лесиярой… Ждана не сомневалась: правительница женщин-кошек не прогонит её, приютит, поможет. Вранокрыл останется в прошлом, она никогда не вернётся к нему и не отдаст сына. Пусть князь, проклятый девушкой, которую он изнасиловал в молодости, останется без наследника. Возможно, за это придётся платить сердечной болью, но что поделать?… Лучше эта светлая боль, чем безысходное существование рядом с ненавистным Вранокрылом, в землях под властью Маруши. Незабвенная, не разлюбленная владычица Белых гор… Больше никого у Жданы не осталось.


…Над ухом раздался негромкий голос Зайца:


– Поднимайся, госпожа… Пора в путь-дорогу.


И всё? Устав от мыслей, она закрыла глаза и вот – утро… Сон размером с заплатку промелькнул в два счёта, не освежил и не принёс отдохновения, и Ждана со стоном села на своей лиственной постели. В пещеру сочился тусклый серый луч; если солнце хоть как-то бодрило, то от этого промозглого света хотелось сжаться в комок и снова смежить измученные, тяжёлые веки.


Сыновья посапывали рядом: Мал – с приоткрытым ртом, а Радятко – сжимая рукоять меча. Яр под одеялом из шкур пропотел, и его лоб под губами матери чувствовался прохладным. Улыбка мягко осветила лицо и душу Жданы. Вот ради них она и должна встать навстречу унылому осеннему утру и двинуться в долгий и непростой путь.


– Родные мои, просыпайтесь, – позвала она, открывая корзину с припасами. – Поедим – и в дорогу.


Старшие кое-как поднялись к завтраку, отчаянно зевая и протирая глаза: после насыщенной приключениями ночи сон им тоже показался коротковат. Заспанный Радятко уже не выглядел таким воинственным и суровым, как накануне, а Яр только застонал и отвернулся к стенке, и его не стали пока трогать.


Землю окутал такой туман, что не видно было деревьев на расстоянии тридцати шагов. Выйдя из пещеры, Ждана вдохнула пронзительно-сырую прохладу. Свобода… Горькая, неприкаянная, но её собственная. Со вкусом брусники, орехов, мёда и бесприютности.


Они отправились в путь, не медля больше ни мгновения; Яр, закутанный в заячье одеяло, проснулся только к полудню. Он изъявил желание что-нибудь съесть, но от предложенных ему припасов из корзины привередливо отвернул нос, лишь от брусники с мёдом не отказался. Ждана вздохнула, а Радятко, ещё помнивший тяжёлые времена, когда его семье приходилось перебиваться с хлеба на квас, сказал:


– Значит, не голоден по-настоящему. Проголодается как следует – любой еде рад будет.


Одно радовало: Яр заспал свой испуг, и теперь встреча с Марушиным псом казалась ему, по-видимому, всего лишь страшным сном. Заторможенность прошла, малыш заметно ожил и повеселел, и в его взгляд вернулось прежнее, обыкновенное выражение.


На ночь было решено остановиться в деревушке, чтобы и самим поспать по-людски, и лошадям обеспечить корм и отдых. При виде богатой одежды Жданы селяне перепугались, а ей подумалось: «Это плохо. Если погоня за нами будет, и вдруг нападут на наш след – опознают по одёже. Слишком приметная». Заяц, чтоб не привлекать внимания к своей изменившейся к ночи внешности, замотал лицо платком и устроился на ночлег в колымаге, закутавшись в своё одеяло из шкур.


Переночевав в небогатой избе, они встали чуть свет. Ждана поручила Зайцу раздобыть для неё облачение попроще, но тот осмелился высказать своё мнение.


– Ты уж не гневайся, государыня, да только переодевайся – не переодевайся, а всё одно знатную госпожу в тебе видно, – ответил он. – Простые-то люди в таких повозках не ездят – они либо верхом, либо на телеге, либо пешими… А у тебя вон – даже герб княжеский на дверце. Так что не смеши народ, милая моя. Да даже если б ты в нищенской одёже была и пешком шла, стоит тебе только головку вскинуть да очами сверкнуть – и всем сразу ясно, кто ты такая. Достоинства не скроешь.


Ждана нахмурилась. Заяц был прав… Но что делать? Не пересаживаться же на телегу!… Нет, конечно, если бы она ехала летом и одна, то без раздумий пожертвовала бы удобствами, но поздняя осень и маленький сын определили её выбор.


– Отломай гербы, – велела она, подумав. – И все лишние украшательства сбей. И грязью измажь.


– Немного в том проку, – проворчал Заяц. – Всё равно повозка богатая. А в грязи мы и так по самую крышу вымажемся через день-другой.


Но гербы и украшения он всё же отковырнул. Лошади, чуя в нём звериную суть, побаивались, но не до полного безумия и неуправляемости. Заботясь о них, он предусмотрительно разжился в деревне парой мешков овса, вязанкой сена и мешком моркови – на тот случай, если путь будет долгое время пролегать в безлюдной местности. Возницей Заяц оказался хорошим, направление на Белые горы держал по чутью.


– Оно мне подсказывает, что в ту сторону идти не надо, потому как власть Маруши там слабеет, – объяснил он. – Значит, там и Белые горы.


Два дня они ехали без приключений, но из-за распутицы продвигались не очень быстро. Колёса вязли в грязи, а в мутноватое слюдяное окошко дверцы заглядывала рыжеволосая тоска, больная и поникшая, окутанная дождями и туманами. От прикосновения её холодных пальцев зябли руки, а один только вид исчерченной раскисшими колеями и покрытой непролазными лужами дороги заставлял мёрзнуть ноги.


Мчалась ли за ними по пятам погоня? Судя по рассказу Радятко, Милован тронулся рассудком; станет ли человек в своём уме бегать на четвереньках и выть, как волк? Взял ли кто-то на себя его обязанности? Мысли об этом мучили Ждану, заставляя вздрагивать от каждой тени, померещившейся ей на дороге, и холодеть от одного лишь косого взгляда себе за плечо. Неглубокий тревожный сон то и дело прерывался, и Ждана в мучительной дрожи открывала глаза: ей слышался топот копыт и лай собак позади… Но за окошком были только порыжевшие и поредевшие леса, туман да осеннее бездорожье. Под боком сопел Яр в заячьем одеяле, а на сиденье напротив, склонившись на плечо друг к другу, дремали Мал и Радятко.


На третий день, впав в болезненно-зябкое оцепенение души и тела, Ждана увидела чёрного всадника, надвигавшегося на неё из грозного, клубящегося и вспыхивающего алыми гневными сполохами сумрака. Перед ним она была беззащитна, охваченная позорной, жалкой слабостью. И сам всадник, и его конь казались исчадиями тьмы; плащ развевался на ветру, как чёрные крылья летучей мыши, а из-под наголовья торчали вперёд крутые бычьи рога. Голова коня тоже была увенчана рогатым шлемом…


Разбудил Ждану стон Яра:


– Ма… матушка…


Страшное видение разбилось, как отражение на воде от брошенного камня. Явь встретила её серовато-синими сумерками и встревоженным блеском глаз сыновей. Яр весь пылал, как уголёк, тяжко дышал с хрипами и взмахивал руками, точно защищаясь от чего-то.


– Матушка, Яр захворал? – спросил Мал.


– Да… Похоже, у него бред, – пробормотала Ждана, получше укутывая младшего сына и стараясь удержать его лихорадочные движения.


Как назло, вокруг не было ни одной деревни: они заехали в какую-то глухомань и медленно тащились по раскисшей лесной дороге. Одни лишь тёмные стволы старых елей плыли мимо – ни единого живого огонька.


– Мал, передай там Зайцу, чтоб погонял пошибче, – севшим от тревоги голосом попросила Ждана. – Надо поскорее к людям выехать… Может, лекарь где найдётся.


Мал, открыв окошечко позади сиденья, высунулся и передал её слова вознице.


– По такой дороге не особо шибче-то разгонишься, – послышался в ответ голос Зайца. – Кони и так уже изнемогают… Загоним – издохнут. И всё, матушка-государыня, приедем тогда. Пешком с ребятами пойдёте?


На глазах Жданы задрожали горячие, отчаянно-злые слёзы. Малыш в её объятиях метался в бреду, лепетал бессвязно и звал то матушку, то нянюшек, то братьев. Его тело словно горело изнутри, жизнь тлела лучиной, грозившей вот-вот погаснуть, а Заяц… жалел лошадей. Конечно, в чём-то он был прав: если они погибнут, поездка завершится. Но её и смысла не будет продолжать, если умрёт Яр.


– Слушай, ты! – крикнула Ждана, нагибаясь вперёд, к окошечку. – Если взялся помогать, так помогай, а не рассуждай мне тут! Новых лошадей можно раздобыть, а Яру жизни не вернёшь!


– Что, всё так худо? – спросил Заяц уже несколько изменившимся голосом.


– Хуже некуда! – От колючего кома в горле Ждана закашлялась. – Гони, не жалей коней! Из любой беды можно выкрутиться, покуда мы живы…


– Слушаю, государыня…


Осенняя ночь не знала пощады. Лес тянулся и тянулся, тёмным стволам не было счёта, а беда раскинула чёрные крылья, птицей-падальщиком кружа над головами путников. Гладя пылающий лоб сына и зарываясь губами в его волосы, Ждана мысленно просила Лаладу помочь, но, не обладая даром исцеления, не особенно надеялась на успех. Для этого нужно было родиться в Белых горах.


«Пощади моего сына, Маруша, – не зная уже, к кому ещё обратиться, посылала Ждана свою просьбу безжалостной владычице тьмы. – Забери от него свою хмарь, дай ему вздохнуть…»


Доходили ли её мольбы до ушей Лалады? Быть может, в преддверии зимы богиня уже спряталась в свой светлый чертог, на время уступая власть тёмной сестре? А Маруша, без сомнения, не могла не слышать: хмарь быстрее молнии передавала ей шевеление губ любого смертного, произносившего её имя. Слышать-то слышала, вот только желала ли внять? Просто так просить её о чём-либо имело мало смысла: для пущей доходчивости требовалась кровавая жертва.


Пасмурный рассвет застал их ещё в лесу. Радятко с Малом дремали, убаюканные покачиванием колымаги, Яр утих и только похрипывал при дыхании, а остекленевший от бессонницы взгляд Жданы устремлялся в какие-то неземные чертоги. Прижимая к себе ребёнка, она словно старалась отдать ему тепло своей груди, исцелить его жаром своего сердца. Заяц на своём месте возницы под козырьком зевал с опасностью порвать рот или свихнуть челюсть; впрочем, уже через несколько мгновений ему пришлось стряхнуть тяжкие цепи усталости и подобраться.


С колымагой поравнялся всадник весьма жуткого вида. Он скакал не по дороге, а вдоль неё, лавируя между стволами, то слегка отставая, то опережая повозку, а иногда огибая её сзади и перемещаясь на другую сторону. Ждана застыла камнем, узнав в нём страшного верхового из своего недавнего видения. Ноги всадника по колено, а также плечи и руки по локоть были покрыты тёмной бронёй, туловище защищала кольчуга с нагрудными пластинками; кисти рук скрывались под весьма искусно сделанными латными перчатками с когтеобразно заострёнными и удлинёнными пальцами, что придавало им сходство с птичьими лапами. Воронёный шлем с пристёгнутым наголовьем чёрного плаща украшали великолепные бычьи рога, окованные стальными узорами и направленные от висков вперёд. Перемещаясь около колымаги, всадник то и дело заглядывал в дверное окошко пронзительно-холодными, светлыми до почти полной белизны глазами – как затянутое тучами зимнее небо; нос, подбородок и часть щёк ограждали лицевые пластины шлема. У коня на шлеме красовалось целых пять рогов: два по бокам, один во лбу и два маленьких, большее похожих на шипы – на морде около носа. Вооружён был всадник мечом, луком и стрелами.


– Эй! – окрикнул его Заяц. – Ты кто таков? Что тебе надо?


Вместо ответа тот приблизился к дверце и царапнул острыми пальцами стальной перчатки по окошку. Ждана внутри отпрянула, защищая младшего сына в своих объятиях, Радятко проснулся и схватился за меч, а Заяц, оскалив клыки, крикнул:


– А ну, пошёл прочь! Не зли меня – разорву в клочья!


Это как будто подействовало: всадник отдалился от колымаги и некоторое время ехал рядом, пугая Ждану пристальным холодом своих глаз и приглушённым блеском воронёных лат – грозным, как небо над полем боя; потом, подняв на прощание руку в указующем жесте, свернул в лес и пропал из виду. Сердце Жданы отозвалось морозным жжением: стальной палец показал прямо в него…


– Матушка, кто это был? – испуганно спросил Мал. – И отчего он показал на тебя?


Язык Жданы лежал во рту мёртво. Отголоски ужаса холодили душу; по сравнению с ними осенний воздух казался теплее летнего ветра.


Этот устрашающий витязь не мог принадлежать к войску Вранокрыла. Его воины не носили ни тёмных доспехов, ни рогатых шлемов, а также не имели обыкновения одевать в сталь своих коней. Лишь соглядатаи, следившие за вышивками, носили чёрные одежды и ездили на вороных лошадях, да только в последнее время они стали редко появляться.


Тем временем они наконец выехали из леса. Вдали показались домики, и Заяц воскликнул:


– Государыня, деревня!


Ждана, смахнув настойчивое видение указующего стального пальца, с надеждой устремила взгляд вперёд, на приближавшееся человеческое жильё.


На подъезде к деревне им встретился сутулый и кривой мужичок с жидкой бородёнкой и с белым узелком в руках. Изуродованное веко правого глаза всё время дрожало, как и правый угол рта.


– Эй, дяденька! – окликнул его Заяц.


– Ась? – отозвался тот, подслеповато щуря здоровый глаз. И испуганно поклонился, заметив в окошке Ждану: – Ох, госпожа хорошая, прощения просим…


– Дядя, у вас на селе лекари есть? – обратился к мужичку Заяц. – Нам шибко надо: у госпожи сынок захворал в дороге.


Ещё раз коснувшись шапкой дорожной грязи, мужичок напевным округлым говорком радостно отвечал:


– А как же! Точно так, есть! Сам вот к ней и держу путь, к знахарке-то, стал-быть. Гостинчик вот несу за работу… – Мужичок повертел свой узелок, бережно ощупал его тёмными от грязи, кривоватыми пальцами. – Дергучая болезнь одолела, такое вот, стал-быть, дело…


– Ну, тогда показывай дорогу! И нам к ней надо.


– А это завсегда пожалуйста!


Заяц пустил лошадей шагом, а мужичок показывал рукой и попутно словоохотливо рассказывал:


– Во-он там, с краешку, и стоит дом её. Вдовица она, с дочкой незамужней живёт, да ещё одного сиротку приблудного воспитывает. Небольшое у ней хозяйство, да суседи помогают: кто огород вскопает, кто крышу починит… Много добра она делает, людей от хворей избавляет. У меня-то жёнка в позапрошлом годе померла, эхма… Вот я к ней и сватался, к знахарке-то. Дык отказала, переборчивая такая! Не гож я ей, не хорош. Ну, ин ладно…


Ждана не выпускала Яра из объятий, кутая его в одеяло. Замкнуто-задумчивое лицо Радятко напоминало о Добродане: те же упрямые черты, волевой рот, смелые глаза, никогда не опускавшиеся долу… Сжимая меч, он, казалось, мыслями пребывал где-то очень далеко. Мал же, пересев к матери, с беспокойством поглядывал на княжича, находившегося в полузабытьи.


Между тем мужичок, шедший рядом с колымагой, оказался любителем поговорить. Причём для него, похоже, не имело большого значения, слушают его или нет.


– …Вот я и говорю: не суди по лицу, суди по делам… Но бабы – они народ брезгливый; ежели косой-кривой, то и не глянут. А я, может быть, ещё годен по всем статьям – и по нашей, по мужицкой, тоже! А окривел-то я из-за быка, лет десяток уж тому. Взбеленился, окаянный, и никто к ему подойтить не осмеливался… Перетрухнули все, со страху обделались, один я его усмирять кинулся… А то он уж на баб да на детишков рогом нацелился. Подошёл эдак, говорю: «Ну, милок, ежели счас не охолонёшь, не успокоишься, стал-быть, то рога тебе скручу, как у барана». Вот прямо так и сказал, стал-быть. А вражина этот стоит, носом фырчит, копытом землю роет – не верит, стал-быть. И на меня попёр! Ну, я-то мал, да удал – на спину ему заскочил и за рога его ухватил. Он давай скакать… Ну, и скинул с себя. Я и полетел серой утицей – далё-ё-ёко, через соседский плетень перелетел да в крапиву шмякнулся. Ну, об кол в плетне глазом-то и задел. А бык, чтоб ему на том свете волки бока драли, через забор лезет – меня прикончить, стал-быть. Уж больно раздухарился он. Заборчик хлипкий был, свалился. Ну, и начались догонялки… Я от быка – он за мной, по суседскому огороду, хвост задрамши, копытами грядки топчет. Одёжа там сушилась, я налетел на верёвку да запутался мал-мала, упал, стал-быть. А бык уж настигает. Я ему портки, что на верёвке сушились, на рога накинул, чтоб не видно ему стало, куда бежать. Бык башкой мотает, портки скинуть хочет, а остальную одёжу в землю втаптывает. Бочка с водой стояла – опрокинул, воду вылил, саму бочку, стал-быть, в щепы разнахратил, не видючи-то. Думал, наверно, что меня топчет. Поуспокоился малость, стоит с портками на морде, фырчит. Хорошо, там дубинка валялась – крепкая такая, с полпуда весом. Я её – хвать, да быку в лоб – шарах! Ну, тут у него один глаз на запад, другой на восток… Вот только я, когда замахивался, силушку богатырскую не рассчитал да окошко суседу, стал-быть, выбил. Ущерб какой-никакой вышел от битвы нашей с быком… Огород повытоптан, забор повален, горшки, что на заборе сушились – побились в черепки. Бочку разбили да одёжу выстиранную в земле измуздыкали… Сусед осерчал, даже спасибо мне не сказал за то, что я, живота своего не щадя, быка успокоил. Сильно за огород свой разорённый огорчился.


Под эту болтовню они и добрались до нужного двора.


Знахарку звали Малиной. Домик её был не нов, но и снаружи, и изнутри выглядел добротно, чисто и уютно. Северный скат соломенной кровли порос буровато-зелёным одеялом мха; резные наличники и ставни ещё хранили память о любовно и искусно выполнившей их руке; все хозяйственные постройки были собраны под одной крышей и окаймляли тесный дворик с трёх сторон, объединённые крытым переходом с деревянным полом. С одной стороны – удобно, можно заниматься домашними делами, не пачкая ног в грязи двора, а с другой – если полыхнёт пожар, то сгорит всё разом. Немного покосившаяся банька с тёмно-бурыми от времени бревенчатыми стенами, впрочем, стояла отдельно.


В доме пахло травами и свежим хлебом, в печке булькало какое-то духовитое варево. Пучки трав, связки лука, чеснока и сушёных грибов висели всюду на стенах. Дочка знахарки, белобрысая стройная девушка в меховой душегрейке, сидела за прялкой и тянула ровную, тонкую нить: пальцы одной её руки словно доили косматую кудель, а другая заставляла вращаться расписное веретено. Восседая с полной спокойного достоинства осанкой, она не стала ни вскакивать, ни биться лбом о пол в поклонах при виде Жданы и её хорошо одетых сыновей; любые звания здесь отходили в тень, отступали перед волной колдовского тепла, царившего в доме. Положение не имело значения там, где обнажалась человеческая душа. Не отрываясь от работы, девушка кивнула гостям, как старым знакомым. Наверное, войди в дом сам князь – и он почувствовал бы себя здесь прежде всего обычным человеком, смертным, со своими бедами и немощами, а уж потом – владыкой этих земель. По подолу рубашки молодой пряхи были вышиты красные петушки.


Такие же петушки клевали смородину на рукавах Малины, ещё не старой женщины со свежим, ясным лицом, на котором ярко выделялись чувственные, полные губы.


– Вечеля, ты уж обожди со своей дергучей, – сказала она кривому мужичку, бережно принимая у Жданы Яра. – Вон, дитё как страждет… Посиди покуда на лавке туточки.


Голос у неё тоже был сочный и грудной, тёплый и гибкий, как кошачья спинка, а глаза – зоркие, желтовато-карие, рысьи. Вечеля согласился, что его недуг не требует неотложной помощи, и уселся на отведённое ему место, устроив узелок на коленях, а Яра уложили на застеленную войлоком лежанку на печке.


– Иди-ка, госпожа, сюда, разоблачай дитя своими материнскими руками, – позвала знахарка. – Главное – грудь ему открой.


Ждана поднялась на ступеньки деревянной печной лесенки и раскутала сына, закатав спереди рубашку, и Малина растёрла малышу грудь какой-то мазью с тяжёлым и резким запахом, а потом накрыла старым овчинным тулупом.


– Пусть пока так прогреется, а к вечеру можжевеловым паром в бане подышит. Вы, гости дорогие, – обратилась она к остальным, – садитесь к столу, в ногах правды нет…


Руки её плавно гнулись, как лебединые шеи, когда она брала из пучков и смешивала травы для грудного сбора. Варево, булькавшее в горшке, было убрано с огня и укутано несколькими полотенцами для настаивания.


– Ничего, ничего, – ласково и напевно приговаривала Малина. – Изгоним горесть-хворобу, уйдёт как миленькая… Яснень-травы отвар во первую голову дать бы надо, чтоб от хмари очистить, да настаиваться ему ещё седмицу, чтоб полную силу набрать. Ну, да и завтра он действовать будет, хоть и не так хорошо, как до конца выстоявшийся-то.


– И не страшно тебе с вышивками такими открыто ходить? – спросила Ждана знахарку.


Та, с усмешкой прищурив рысьи глаза, ответила:


– Да ведь ты и сама этим грешна, голубушка, почто меня-то спрашиваешь? А чему быть, того не миновать.


Вышивки Жданы скрывались под верхней одеждой, как же знахарка их увидела? А её дочь тем временем выставляла на стол простое, но сытное угощение: щи, кашу, ватрушки с творогом, клюкву в меду. Отказываться путешественники не стали – тем более, что животы у них давно подвело от голода.


– Что в углу сидишь, Вечеля? Иди к столу, – позвала Малина и кривого мужичка.


– И то дело, – охотно отозвался тот.


Малина тем временем покликала щупленького веснушчатого мальчика:


– Боско, напои коней дорожных, да корму им задай!


Паренёк был, вероятно, ровесником Радятко, но далеко не таким рослым и крепким. Из тёплой одежды на нём болталась женская меховая душегрейка – видимо, с плеча Малины или её дочери.


Ласковое тепло накрыло Ждану, уютной тяжестью опустившись на плечи – так, что и с места не сойти. Да, стоило проделать такой путь, чтобы встретить этот надёжный приют, в котором нет места предательству и обиде. Яр тем временем покашлял, заворочался и повернулся на бок; ему стало жарко на печи, и он откинул тулуп.


– Не надо, не раскидывайся, миленький, – сказала Малина, подходя и снова укутывая его. – Жар костей не ломит, а тело правит… Печка-кормилица – в хвори помощница.


– Ма-атушка, – протяжно позвал ребёнок.


Ждана встала из-за стола и поднялась на лесенку, погладила вспотевшие волосы сына. Он, тут же успокоившись, скоро заснул.


– Ох, на беду вы пришли, гости драгоценные, – едва слышно вздохнула вдруг Малина, вызвав у Жданы тревожно-тоскливое содрогание сердца.


Ей что-то понадобилось в сарае, и она вышла из дома, оставив гостей на свою дочь Дубраву. Волосы, брови и ресницы у той были такими светлыми, что казались схваченными инеем; загадочно улыбнувшись, она протянула Ждане моточек льняных ниток собственного изготовления.


– На, госпожа, возьми. Нитки эти – не простые. Пригодятся тебе.


С виду это были нитки как нитки, правда, не суровые, а очень тонкого прядения, гладкие, белёные, хоть сейчас на ткацкий станок – для изысканного полотна на праздничную рубашку. Поблагодарив, Ждана положила моток к игольнице.


– Ежели потребуется усмирить неукротимое – только накинь нитку петлёй, и всё будет в твоих руках, – сказала девушка. – Также кровь унимает, если над раной повязать – сильно затягивать не надо, обвязывать легонько. А если на ночь вплести нитку в волосы, никакая нечисть в твой сон не проникнет.


Вдруг Вечеля, глянув в окно, всплеснул руками:


– Ох, что ж это делается!


Устремив взгляд в окно, Ждана ощутила, будто холодные, осклизлые стены сумрачного колодца сдавливают её со всех сторон. Ни двинуться, ни вздохнуть полной грудью: пространство вокруг неё замкнулось поставленным стоймя гробом…


Чёрный всадник, преследовавший путников в лесу, нашёл их и здесь. Бесцеремонно заехав во двор, он надвигался на Малину, возвращавшуюся из сарая с берестяным сундучком. Конь в чудовищном шлеме приплясывал, грозя затоптать женщину, плащ седока струился полуночно-чёрными складками ему на круп. Знахарка заслонилась, выставив вперёд вышитый рукав рубашки, и животное, издав вместо ржания гадкое шипение, похожее на гусиное, шарахнулось прочь. Однако наездник огрел коня длинной плетью с грузилом на конце, и тот взвился на дыбы.


Сдавливающий Ждану «гроб» разлетелся в щепы от вопля, вырвавшегося из её туго наполненной болью груди. Комната подёрнулась туманом, дверь испуганно, с жалобным коротким вскриком-скрипом распахнулась, а рука княгини Воронецкой вцепилась в покосившийся плетень и вырвала из него расшатанный, почти не вбитый в землю кол. Стройный, точёный, как веретено, прочный стержень внутри Жданы даже не погнулся от нависшего на душе груза страха, и сковывающие путы расползлись, как ветхое тряпьё. Кто-то сзади кричал ей «стой, вернись», но она знала только одно: нужно вонзить кол в брюхо коня.


Но она опоздала. Обросшие длинными чёрными щётками копыта взвились в воздух и с жутким хрустом ударили Малину в грудь и в голову. Женщина упала, сундучок подкатился к ногам Жданы, и из него высыпались мешочки с травами… Кровь из расколотого черепа расползалась лужей, не успевая впитываться в пресыщенную влагой землю, а тело Малины, дёрнувшись в судорогах, затихло.


Кол упал из ослабевшей руки Жданы. Глаза цвета зимних туч пригвоздили её к месту. Чёрный всадник рогатым чудовищем в холодно блестящей броне возвышался над ней, безжалостный и полный тёмной силы. Хоть запретные вышивки скрывались под платьем и опашнем, накинутым на плечи, но Ждане казалось, что эти жестокие глаза видели её насквозь. «Я следующая?» – обречённость коснулась её сердца мертвенно-ледяными пальцами.


– Матушка! – горестно порвалась тонкая струнка девичьего голоса.


Дубрава, выбежав из дома, с плачем кинулась к телу Малины и упала подле него на колени, так что конец её льняной косы окунулся в кровь… Петушки на её подоле снова взбесили коня, и всадник замахнулся на девушку плетью, но ударить не успел: глаза Дубравы вспыхнули ясными молниями, и она вскочила, тонкая и устремлённая ввысь, как молодое деревце, а в следующее мгновение, грянувшись оземь, вспорхнула к небу горлицей. Сердце Жданы в этот миг словно лопнуло, как коробочка травы недотроги, устремляясь следом за серокрылой птицей.


Но рано ему ещё было покидать землю: предстояло увидеть, как сын рвётся навстречу погибели. Бесстрашный Радятко выбежал с криком, занося для удара меч:


– Не трожь матушку!


Всадник также был вооружён мечом – длиннее и тяжелее, чем у мальчика, но даже не обеспокоился доставанием его из ножен. Соскочив с седла, одной рукой он взял коня под уздцы, а в другой сжимал кнутовище своей длинной плети. Щёлк – и она тонкой змеёй захлестнулась вокруг рукояти меча; рывок – и Радятко оказался безоружен. Всадник взмахнул плетью, и меч, просвистев в воздухе, вонзился в стену дома, причём едва не задел Зайца, уже спешившего на подмогу – тот еле увернулся.


– Тебя же предупреждали – не лезь к нам, – прорычал он.


– Уйди с дороги, – послышался голос всадника, надменный, высокий и пронзительно-ледяной. – Можешь сколько угодно притворяться мужчиной, но силёнок у тебя всё-таки маловато, чтоб противостоять мне. А убивать тебя мне не хочется: и ты, и я – Марушины дети.


***


Заяц при словах «притворяться мужчиной» блеснул грозно потемневшими глазами, сорвал шапку и бросил её о землю. Всадник усмехнулся.


– Ты обрезала волосы, но всё равно осталась девкой. Людей тебе удавалось обманывать, но я твою суть чую за версту: я знаю, как пахнет женщина. Ступай прочь, сестрёнка.


В окаменевшей душе Жданы уже не осталось места для удивления. У её ног лежала бездыханная Малина с разбитой головой; она несла травы, чтобы добавить их в целебный отвар для Яра, но копыто чёрного коня оборвало её жизнь. Дочь, которой знахарка наверняка передавала своё целительско-ведовское искусство, улетела горлицей… Надежда на излечение сына утекла водой сквозь песок, оставив Ждану сохнуть от горя, как разбитая и брошенная на берегу лодка.


– Если уж на то пошло, то и ты не очень-то мужчина, – сказал тем временем Заяц, недобро блестя глазами и клыками. – Я, как и ты, тоже кое-что чую… сестрёнка.


Вместо ответа всадник отстегнул наголовье плаща от шлема и снял последний, открыв гладко зачёсанные назад угольно-чёрные волосы, заплетённые в косу, которая пряталась под плащом. Лицо воина в воронёных доспехах оказалось действительно женским, суровую и холодную красоту которого слегка портил длинный косой шрам, пересекавший лоб, бровь и щёку. Чёрные брови и ресницы странно сочетались с почти белыми глазами, полными пронзительной одержимости, которая вкупе с жёсткой линией рта производила леденящее впечатление. Это была замороженная смесь ярости, насмешливости, презрения ко всему, безжалостности и бесстрашия.


– Природа наделила меня женским телом, но я, в отличие от тебя, доказала своё право носить оружие и воинские доспехи, – проговорила всадница, насмешливо смерив Зайца взглядом с головы до ног. – А ты просто остриглась и надела мужскую одежду.


– Ну, так ты сейчас увидишь, чего я стою, – рыкнула девушка, которую Ждана и её дети знали под именем Заяц.


В её васильковых глазах сверкнул жёлтый волчий огонь, клыки обнажились, подкладка свитки кроваво распахнулась в прыжке…


Глаза Жданы не успели уловить, что произошло. Всадница осталась почти недвижимой, а девушку-оборотня отбросило назад, точно она встретила мощный удар. Судя по тому, что рука всадницы оказалась приподнятой, удар всё-таки был – молниеносный до невидимости. Уже не надеясь ни на что, Ждана просто молча стояла, ожидая: поднимется или нет? Девушка не поднималась.


Глаза цвета зимних туч обратили взгляд на княгиню Воронецкую, и Ждана стала медленно, точно во сне, нагибаться за оброненным колом. Хотя что значил деревянный кол против стальных лат? Если б только найти место на теле этой женщины, чтобы вонзить белогорскую иглу!… Если она – исчадие Маруши, игла должна уязвить её. Сердце не достать, оно защищено сталью, так хотя бы рану нанести – такую, чтобы злодейка вкусила боли сполна и помучилась за всё сотворённое.


– Ты смелая, Ждана, – промолвила чёрная всадница. – Там, где иной воин сдался бы, ты продолжаешь сражаться… Моё имя – Северга, это я по просьбе Вука должна была сопровождать тебя до Белых гор, но ты ухитрилась от меня сбежать с этой девчонкой. За неё не бойся, я не убила её. Полежит и встанет… Правда, не так скоро, как хотелось бы.


Слышались всхлипы: это Вечеля с Боско оттаскивали тело знахарки к дому.


– Зачем ты убила её? – глухо спросила Ждана.


– Это сделала не я, а мой конь, – ответила Северга, успокоительно похлопывая нервно притопывавшего коня по шее. – Весьма сожалею… Дым не любит этих вышивок до бешенства.


Она оставила коня у столба-коновязи, вырезанной из цельного бревна, и приказала стоять смирно, а сама направилась в дом. Её чёрный плащ краем почти касался земли, а волосы отливали синевой. Ждане пришлось сделать усилие, чтобы преодолеть мертвящий яд слабости и заставить ноги повиноваться; оскальзываясь в грязи, она кинулась вперёд и попыталась преградить Северге путь внутрь, к Малу и Яру, но наткнулась грудью на стальной налокотник всадницы: та положила руку на дверной косяк, не давая Ждане пройти.


– Успокойся, – сказала она снисходительно. – Я не враг.


Те же слова сказал Вук: «Я не враг тебе». А Северга, войдя в дом и принюхавшись, поморщилась. Ткнув кнутовищем в укутанный горшок с настаивающимся отваром против хмари, приказала:


– Убрать!


– Сейчас, сейчас, – одышливо отозвался Вечеля.


Тело Малины лежало в сенях, укрытое рогожкой почти с головой, виднелся только верх её вышитого красного повойника. Боско, размазывая слёзы по неумытому лицу, сидел рядом. Ждана поискала взглядом Мала и нашла его на печке, рядом со стонущим и кашляющим Яром; едва Северга приблизилась, чтобы взглянуть на ребёнка, Мал выбросил вперёд руку с ножом:


– Прочь!


В его округлившихся от ужаса глазах сверкала решимость драться до последней капли крови. Слегка отклонившись назад от ножа, Северга усмехнулась. В окно было видно, как Радятко снаружи силился вытащить свой меч из стены, но тот засел накрепко.


В осиротевшем без хозяек доме воцарилась горестная тишина, только слышались всхлипы мальчика. В распахнутую настежь дверь незваным гостем врывался холодный ветер, Яр хрипел, кашлял и сбрасывал полушубок, а Мал машинально укрывал его снова и снова, тогда как его остекленевший от страха взгляд неотрывно следил за женщиной в тёмной броне.


Ростом, телосложением и силой Северга походила на дочерей Лалады, но взгляд выдавал её принадлежность к царству Маруши. Стряхнув с плеч плащ, она свернула его и повесила на прялку; блестящая, как у Твердяны, чёрная коса спускалась по её спине ниже пояса. Усевшись на место главы семейства за столом, Северга бросила задумчивый взгляд в сторону Яра.


– Твой сын слишком тяжело болен, княгиня, знахарка всё равно не сумела бы его спасти, – проговорила она. – От трав, которыми она собиралась его лечить, толку не будет, он угаснет за два-три дня. Но я могу сделать так, чтоб он выжил.


– Так сделай это, – проронила Ждана, ощупывая под одеждой игольницу.


Ледяной взгляд Северги вонзился в неё больнее иглы.


– Просишь о помощи, а сама думаешь о том, как убить меня, – хмыкнула та. – Сначала я хотела помочь тебе просто так, но теперь… даже не знаю. Придётся всё-таки взять с тебя плату.


Ждана прислонилась к стене, ни жива ни мертва. Перед её глазами стояло залитое кровью лицо Малины, а из груди рвался крик, острый и безумный, ранящий душу, как ветка с шипами.


– Я долго преследовала вас, устала и проголодалась, – сказала между тем Северга невозмутимо, сидя за столом с хозяйским видом. – Пусть истопят баню, а ты, Ждана, попаришь меня. – И добавила с многозначительной усмешкой: – Думаю, мало кто на свете может похвастаться, что банщицей у него была сама княгиня Воронецкая!


Сняв латные перчатки, она со стуком решительно припечатала их к столу. Жестом скупца, гребущего к себе золотые монеты, её смуглая рука с длинными пальцами притянула блюдо с ватрушками. Склонившись и понюхав, Северга взяла одну ватрушку и надкусила, но тут же скривилась и пренебрежительно бросила, после чего раздражённо отодвинула всё блюдо.


– Это не еда… Я люблю мясо. Приготовь мне достойную пищу, княгиня.


– Сначала вылечи моего сына, – потребовала Ждана, покрываясь сухим румянцем отчаяния. Внутри у неё невыносимо жгло, словно раскалённым железом в ней ворочали.


– Лечение много не займёт, не успеешь и глазом моргнуть, – ответила Северга. – Время ещё есть. Ну! – сдвинув брови, нетерпеливо воскликнула она. – Почему баня ещё не топится?


– Пошли, Боско, – вздохнул Вечеля, подходя к мальчику и устало сутулясь над ним. – Раздуем огонь-то…


Мальчик не шевельнулся, не сводя глаз с тела под рогожкой. Вечеля повздыхал, покряхтел, да и пошёл один. Радятко, так и не сумевший вытащить меч, вернулся в дом и встал рядом с матерью в позе защитника, заслонив её плечом. Рука Жданы сама потянулась, чтобы запустить пальцы в русые завитки его волос. Старший сын до боли в сердце, до горького стона походил на своего отца…


А во дворе слышался гул голосов. Бросив взгляд в окно, Ждана увидела кучку мужиков с вилами, топорами, дубинами… А Вечеля-то оказался не промах – вместо того чтобы топить баню, позвал людей на подмогу. И не побоялись ведь, пришли! Озадаченно поглядывая на коня Северги, селяне совещались, а щупленький Вечеля, взволнованно взмахивая руками, что-то им отчаянно пытался втолковать. Его беспокойные жесты не понравились коню, и тот, заржав, начал притопывать и бесноваться. Один из мужиков попытался ударить его дубинкой, за что едва не получил копытом в лицо.


– Что там? – встала с места Северга, хватаясь за перчатки. При виде осаждающих коня деревенских жителей её верхняя губа угрожающе приподнялась, открыв такие же, как у Вука, клыки. – Проклятое мужичьё…


Распахнув дверь, она вышла на крыльцо с обнажённым мечом – огромным и блестящим, как молния. Мужики разом притихли, впечатлённые грозным видом и самого клинка, и его владелицы.


– Ишь ты, баба в доспехах, – вдруг басом хмыкнул здоровый детина с хмурыми нависшими бровями. – Где ж это видано?


– Ха, ребята, да это баба! – следом за ним облегчённо засмеялся другой мужик, курносый, с пшеничными волосами и бородой, поигрывая вилами. – Счас мы её в два счёта уработаем, делов-то!


Красивые шелковисто-чёрные брови Северги сдвинулись, глаза зажглись жёлтыми отблесками звериной ярости.


– Ну, сейчас вы изведаете, какая я «баба», – процедила она.


Гибко и проворно увернувшись от неуклюжего тычка вилами, она стальными когтями латной перчатки полоснула обидчику по лицу, повредив ему один глаз. Заорав благим матом, мужик закрыл лицо руками, но кровь сочилась струйками сквозь пальцы. Вечеля отскочил в сторону, когда тяжёлый взгляд Северги остановился на нём. Бешенство снежной бури лилось из безжалостных глаз.


– Ты всё это учинил? Так получи же!


Короткий блеск клинка – и кривой мужичок упал, разрубленный повдоль от шеи до пояса. Ждане бы потерять сознание, но нет – спасительная пелена обморока не опускалась на глаза, и в них нещадным потоком лилось кровавое зрелище. Мужики завопили; кто-то, поскальзываясь, трусливо кинулся наутёк, а кто посмелее – в бой. Отбив несколько ударов, Северга обернулась и прорычала:


– Закрой дверь!


Доброданово «убери детей» прозвучало похоже, когда он вернулся раненый с той роковой княжеской охоты. Дверь закрылась… Наверно, это сделал Радятко. Половицы заходили ходуном под ногами, веники из трав зашуршали и посыпались на Ждану, а в сенях под рогожкой уже не было тела Малины: оттуда выглядывала чёрная кошачья мордочка. Мальчик в душегрейке, улыбаясь сквозь слёзы, гладил пушистое создание, тепло приговаривая:


– Матушка… матушка… Никому тебя не победить – ни человеку, ни зверю.


Дверь резко открылась, точно от пинка, и в дом тяжело шагнула Северга, вся забрызганная кровью. Бросив на стол увесистый кусок мяса с кожей, она промолвила:


– Вот это я понимаю – еда. Зажарь мне его, княгиня.


Только горьковато-целебный запах сухих трав не дал желудку Жданы вывернуть содержимое наружу. Кожа на мясе, упавшем на стол с влажным шлепком, была человеческой.


– Вырезка, – усмехнулась Северга, скаля в улыбке розовые от крови клыки. – Нежное мясцо, сочное.


Вся усыпанная травами, Ждана сидела в ледяной неподвижности у стены. Радятко пытался помочь ей встать, но она лишь мотнула головой: не надо. Северга, с металлическим стуком бросив на стол перчатки и оглядев себя, промолвила:


– Ух, вот теперь мне точно нужна баня.


Одеревеневшими пальцами Ждана теребила и крошила сухие листья мяты. Мужиков было с десяток, не меньше. Неужели всадница всех их зарубила? Или они со страху разбежались? Десять крепких мужчин не справились с одной женщиной! Хотя – какое там… Она – воин-оборотень, они – простые землепашцы с вилами.


Пальцы пахли мятой, а с куска мяса на краю стола капала кровь.


– Ну, ребятушки, топите баню докрасна, – сказала Северга Радятко и Малу. – Чтобы раскалённая была! А то вашей матери худо будет.


Радятко подошёл к печке, встал на лесенку и дёрнул брата за рукав.


– Пошли. Пошли, кому говорят!


Глаза Мала по-прежнему остекленело следили за Севергой – он и с печки слезал, беспрестанно косясь на неё. Яр затих – не кашлял и не метался, и тревога волком взвыла в душе Жданы.


– Молю, спаси его, – сипло проговорила она, когда сыновья вышли, уведя с собой Боско, прижимавшего к себе невесть откуда взявшуюся чёрную кошку.


Северга кивнула в сторону мяса.


– Жарь. Баня долго будет топиться, успеем и пообедать, и переварить.


Ждана вжалась в стену. Слёзы всё-таки просачивались сквозь зажмуренные веки.


– Не проси… К человечине не притронусь.


– Зря брезгуешь, – усмехнулась Северга. – Человечинка-то не хуже свинины или говядины будет. Ну, как хочешь, я и сырое могу есть. Так даже лучше.


Вынув из чехла широкий боевой нож, она отхватила им небольшой кусок мяса. Кое-как поднявшись и зажимая ладонью нос и рот, Ждана села на лавку. Глянула искоса в окно: на дворе – никого. Впрочем, обзор был неважным.


– Спаси моего сына, прошу тебя, – измученно повторила женщина.


– Да спасу, не страдай, – хмыкнула Северга, жуя. – Всему свой час.


Ждана снова метнула взгляд в окно: Боско стоял посреди двора. Выпустив кошку из своих объятий на землю, он напряжённо глядел ей вслед. Та чёрной гибкой молнией вскочила на плетень, изящно прошла по нему, задрав пушистый хвост, и исчезла из виду.


– Не горюй по своей знахарке, живёхонька она, – сказала Северга, отправляя в рот новый кусок человечины. – Колдунью не так-то просто убить. Она лишь на какое-то время потеряла людской облик. Может, и вернётся когда-нибудь.


Эти слова подтвердили догадку Жданы. Мертвящая боль разжала хватку, и сердцу стало легче: запах мяты успокоил его и окутал солнечным летним теплом – будто сама Малина ей ободряюще улыбнулась. Ждана старалась не смотреть, как Северга насыщается, но не слышать, как та жуёт, не могла.


– Вук мне зятем приходится, – сказала Северга, со смачным чмоканьем облизав окровавленные пальцы. – На дочери он моей женат, вот и попросил помочь… По-свойски, по-родственному, так сказать.


Ждане было трудно представить, что эта воительница, в которой и женского-то почти ничего не осталось, когда-то вынашивала и рожала ребёнка…


– Удивлена? – точно прочтя её мысли, усмехнулась Северга. – Мужчин я к себе не подпускаю, живу сейчас с женой… И мало кто осмелится меня этим попрекнуть: сразу кишки выпущу не в меру разговорчивому. Мой меч – его голова с плеч… Но в своё время отец моей дочери доказал мне свою силу и право быть достойным меня. Но и его я подпустила к себе лишь на одну ночь: не могу долго подчиняться, предпочитаю сама главенствовать. А потом его убили в поединке. Больше достойных нет. Через десять лет я победила его убийцу, и тому, чтобы остаться в живых, пришлось платить выкуп – отдать то, что я попрошу. Младшая дочурка у него была славненькая, давно мне нравилась – её я и попросила. А он меня к своей жене отослал – мол, ей решать. Та сперва упиралась, даже себя хотела предложить на ночь, да только на что она мне сдалась, затасканная мать семейства? К тому ж, с приплодом в брюхе и грудью с коровье вымя. Мне – девчоночку подавай, тем более, что та сама мне глазками подмаргивала, озорница. Пришлось отдать. Да чего там! Дочек у них было как грязи – одной больше, одной меньше… Вот так я себе жёнушку и заполучила. Она хороша… Но ты лучше, княгиня. Вук много потерял, оставив тебя.


Пристально-оценивающий взгляд Северги царапнул душу Жданы железным когтем. Предстоящий поход в баню заранее накладывал на неё отпечаток чего-то гадостного и вызывал содрогание, как при виде змеи. Но Яр снова захрипел под полушубком, зовя в бреду какого-то Ёршика, и Ждану захлестнула кожаной удавкой ярость.


– К чему ты медлишь? – хрипло процедила она. – Если вылечить моего сына для тебя так просто, сделай это сейчас! Почему он должен мучиться?


Прожевав последний кусок мяса, Северга поднялась и ленивой походкой вразвалку подошла к печке, отогнула воротник полушубка и заглянула в лицо ребёнка. Коса блестела вдоль её спины причудливым хребетным выступом.


– Время ещё есть, сегодня не помрёт. Сначала плата, потом – дело. А то знаю я вас, баб… Вечно на попятную пойти норовите.


– По себе судишь? – язвительно прищурилась Ждана.


Взгляд Северги обдал её такой убийственной стужей, что все дальнейшие слова съёжились и засохли на языке. Оставалось только крошить в пальцах мяту и впитывать её целительный дух – как улыбку лета.


Наконец пришёл воспитанник Малины и чуть слышным печальным голосом сообщил, что баня готова. Следом за ним вернулись Радятко с Малом – всклокоченные и раскрасневшиеся. Мал то и дело зябко поводил плечами и жмурился, а взгляд у него был шалый, блуждающий. Едва войдя в дом, он странно запищал, сдавил руками голову и забрался на печь.


– Малушка, что с тобой? – испугалась Ждана.


Тот не ответил, уткнувшись в полушубок. А Радятко, подойдя к матери вплотную, сказал:


– Матушка, ты… когда через двор пойдёшь, по сторонам не смотри. Там… – Не договорив, он сглотнул.


Лишь выйдя на крыльцо, Ждана поняла, что так напугало сыновей: по всему двору лежали тела посечённых Севергой мужиков… Пятеро или шестеро – Ждана не разглядела, тут же заслонив глаза пальцами. Остальные, видимо, разбежались.


– Сами виноваты, – безжалостным звоном надтреснутой стали раздался над ухом голос Северги, и её рука приобняла Ждану за плечи. – Не надо было соваться.


Заяц… Где девушка? Убрав пальцы от лица, Ждана всё-таки осмотрелась… Как назло, первым ей попался на глаза Вечеля, разрубленный практически пополам. Ещё недавно этот мужичок шёл к Малине лечить дёрганье глаза и болтал о своей стычке с быком… Теперь его «дергучая болезнь» прошла – вместе с жизнью.


Зайца во дворе не оказалось. Облегчение застучало в висках, разлилось внутри холодящей пустотой. Значит, жива… Но куда она девалась? Неужели ушла совсем, бросив их? Ехать дальше с Севергой Ждане совсем не хотелось.


Через двор она прошла почти с закрытыми глазами, ведомая под локоть воинственной тёщей Вука. Под ногу попалось что-то мягкое, но она побоялась взглянуть, на что наступила. Ударилась головой о притолоку низкой банной двери, споткнулась и чуть не упала в тесном предбаннике.


– Осторожно, княгиня, – усмехнулась Северга, подхватив Ждану. – Уже можно смотреть. Хотя бы под ноги.


Её облегченные латы были изготовлены с тем расчётом, чтобы надевать и снимать их можно было без посторонней помощи, но она нарочно попросила Ждану сделать это. Всё её сильное и стройное тело покрывали путаные и загадочные письмена шрамов, на поджаром плоском животе не замечалось ни одной жировой складочки. Все до одного мускула, что есть в человеческом теле, можно было ясно разглядеть под её смуглой кожей в сером осеннем свете, скупо проникавшем сквозь мутное оконце. Однако если в боевом происхождении рубцов на руках, спине и плечах не приходилось сомневаться, то длинный толстый шрам над курчавым чёрным лобком, похожий на кривую улыбку, озадачивал.


– В бёдрах я узкая, вот дитя из брюха у меня и вырезали, – пояснила Северга, поймав направление взгляда Жданы. – Кинжалом вспороли и вытащили…


Ждана содрогнулась. Она слышала о таком способе разрешения родов, но применяли его для спасения ребёнка из чрева умирающей или уже умершей матери. Однако на то они и оборотни, чтобы быть нечеловечески живучими… Впрочем, живучесть не отменяла боли, и Ждана снова ужаснулась при мысли о том, как Северга, должно быть, мучилась, когда её резали по живому.


Пристально-зимние глаза были холодными, а ладони, скользившие по коже Жданы – тёплыми, но жёсткими. Спустив с её плеча рубашку, Северга разглядывала открытый участок тела, и Ждана ощущала себя словно под ледяными порывами ветра. Вдруг Северга передёрнулась и ядовито зашипела, после чего послышался треск рвущейся ткани: это вышивки с петушками и солнцем подействовали. Разодрав на Ждане рубашку, женщина-оборотень отшвырнула её в угол, а потом, подумав, бросила в пышущую обжигающим жаром утробу огня. Яростный всплеск снежной бури в её глазах успокоился. Всё, что оставалось княгине Воронецкой – это стыдливо прикрывать грудь наполовину расплетёнными косами. Игольница затерялась в складках брошенного на лавку платья, и достать её не было ни времени, ни возможности: Северга уже влекла Ждану в парилку. Да и не время было ещё пускать иглы в ход: жизнь Яра висела на волоске.


Растянувшись на подстилке из сена, Северга подставила исчерченное шрамами, но ладное, твёрдое и красивое тело рукам Жданы. Пока веник распаривался, Ждана натирала её квасной гущей, смешанной с золой, мыла и распутывала волосы, драила мочалкой спину, скребла жёсткие пятки. Окатившись водой, Северга плеснула немного на раскалённые камни – с шипением повалил пар. Даже какую-нибудь тряпицу она не позволила Ждане на себя накинуть, с откровенным вожделением скользя взглядом по её нагому телу. Чёрные зрачки её пугающе светлых глаз дышали тёмной, низменной страстью, смуглая рука протянулась сквозь паровую завесу и легла на живот Жданы. Та, выхватив веник из шайки с кипятком, хлестнула Севергу – яростно, наотмашь, попав по лицу и груди. Та рявкнула и расхохоталась.


– Не прикасайся ко мне! – крикнула Ждана.


Северга поддала ещё пара. Он давил на голову, закладывал грудь, варил душу вкрутую. Сейчас бы умыться холодной водой, но у Жданы не было времени дотянуться до ведра: женщина-оборотень с клыкасто-плотоядной ухмылкой надвигалась на неё. Гибкая и по-звериному быстрая, она настигла Ждану и прижала к нагретой стене, жгуче впилась поцелуем-засосом ей в шею.


– Пусти… не смей, – отбивалась Ждана.


Взмокшее от пара тело стало скользким, но объятия Северги оказались слишком крепким капканом. Вывернуться не получалось, перед глазами диковинными цветами распускались вспышки света, сердце захлёбывалось и умирало в груди.


– Мне худо, – простонала Ждана, из последних сил отворачивая лицо от настойчивых губ Северги. – Не надо…


Проясняющим разум и бодрящим душу потоком на голову ей пролился ковш спасительной холодной воды. Дурнота немного отступила, а вот руки Северги продолжали бесчинствовать. Под непреодолимым нажимом спина Жданы коснулась подстилки на полке, а сверху её придавила ласково рычащая Северга, облепленная извилистыми змеями чёрных прядей.


– Княгиня, стань моей, – урчала она. – Бабу свою я выгоню, наскучила она мне. Пока гналась за тобой – разгорелась страстью… Хочу тебя! И плевала я на то, что там задумал мой зятёк, я ему клятвы не давала. Увезу тебя, женой своей сделаю. Буду любить, ласкать, баловать… Ни в чём нужды не будешь знать.


– Нет… Я в Белые горы еду, – прокряхтела Ждана, выскользнув-таки из-под неё и схватив оброненный веник. – И ты мне… не воспрепятствуешь! Вот тебе! Получи!


Обмакнув веник в кипяток, она принялась исступлённо нахлёстывать им белозубо хохочущую Севергу. Всю горькую злость, всю алую, как ядовитое волчье лыко, ненависть она вкладывала в удары – за Малину, за убитых мужиков, за губительную проволочку с лечением Яра… И вместе с тем она не смела причинить женщине-оборотню серьёзную боль – например, ошпарить или толкнуть на раскалённые камни. Сначала Северга должна была помочь Яру, который, пока она тут парилась, едва дышал сквозь заложенное горло. Хрипловатый бесовской хохоток ещё больше злил Ждану, и она хлестала всё нещаднее, до красных полос на коже.


Чья-то заботливая рука поставила на стол в предбаннике кувшин кваса; Ждане помнилось, что его не было здесь, когда они входили. Каким сладостным был первый глоток – на свирепую банную жажду! Сжав разгорячёнными ладонями приятно холодные глиняные бока сосуда, Ждана жадно напилась прямо из горлышка, следом за ней промочила пересохшее горло и Северга. Отдыхая после парилки, обе молчали, сушили и расчёсывали волосы подле пышущей жаром печки. Запах липового мочала и кваса от пальцев был до слёз родным, домашним, успокаивающим, но при виде Северги, чистившей доспехи и оружие от крови, на душу Жданы опускался стальной холодный панцирь тоски. Нагая фигура женщины-оборотня, опиравшаяся на меч, торжествующе возвышалась над ней.


За плетнём слышались женские причитания и детский рёв: это вдовы убитых Севергой мужиков оттуда оплакивали своих мужей, боясь зайти во двор. Некоторых совсем маленьких детишек было не видно из-за ограды, но их голоса достигали ушей Жданы, заставляя душу каменеть от боли. Ничем помочь им она не могла, не могла вернуть погибших отцов, лишь в ушах горестно отдавалось эхо слов Малины: «На беду вы пришли, гости драгоценные…»


– Сколько горя ты принесла сюда, Северга, – глухо промолвила Ждана. – Как тебя только земля носит…


– Это мужичьё никто не просил лезть ко мне и досаждать Дыму, – холодно ответила женщина-оборотень. И крикнула, обращаясь к бабам: – Ступайте прочь! Позже заберёте тела своих мужей, когда я уеду, а сейчас не докучайте своими воплями!


Горе порой побеждает страх, тёмным крылом осеняя душу и делая её безразличной к опасности. Одна из женщин, высокая, в расписных деревянных бусах, обмотанных вокруг гордой лебединой шеи, решительно двинулась во двор, таща за руки упирающихся и ревущих детей – мальчика и девочку, светловолосых и голубоглазых, похожих друг на друга как две капли воды. Встав перед Севергой, она устремила на неё застывший, безумный взгляд.


– Кормильца нашего погубила – руби и меня, вдову, и детушек наших! Нет нам жизни теперя!


Близняшки отчаянно ревели, прижимаясь к юбке, а Северга окинула их мать оценивающим взглядом. Красива, статна, свежа, ясноглаза – ещё не выцвела и не постарела от тяжёлой работы… А шея! Длинная, гладкая, молочной белизны, с гордо посаженной головой. Эта женщина выглядела лебёдушкой среди прочих серых утиц… Шагнув с крылечка бани, клыкастая всадница взяла вдову за подбородок и заглянула в её мутные, ошалелые от горя глаза, а потом вдруг крепко поцеловала в полнокровные, яркие губы. Отвязав от пояса кожаную мошну и вложив её в руку женщины, сказала:


– Ничем не могу помочь, могу только уплатить головщину [37]. Тут не всё, но больше у меня с собой нет. Возьми, сколько есть.


С коротким жалобным звяком мошна упала к ногам Северги, а вдова, сверкая глазами, отступила на шаг и ожесточённо плюнула.


– Не нужны мне твои деньги! Ими мужа не оживишь! – глухо процедила она. – Погубив его, ты нас всех погубила. Отняла у него жизнь – отправь и нас следом, чтобы нам не мыкаться на белом свете сиротами!


Северга даже не притронулась к рукояти своего меча. Пожав плечами, она подобрала мошну. На её лице была написана брезгливая скука.


– Ну, не хочешь – как хочешь, было бы предложено… Ступай, и без того довольно уже здесь кровопролития. С мужичьём воевать – не много чести. – И с этими словами она повернулась к женщине спиной, направляясь к дому.


Ноздри красивой вдовы раздулись, глаза прояснились, в них заблестел ледок непреклонной решимости. Подобрав с земли комок навоза, она плавно и сосредоточенно выпрямилась, замахнулась и что было сил швырнула его в Севергу. Шмяк! Под лопаткой у той растеклось коричневое пахучее пятно.


– Чем в тебя попала, то ты и есть! – зло выплюнула женщина вслед.


Ждана застыла, следя за рукой Северги – не дёрнется ли к оружию? Нет, та висела вдоль тела. Спокойно повернувшись к вдове, Северга усмехнулась.


– Напрашиваешься на удар? Не выйдет, милая. Уходи. Сожалею, что так вышло с твоим мужем, но он со своими приятелями первый ко мне сунулся. Я лишь оборонялась.


Но вдова на каком-то безумном подъёме закричала:


– А ну-ка, бабоньки… Если она брезгует с нами воевать, то нечего её и бояться. Мечите в неё грязь да навоз!


Подобрав новый комок, она запустила им в Севергу снова. Та, впрочем, успела уклониться.


– Пошли прочь, окаянные, я же только после бани! – прорычала она.


Остальные женщины пока не решались присоединиться, а вот дети охотно подхватили начинание. С писком и визгом орава ребят ворвалась во двор, и в Севергу полетел целый град комьев грязи. Парочка попала и в Ждану, и та поспешила укрыться за дверью бани. Через несколько мгновений следом за нею в баню заскочила и Северга, с головы до ног заляпанная, взъерошенная и злая до жёлтых волчат в зрачках.


– Проклятые бабы! – оскалилась она, стирая пальцами густую, как тесто, грязь с лица и стряхивая на пол. – Ну что за подлость! Только помылась – и вот тебе!


Ждана, ослабев от смеха, безвольно сползла на пол по стене. Чувствуя в своём веселье нездоровый, пугающий надрыв, она, тем не менее, не могла удержаться. Двор был полон мёртвых тел, Яра изнутри сжирала глотошная хворь [38], до Белых гор ехать оставалось ещё невесть сколько, а Ждану властно сотрясал этот болезненный, изматывающий хохот. Быть может, её рассудок не выдержал и порвался, как изношенная рубашка? Она не исключала и этого, задыхаясь и глотая пропитанное банным жаром безумие, переходящее в хриплый писк и икоту.


– Что смеёшься? – буркнула Северга. – Ведь парить меня заново и стирать мой плащ – тебе.


– Ну уж нет, – выдохнула Ждана между двумя приступами. – Я свою плату внесла, твоё требование выполнила… А насчёт второго раза уговора не было. Мойся сама и приходи лечить моего сына.


Железная рука сдавила её горло, и смех сам собой захлебнулся. Ноги Жданы оторвались от пола, а банное окошко вдруг стало крошечным. Весь свет сжимался в маленькую точку, а грудина надламывалась под чёрными лапами удушья. Белоглазая волчица рявкнула ей в лицо:


– Знай своё место, сучка… Будешь мне прекословить – сдохнешь вместе со своим приплодом. И я не посмотрю на то, что ты – бывшая жёнушка моего нынешнего зятя.


Рука разжалась, и Ждана рухнула на пол, кашляя до рвоты. Воздух хлынул в грудь, едва не порвав её, как слишком туго надутый пузырь. Рядом упал плащ, принявший на себя большую часть грязевого «обстрела».


– Стирай, покуда я моюсь.


Дверь парилки закрылась, а Ждана подползла к лавке, оперлась на неё и попыталась встать… Получилось не сразу. Если бы не необходимость вылечить Яра, она не задумываясь вонзила бы Северге в сердце иглу. Вот так – коротко, хлёстко и просто, как топот войска по мосту…


Пришлось засучить рукава. В бане было достаточно воды, и выходить наружу не понадобилось; развесив отжатый плащ на деревянной перекладине под потолком, поближе к горячей печке, Ждана устало опустилась на лавку, ещё покашливая после смертельной хватки, недавно сжимавшей её горло. Сердце шалило – то выдавало жуткие толчки, от которых темнело в глазах, то ужасающе замирало. Где же Заяц?… Куда подевалась эта девчонка? Может, уползла в полубеспамятстве от удара, нанесённого ей Севергой, и лежит где-нибудь?


Толкнув дверь, она почему-то не смогла её открыть. Заклинило, что ли? Попробовав ещё и ещё раз, Ждана поняла, что дверь чем-то подперта снаружи. Вот ещё незадача!


– Всё, пойдём, – раздался голос Северги.


Та вышла из парилки совершенно одетая: снова полностью мыться она не стала, лишь ополоснула лицо и протёрла своё снаряжение.


– Ну, что стоишь? – вопросительно двинула она бровью, снимая с перекладины сырой плащ. – Ступай наружу, сына твоего лечить будем.


Онемевшая Ждана только показала в окно. Сквозь него можно было увидеть, как двое мужиков удерживают кричащего и отчаянно бьющегося Радятко, а третий стоит с горящим светочем, примеряясь для броска.


– Надо было всех их перебить, – зло прошипела Северга.


Крепко саданув плечом, она с треском и грохотом вынесла дверь с петель вместе с подпоркой.


– Вы всё хорошо придумали, ребята, – сказала она, выходя наружу и отряхиваясь. – Да только одного не учли: дверь у бани хлипковата, а я чуть сильнее, чем простой человек.


Сверкнула стальная молния меча, и голова несостоявшегося поджигателя покатилась по земле, а тело ещё несколько мгновений стояло. Прежде чем оно упало поваленным деревом, Северга вынула светоч из его руки; из разрубленной шеи с бульканьем била кровь, несколько брызг при ударе попало на лицо женщины-оборотня. Радятко, белый как полотно, не устоял на ногах и сел, уже никем не удерживаемый: селяне бросились наутёк.


– Ма… матушка, – заикнулся он, едва шевеля бескровно-серыми губами. – Я пытался им… сказать… что ты – княгиня Воронецкая… Но они не слушали.


Ждана прислонилась к дверному косяку. Всё ушло за белую жужжащую пелену, даже собственного лица она не ощущала: к нему лип этот непроглядный, высасывающий душу туман. Сквозь его толщу перелётной птицей донёсся насмешливо-гулкий голос Северги:


– Ну вот, княгиня, а ты их жалела. Ну и народ… Они же и тебя вместе со мной убить хотели.


Ждана чувствовала: ей не пробиться сквозь эту туманную осеннюю безнадёгу. Слишком много крови пролилось на её пути, неподъёмной тяжестью все эти смерти легли ей на сердце. Сама она и пальца не приложила к убийствам, но весь груз ответственности ложился на неё и гнул к земле до треска в хребте. Только живительный свет глаз Лесияры мог освободить её и спасти, но владычица Белых гор была слишком далеко и пока даже не знала, что Ждана ехала к ней.


– Подержи-ка. – Северга вручила Радятко свой шлем, а сама зачем-то привязывала к одному из украшавших его рогов горящий светоч. – Я им этого не спущу. Сами напросились.


Ждана устало и непонимающе смотрела на всё это. Северга быстро обматывала свои стрелы найденной в доме паклей и складывала обратно в колчан, деловито осматривая притихшую деревню сквозь прищур морозно-светлых глаз.


– Бери детей и ступай в повозку, – сказала она Ждане. – И езжай. Я вас скоро нагоню.


Ждана чувствовала и сама: пора уходить. Слишком душно, беспросветно, тяжко стало в этом месте, земля под ногами горела от крови. Шатаясь, она побрела по скрипучим доскам крытого перехода в дом, перевела дух на пороге, подошла к печи и сняла с неё Яра – вместе с полушубком.


– Идём, Малушка, – сказала она другому сыну. – Мы уезжаем отсюда. Здесь слишком страшно.


У малыша опухло горло и раздулась шея, сиплое дыхание едва пробивалось. На глаза Ждане попался укутанный полотенцами горшок с отваром от хмари. Может быть, пригодится Яру или его братьям, пусть и не настоялся ещё. Авось, в дороге дозреет…


– Мал, вон тот горшок прихвати-ка, – добавила Ждана. – А где тот сиротка, воспитанник Малины?


Ждана хотела взять с собой и Боско, но его нигде не было. Отдав Яра Малу, она велела ему нести ребёнка в повозку и не забыть про горшок, а сама отправилась на поиски.


Лучше бы она этого не делала – тогда бы её взгляду не предстало зрелище чёрного всадника, скакавшего по деревне и пускавшего в соломенные крыши зажигательные стрелы. Вынимая их из колчана за плечом, Северга подхватывала на паклю немного огня с привязанного к рогу светоча, выверенным и точным движением накладывала стрелу на лук и дарила пламенных «петухов» одному дому за другим. В деревне царил переполох: люди выбегали на улицу, пытались тушить свои жилища, но тщетно: солома крыш вспыхивала мгновенно, языки пламени разбегались в стороны в неостановимой прожорливой пляске.


– В повозку! – рявкнула Северга, завидев Ждану, а в следующий миг новая стрела рыжей дугой взвилась в воздух.


– Что ты делаешь, душегубка! – крикнула Ждана.


А толку? Полыхало уже полдеревни, и на этом своё гнусное дело Северга могла считать законченным: вторая половина неизбежно должна была загореться от первой. И никто не смог её остановить: осмелившихся встать на пути конь бил копытами.


Путаясь в подоле, Ждана бросилась к колымаге. Сыновья были уже там, и не только они: внутри, на заднем сиденье, лежала Заяц. На полу повозки красовалась лужа из содержимого её желудка.


– Заяц! Заяц! – затрясла её обрадованная Ждана. – Ты живая? Можешь править?


Какое там… Девушка смогла только приподнять голову и слабо простонать:


– Худо мне, госпожа…


Её бледный, заторможенный вид не позволял в этом усомниться, а при кашле из её груди вышел кровавый сгусток. Заяц утёрла губы, глянула на свои пальцы и обессиленно выругалась. Мал с пуговично-круглыми глазами поддерживал в объятиях Яра, а горшок со снадобьем стоял под сиденьем. Радятко, уже немного пришедший в себя и порозовевший, окинул Зайца презрительным взглядом и хмыкнул:


– Баба…


– Тебя бы оборотень так приложил – вообще места мокрого бы не осталось, – вяло огрызнулась девушка. Уголки её рта были свекольно-тёмными от крови. – Вот оклемаюсь маленько – получишь у меня за «бабу»… Не забывай, кто я… А потому попридержи язык, дружок.


Однако, как ни крути, а только Радятко был сейчас в состоянии попытаться управиться с лошадьми. Ждане хотелось уехать как можно быстрее и как можно дальше от пылающей деревни и от зловещей Северги, да так, чтобы та не смогла их догнать. Огонь уже подбирался к дому Малины, обступая его ревущей стеной, грозящей вот-вот сомкнуться, а Боско преспокойно стоял у плетня. А Ждана уж сбилась с ног, ища его!


– Вот ты где! – кинулась она к нему. – Едем с нами! Мы принесли беду в твой дом, мы же о тебе и позаботимся.


Отблески языков пламени отражались в задумчиво-медлительных глазах мальчика. С улыбкой покачав головой, он, как и его приёмная сестра, ударился оземь и ускакал прочь серым зайцем – только пушистый хвостик мелькнул.


– Матушка, садись! – крикнул Радятко, уже сидевший на козлах с вожжами в руках. – Скорее!


Возницей он был неопытным, но кое-как отъехать от деревни им удалось. Увы, вскоре выяснилось, что не в ту сторону.


– Эй, возничий! – хрипло и насмешливо крикнула ему Заяц, скаля розовые от собственной крови клыки. – Ты куда нас везёшь? Мы же обратно едем. Белые горы в другой стороне…


Пришлось поворачивать. Ждана, чувствовавшая облегчение с каждой пядью, на которую они удалялись от Северги, снова ощутила мертвящее дыхание ужаса: охваченная огнём деревня приближалась. От многих домов уже остались одни чёрные остовы, заборы падали, рассыпаясь в угольки… Из горящего птичника вырвалась курица с пламенными опахалами на крыльях и забилась в спасительной холодной грязи.


– Правее, держи правее, – подсказывала Заяц. – Близко к пожарищу не надо, лошади напугаются…


Вдруг наперерез повозке, размахивая руками и визжа, выскочил горящий человек. Лошади шарахнулись от этого живого столба пламени, вопящего и распространяющего волны тошнотворного запаха горелого мяса. Радятко, крича то «тпру!», то «но!», пытался их укротить, но безуспешно. Внезапно горящий человек упал: в спину ему вонзилась стрела.


Давящая чёрная безысходность навалилась на Ждану: сквозь колышущееся опалённое марево к ним скакала Северга, грозная и страшная в огненном ореоле за своей спиной. Выхватив у Радятко одну вожжу, она повела лошадей за собой, и повозка, треща и сотрясаясь на колдобинах так, что седоки прикусывали себе языки, помчалась по расплывшейся от слякоти дороге среди бурых осенних трав.


Они въехали в лес – поначалу светлый и редкий, но постепенно превратившийся в тёмную чащобу. С обеих сторон тянулся ельник, пропитанный туманной тишиной и таинственным сырым сумраком, а дорожные колеи еле виднелись в густом подлеске. Твёрдой рукой Северга остановила лошадей, соскочила с седла и захлестнула поводья на низко свесившейся еловой лапе. Распахнув дверцу, долго смотрела на Ждану… Между ними висело холодное, то ли задумчивое, то ли враждебное молчание, полное отголосков пожара, которые рыжими белками карабкались по старым стволам в недосягаемую высь, к тучам. Промозглая лесная тишь ждала то ли слов, то ли событий. Но всё замерло.


– Малец жив ещё? – спросила наконец Северга, кивнув в сторону Яра. – Давай его мне. Я сделаю, что обещала.


Ждана вздрогнула, оцепенение порвалось и рассыпалось бусинами по телу. С огромным трудом ей удалось разжать руки Мала, вцепившиеся в младшего брата мёртвой хваткой. Отчаянно мотая головой, он не хотел отдавать Яра.


– Малушка, пусти. Северга вылечит его, – шептала Ждана. – Ты же не хочешь его погибели? А она может помочь.


Это было странно и страшно: на одной чаше весов – уничтоженная деревня, на другой – спасение жизни ребёнка. Ненавидеть Севергу или быть ей признательной? Ждана не могла разобраться в своих чувствах, а в сердце копошился чёрный червячок недоверия. Сомнений добавила Заяц:


– Добра не жди, государыня, от лечения с именем Маруши на устах.


– Много ты понимаешь, сестрёнка, – хмыкнула Северга. – Нос не дорос рассуждать. Княгиня, выбирай сама путь для своего сына – жизнь либо смерть. Не дашь его мне сейчас – обречёшь его на гибель. Дорога и холод его добьют. Детишки от глотошной как мухи мрут. Решай сама.


Мал снова замотал головой, умоляюще глядя на мать, но Ждана решительно взяла младшего сына и передала его Северге. «Жизнь любой ценой», – подсказала ей тоскливая лесная тишина. В её руках остался только полушубок: взяв мальчика, Северга прижала его к холодной броне на своей груди. Коготь на смуглом указательном пальце её руки, поддерживавшей голову ребёнка, начал на глазах расти, вытягиваться, загибаясь крючком.


– Нет! – рявкнула Заяц, встрепенувшись.


Но слишком поздно: от когтя на щёчке Яра осталась тонкая алая полоска царапины. Слизнув выступившую кровь, Северга подняла волчьи глаза на застывшую ледяной фигурой Ждану:


– Утром будет здоров, живучесть оборотней спасёт его. Но в будущем береги его: человеком он останется до первой раны.


Ждана почти не чувствовала своих рук, беря у Северги сына. Яр сонно моргал пушистыми ресницами, не понимая, что случилось, а сердце Жданы рассыпалось, как трухлявый пень, на сотни светящихся гнилушек. Ядовитое коварство Маруши!


– Будь ты проклята, – вырвался из её груди стон, скрипучий и чужой.


– Отчего же? – холодно промолвила Северга. – Я выполнила своё обещание, твой сын будет жить. А другого способа его спасти в этих обстоятельствах не было, так что уж не обессудь. Я сделала, что смогла.


– Дрянь! – оскалилась Заяц.


Прыжок – и они с Севергой, сцепившись, покатились по траве. Но девушка была ещё слаба, и Северга отшвырнула её от себя. С силой ударившись о ствол дерева, Заяц упала ничком и затихла. Не моргнув и глазом, женщина-оборотень захлопнула дверцу колымаги, вскочила в седло, взяла у Радятко вожжу, и повозка со скрипом двинулась по неровной лесной дороге. Ждана хотела закричать, остановить движение, но её руки отягощал Яр. Отдав ребёнка Малу, она высунулась из дверцы:


– Стой! Мы её не оставим!


Северга, обернувшись, только усмехнулась и продолжила путь.


– Радятко! – крикнула Ждана. – Останови! Там Заяц! Мы её не бросим!


Но лошади слушались Севергу: та отобрала у Радятко и вторую вожжу, и мальчик остался на козлах лишь седоком, а не возницей.


– Если не остановишь, я выпрыгну! – в отчаянии пригрозила Ждана.


– Расшибёшься, княгиня! Не надо, – с ухмылкой ответила Северга.


Внутри Жданы бился крик, толкая её на безрассудство. Повозка шла не шибко: ухабистая дорога не позволяла гнать быстро, и Ждана очертя голову прыгнула в леденящую неизвестность. Удивительное и небывалое произошло с нею: за спиной точно развернулись два тёплых крыла, не позволившие ей крепко удариться о землю. Упала она мягко и откатилась под куст со схваченными рыжим и пунцовым огнём листьями.


– Матушка! – крикнул кто-то – не то Мал, не то Радятко. Голоса у братьев были схожи, как и лица.


Северга оглянулась, развернула коня. Оставив вожжи, она подскакала к сидевшей на мокрой земле Ждане, спрыгнула, подхватила её и взвилась с нею обратно в широкое седло. Ждана успела лишь мельком увидеть испуганные и изумлённые глаза Радятко и бледное лицо Мала в колымаге…


– Счастливого пути, ребятки, – насмешливо крикнула им Северга.

## 12. Пальцы вышивальщицы. Возница-оборотень и шальная стрела

Крылья съёжились за спиной у Жданы: с седла было слишком высоко падать, и она невольно прижалась к пластинам брони на груди Северги, пропахшей дымом пожара. Непобедимо сильная рука женщины-оборотня держала её крепко, а стволы мелькали мимо. Копыта, одетые длинными густыми щётками, глухо стучали, и от каждого толчка сердце Жданы словно расплющивалось. «Украдена, украдена», – качали лапами ели. «Похищена, похищена», – свистел в ушах холодный ветер.


Лес стал редеть, впереди раскинулась голубовато-стальная речная гладь. Скалистый берег – каменная круча. Позади ели сомкнулись густой тёмно-зелёной зубчатой стеной, а ближе к краю росли куцые, облезлые деревья. Одной рукой натянув поводья, другой Северга притиснула к себе Ждану и впилась в её губы злым и колючим, болезненным поцелуем.


– Я всегда беру то, что хочу, – с хриплым, обветренным смехом сказала она. – Красивое местечко – в самый раз. Не хочешь стать моей женой – приляжешь здесь со мной на часок, а потом, если хочешь, поедем дальше.


Ноги Жданы едва не подкосились, ощутив твёрдую землю. Тело её болело от неистовой скачки в седле; Северга тем временем привязала коня и расстелила плащ, от которого за версту несло копчёно-горькой гарью и смертью.


«Успокойся, сердце, тише», – приговаривала Ждана мысленно. Настало время сорвать завесу тоски, боли и страха, победить слабость и превратиться в разящий клинок. Нащупав холодный, твёрдый стержень в душе, Ждана позволила коленям подогнуться и опустилась на плащ. Терять уже было нечего, «лечение» Яра стало последней каплей. Решимость сияла внутри прозрачным, как хрусталь, грозным камнем.


– Так ведь студёно, – произнесла она, поражаясь тому, как буднично и спокойно прозвучал её голос. – Что, прямо здесь, по-звериному?…


– Не обессудь, уж придётся обойтись без опочивальни с пуховой перинкой, – усмехнулась Северга.


Она даже не стала снимать броню: та не помешала ей сесть рядом и крепко обнять Ждану. Ждана же, подавляя комок омерзения в горле и терпя грубый, насильственный поцелуй, нащупывала под складками одежды игольницу. Спасительная сила Лалады, заключённая в белогорских иглах, накажет Севергу за всё… Вот он, заветный мешочек! Пальцы Жданы проникли внутрь и достали то, что нужно.


Рука женщины-оборотня, устремившаяся было Ждане под подол, вдруг перехватила её запястье.


– Не выйдет, моя дорогая, – клыкасто усмехнулась Северга, холодно прищурив волчьи глаза.


Стиснув руку Жданы до посинения и отобрав игольницу, она швырнула её вниз с обрыва, после чего повалила княгиню Воронецкую, придавив собою и обдавая смрадом дыхания. Желудок Жданы свело приступом тошноты, но она пересилила себя и расслабилась, обмякла, ласкающе скользя ладонью по закованному в броню плечу Северги, вверх по шее, по щеке… С волос женщины-оборотня она соскользнула на свой платок: под ним к вышитой бисером шапочке-повойнику была приколота одна игла. Её Ждана на всякий случай припрятала отдельно от игольницы, пока стирала плащ Северги в бане. Её ловкие пальцы искусной вышивальщицы незаметно вынули самое маленькое белогорское оружие…


Быть может, следовало позволить Северге потерять чутьё, ослепнуть и оглохнуть от похоти и страсти, но слишком невыносимы были для Жданы её прикосновения. Она не смогла выждать, и Северга, уловив краем глаза подозрительное движение, успела заслониться рукой. Игла, нацеленная в глаз, вошла ей глубоко в мякоть ладони.


Суровый мрачный ельник на скалистом берегу, вероятно, никогда не слышал такого воя – будто разом взревели сто медведей. Судорога боли скрутила женщину-оборотня в бараний рог, и Ждана, откатившись в сторону, с ужасом наблюдала. Рука Северги приобрела мраморный цвет с фиолетовыми прожилками сосудов, пальцы страшно скрючились, под натянувшейся кожей выпукло проступили, словно распухнув, суставы. Воя раненым зверем, Северга каталась по земле, то пыталась вскочить, то падала, приближаясь к краю обрыва. Ждану взяла жуть: вопли страдания, испускаемые Севергой, словно драли ей душу стальными когтями. Но перед глазами тут же встал горящий человек, и невольно пробудившаяся жалость усохла на корню: белоглазая волчица получила по заслугам.


– Ды-ы-ым!…


Крутясь от боли волчком, Северга на миг застыла на самой кромке обрыва. Ждана по другую сторону расстеленного плаща тоже замерла, заледенев: неужели судьба довершит то, что она сама и не предполагала сделать? Раздалось ржание, и конь, сорвавшись с привязи, кинулся на помощь своей хозяйке. Однако его рвение и спешка сыграли злую шутку: желая послужить Северге опорой, за которую та могла бы ухватиться, конь нечаянно ткнул её мордой в грудь. С коротким вскриком женщина-оборотень скрылась за бурой щетиной осенней травы на краю. Горестно заржав и склонив голову, конь смотрел вниз… Его косматая грива струилась чёрными змеями на ветру.


«Это не я… Это судьба», – думала Ждана, прижав ледяные ладони к горящим щекам. В груди гуляло тоскливое эхо крика Северги.


И вдруг – снова какой-то крик, уже слабый и жалобный. Встрепенувшись, Ждана подползла – даже голова противно поплыла от высоты, а мурашки крошечными холодными лапками пробежали по лопаткам. Внизу рябила сизовато-синяя речная гладь, а Северга висела в полутора саженях от края, держась здоровой рукой за торчащий древесный корень. Далеко под нею из воды выступали острые камни, упав на которые, белоглазая подданная Маруши если и не погибла бы благодаря своей живучести, то уж точно переломала бы себе все кости. Вторая, пронзённая иглой рука мёртво висела, точно отсохшая, и невозможно было себе представить, как Северга без неё взобралась бы наверх. Ни конь, ни Ждана не могли ей помочь. На этой мысли животное и женщина встретились взглядами.


Что-то в глазах Дыма, не по-лошадиному осмысленных и полных недоброго, ядовито-горчичного света, заставило Ждану похолодеть и отступить. Повернув к ней морду, конь смотрел на неё так, точно винил её в случившемся. Копыто, на котором ещё виднелась запёкшаяся кровь Малины, смешанная с грязью, жаждало новой жертвы…


Конь топнул, вскинул голову и захрапел, угрожающе разворачиваясь к Ждане. Та попятилась, стремясь спрятаться за дерево, да под ноги ей попался расстеленный на земле плащ. Точно услышав отголосок воли своей хозяйки, чёрная ткань живыми цепкими складками обвилась вокруг сапога, и Ждана упала. Дым словно только того и ждал – взвился на дыбы, занося над нею мохнатые смертоносные копыта.


Серое небо уже гостеприимно раскрывало Ждане свои объятия – оставалось лишь умереть на этой прекрасной, несгибаемо гордой каменной круче над рекой и взлететь, но с края тучи вдруг сорвался какой-то порхающий комочек. Горлица… Серокрылая птица сделала изящный круг над беснующимся конём и опустилась ему на голову, чуть позади рогов его шлема; на вид она была легка – не больше голубя, но передние ноги Дыма подломились, словно под неподъёмной тяжестью, и он рухнул на колени. Свет надежды тёплым толчком оживил уже почти замершее сердце Жданы: не иначе, дочь Малины в птичьем облике прилетела ей на помощь… Нитки! Игольницы Ждана лишилась, но два мотка ниток остались в мешочке на поясе – её собственные и подарок Дубравы. Дрожащими озябшими пальцами она вынула вторые. Укротить неукротимое… Пара мгновений – и широкая петля была готова. Шагнув к коленопреклонённому коню, Ждана накинула её ему на шею. Едва она это сделала, как горлица вспорхнула и скрылась в небе, как светлокрылая душа, а Дым так и остался поверженным, с потухшим взглядом и поникшей головой.


Ждана поспешила прочь. И конь, и небо, и обрыв, над которым зависла Северга, внушали ей ужас. Скорее назад, к сыновьям! Они, должно быть, растеряны и напуганы… А Заяц? Бедняжка… Кровь на губах говорила о внутреннем надрыве, а в последний раз она так сильно ударилась о ствол, что Ждана опасалась, не сломался ли у девушки-оборотня хребет.


Обратную дорогу ей подсказывали следы, ясно различимые на мокрой земле. Однако не успела она отойти и на четверть версты от берега реки, углубляясь в лес, как за спиной послышался глухой стук копыт. Ослабев от испуга, Ждана едва не осела наземь, под сырой полуоблетевший куст: неужели Северга всё-таки выбралась и скакала по пятам?


За деревьями показалась знакомая конская морда в рогатом шлеме… К счастью, седло оказалось пустым. Ждана вжалась спиной в еловый ствол, нащупывая моток подаренных ниток… Дым с бега перешёл на шаг и последний небольшой отрезок расстояния до Жданы понуро плёлся с виновато опущенной головой. Ещё недавно он грозился её зашибить до смерти копытами, а сейчас вдруг сделался покорным и ручным. Встав напротив княгини Воронецкой, он застыл в унылой позе.


До Жданы дошло: на шее у него болталась нить. Кажется, она не только усмирила его, но и привязала к себе подарочком Дубравы… Но зачем ей конь? По её прикидкам, Северга увезла её от сыновей не так уж далеко, можно было вернуться и пешком. Так даже предпочтительнее, ибо Ждана просто не представляла себя садящейся на этого чёрного зверюгу, виденного ею в кошмарных дорожных снах. Всё, что ей хотелось – вернуться к детям… И желательно без исчадий Маруши в виде спутников.


Она попыталась ускользнуть от коня, но он плёлся следом, как на привязи. Подобрав с земли ветку, Ждана осмелилась даже хлестнуть его.


– Уходи! Пошёл прочь! – крикнула она.


Конь с жалобным ржанием отшатнулся от удара, но и это не помогло. Отправившись дальше по следам копыт, Ждана надеялась, что конь отстанет сам, но Дым продолжал идти за ней. Ждана уже подумывала о том, чтобы снять с него нить, но вовремя остановилась: что если от этого он снова взбесится? Вздохнув, она решила смириться с топотом копыт за своей спиной.


А вскоре этот топот послышался и спереди: в мутных косых лучах на мгновение проглянувшего солнца из-за старых елей показалась Заяц. Она ехала верхом без седла, цепко обхватив ногами бока выпряженной из колымаги лошади, и Ждана еле сдержала крик радости. Сколько ни били эту дерзкую девчонку, а она была живёхонька – только бледность и запёкшиеся следы крови в уголках рта напоминали о том, что ей здорово досталось.


– О, на ловца и зверь бежит! – воскликнула она, завидев Ждану. – А где эта… как её… Северга? Ты что, сама с ней управилась? Ну, ты, государыня моя, не промах!


Выслушав рассказ Жданы и её жалобу на привязанного к ней в буквальном смысле коня, она усмехнулась:


– Госпожа, ну ты даёшь! Бежишь от коня, когда на нём ехать можно… Давай-ка, садись, я тебе пособлю – подержу стремя.


Ждана начала отказываться: ей было боязно садиться на жуткого коня Северги, пусть и укрощённого нитью, но Заяц ничего не желала слышать. Спрыгнув на землю, она помогла Ждане вскарабкаться в седло, потом вновь вскочила на спину своей лошади. Дым покорно позволил сесть на себя и смиренно тронулся, ведомый за поводья.


Покачиваясь в седле, Ждана пребывала в каменном напряжении: ей мерещилось, что конь вот-вот взбесится и сбросит её с себя. Однако Дым вёл себя покладисто.


– Заяц, – наконец решилась княгиня Воронецкая спросить (даже говорить было трудно от ожидания какой-нибудь выходки со стороны Дыма). – А это твоё настоящее имя или так, кличка?


– Цветанкой меня звать, – ответила девушка. – А Зайцем прослыла за быстроту. Бегаю хорошо.


– Да уж, – усмехнулась Ждана. – Я видела, как ты бегаешь. Там, на рынке. Скажи, а почему ты решила нам помогать, провожать нас в Белые горы? Мне показалось, или у тебя на то свои причины?


Солнечный свет, пробиваясь сквозь туман, тусклой бронзой вспыхнул на длинных ресницах девушки. Та немного щурилась, точно он был ей неприятен.


– Не без этого, – коротко бросила она через плечо.


Подробнее о причинах Ждана её расспросить не успела: нитка на шее коня порвалась, зацепившись за ветку. Как и следовало ожидать, вся покладистость Дыма тут же улетучилась, глаза налились красным отсветом ярости, став похожими на дышащие огнём головешки в печи. Вскрик Жданы испуганно запутался между стволами, отражаясь от них многократным эхом, звук которого только подзадорил коня. Взбрыкнув задом и мотнув головой, он вырвал поводья у девушки-оборотня. От первого же прыжка с вывертом Ждана потеряла стремена и вылетела из седла…


Но коснуться земли ей не позволили: она угодила в чьи-то чудотворные, по-звериному сильные объятия, пахнущие хвоей и травами – смородиновым листом и мятой. Тихое «ах!» умерло в её груди: из-под низко надвинутого наголовья в неё впились взглядом знакомые глаза – блестящие, как синий яхонт, и такие же твёрдые и холодные. Нижняя половина лица была завязана выцветшей тряпицей. Ждана ещё не верила в возможность этой встречи, когда почувствовала ногами землю и смогла увидеть перед собой во весь рост высокую, закутанную в плащ фигуру, но когда из-под полы сверкнул знакомый белогорский кинжал, сомнений не осталось.


Конь поднялся на дыбы с кровавым огнём в глазах. Ещё миг – и Ждана получила бы точно такой же удар, каким он поразил знахарку Малину, но кинжал запел в воздухе и вошёл коню в брюхо по самую рукоять. Дым издал леденящий кровь вопль, похожий на человеческий визг, и из его лопнувшего живота вывалились зловонной кучей потроха, охваченные небывало быстрым гниением. Животное с хрипом повалилось на бок, из его горла хлынула бурая жижа… Плоть начала распадаться на глазах, и в считанные мгновения от чёрного красавца-коня осталась смердящая кучка слизисто-гнилостной кашицы вместо мышц и потрохов, а скелет рассыпался в пыль. Целыми сохранились только упряжь, подковы да рогатый шлем.


Высокая фигура склонилась над зловонными останками и брезгливо, двумя пальцами подобрала свой кинжал. С него капала мерзкая слизь, которую пришлось обтереть о край плаща. Очистив оружие, владелица убрала его в ножны. Почему владелица, а не владелец? Потому что Ждана узнала Младу даже с завязанным по-разбойничьи лицом. Она ничуть не изменилась с их последней встречи: локон, выбивавшийся на лоб из-под наголовья, по-прежнему чернел и лоснился синевой. Ни единого седого волоска. А глаза – всё так же непобедимо ясны и прохладны, как вода озера Синий Яхонт. Ждане почему-то показалось, что это именно она привела с собой солнце.


– Ловко, – хмыкнула Цветанка, удерживая поводьями свою разволновавшуюся лошадь. – Хороший ножичек.


Её глаза безжизненно выцвели, лицо покрывала мертвенная серость, на которой чётче проступали бурые подсохшие потёки крови в уголках бледных губ. Больное солнце, осветив её, позволило Ждане по-настоящему увидеть, как плохо выглядела Цветанка-Заяц. Увидела это и Млада, которая не могла не почуять в ней Марушиного пса, но, тем не менее, в какой-то миг позволила себе повернуться к Цветанке спиной, вытирая свой кинжал. Видно, за серьёзного противника она девушку не считала. Впрочем, это не помешало ей всё-таки загородить от неё Ждану.


– Млада, нет, – осмелилась та дотронуться до заслонившего её плеча женщины-кошки. – Заяц… то есть, Цветанка – не враг. Она помогает мне добираться до Белых гор.


– Хм… Цветанка? – Чёрные брови Млады нахмурились.


Ни «здравствуй», ни «сколько лет, сколько зим»… Они как будто вчера расстались и продолжили с того места, на котором прервались. Будто вчера Ждана пробудилась после болезни на печке, в окружении запаха можжевеловой хвои, а Млада горько, но твёрдо и безжалостно сообщила, что всё знает о её вспыхнувшей страсти к Лесияре. Прошлое не ушло в необозримую даль, за многолетний туман забвения, оно всё это время лишь пряталось за углом с укоризненной улыбкой старого приятеля. И встреча с ним оказалась почти не болезненной: осень смягчила все резкости, а время скруглило углы.


– А тебе не приходило в голову, что помогает она неспроста? – прищурилась Млада. И спросила сурово, обращаясь к Цветанке: – Зачем тебе нужно в Белые горы? Должна бы знать, что Марушиным псам туда вход воспрещён.


– С какой такой радости я должен тебе всё докладывать? – дерзко отозвалась Цветанка, глядя на Младу сверху вниз с высоты конской спины и по привычке говоря о себе в мужском роде. – Ты кто вообще?


– А с такой, что я служу в пограничной дружине Белых гор, и моя обязанность – не пропускать в наши земли всякую нечисть, – ответила Млада, не убавляя суровых ноток из голоса. – Посему Ждану дальше сопровождать буду я, а ты ступай восвояси.


– Хе, – усмехнулась Цветанка, на глазах становясь бледнее покойника. – «Ждана»! Ты знаешь, о ком говоришь? Это княгиня Воронецкая, и изволь звать её государыней! Её сопровождаю я, и точка. Была уже тут одна желающая меня оттеснить… Так я ей указала на её место! Скинула с обрыва, да и дело с концом. Вот и ты лучше уходи подобру-поздорову, чтоб тебя та же участь не постигла!


От такого бахвальства и вранья у Жданы сам собой открылся рот, да только слова все разлетелись шустрыми воробьями – не поймаешь. Но Млада была не из тех, кого можно запугать на словах, и большого впечатления на неё эта несуществующая победа не произвела… Равно как и новость о том, что Ждана теперь княгиня. У женщины-кошки даже бровь не дрогнула.


– Ну, поблизости обрывов я не наблюдаю, – насмешливо ответила Млада. – Так что придётся тебе меня как-нибудь по-другому на место ставить. Если получится, конечно.


Впрочем, новым поединком тут и не пахло: когда дальше бледнеть стало уже некуда, глаза Цветанки закатились, и она, лишившись чувств, упала с лошади. Млада только хмыкнула, а Ждана в порыве искреннего беспокойства за клыкастую юную воровку кинулась к ней, присела рядом, не жалея дорогого платья, и уложила её голову к себе на колени.


– Что с этой похвальбишкой? – спросила женщина-кошка.


– Досталось ей сильно, – вздохнула Ждана, вороша пальцами золотистые волосы Цветанки. И, с надеждой подняв взгляд на Младу, спросила: – Может, ты её полечишь? Дочери Лалады ведь могут исцелять…


– Людей. А Марушиных псов – не помню, чтобы кто-то из нас пробовал, – сказала Млада.


– Прошу тебя, попробуй! – взмолилась Ждана. – Она ведь не плохая… Несчастная только. И Марушиным псом уж наверняка не по своей воле стала.


– Что это ты за неё так ходатайствуешь? – Яхонтовые глаза вновь прищурились с холодной настороженностью. – Марушиных псов нельзя жалеть. И верить им нельзя. Наплести она тебе могла что угодно, чтобы втереться в доверие, а ты и уши развесила… государыня.


Последнее слово Млада добавила с невесёлой усмешкой. Впрочем, уже через мгновение, поддавшись умоляющему взгляду Жданы, она всё-таки подошла, присела и положила ладонь на грудь Цветанки.


– Досталось – это не то слово, – промолвила она задумчиво. – У неё внутрях где-то кровь всё ещё сочится… Уж не знаю, как она это терпит. Но ничего, лечение ей и не требуется: все оборотни – и мы, и Марушины псы – выздоравливаем от любых ран уже на следующее утро. Заживёт. Кто её так приложил-то?


– Оборотень, из Марушиных псов, Севергой звать, – ответила Ждана, содрогнувшись лишь от звука этого имени, точно от холодного ветра.


– Ворон ворону глаз не выклюет, а пёс с другим псом сцепится, – буркнула Млада себе в повязку.


– А отчего у тебя лицо завязано? – спросила Ждана осторожно.


– Хмарь тут непроглядная, – ответила женщина-кошка. – А моё снадобье против неё кончилось… Пришлось последние капли на донышке водой развести и тряпицу смочить, чтоб хоть как-то дышать. Яснень-трава – редкая, во всех Белых горах есть только три места, где она растёт, поэтому отвар – на вес золота. Много его никогда не бывает.


– Слушай-ка! – осенило Ждану. – У меня в повозке ведь есть это снадобье, целый горшок! Только не совсем ещё настоялось, но, быть может, уже хоть как-то действует. Я его для сына брала, захворал он у меня в дороге… Глотошной.


– Хм, – оживилась Млада, поднимаясь на ноги. – Не слышала, чтоб эта трава росла в Воронецком княжестве… Ну что ж, это лучше, чем ничего. Пойдём тогда, что ли?


– Я Цветанку не брошу, – упёрлась Ждана, моргая от подступающих к глазам колких слёз. – Либо возьмём её с собой, либо…


Что «либо», она так и не смогла придумать и растерянно смолкла. Млада проговорила мягко:


– Да пойми ты, ей в Белые горы нельзя. Никак. Если она пересечёт границу, я буду обязана её убить. А ежели я не убью – найдутся другие, кто это сделает.


Холодные яхонты её глаз в свете лесного солнца стали тёплыми незабудками, и к сердцу Жданы вдруг подступил сгусток светлой печали – как воспоминание о жёлтом одуванчике посреди ледяной зимы… А женщина-кошка, словно уловив её чувства, сказала:


– О минувшем не тужи. Что было, то прошло, быльём поросло… Всё сложилось так, как суждено было. Я не одна теперь, мне есть кого своею горлинкой назвать: в Белых горах меня ждёт невеста.


От этих слов лёгкая грусть опустилась в ладони Жданы осенним листом. И вместе с тем застарелая, многолетняя опухоль вины и боли, вросшая в душу своими тёмными жилами, начала таять.


Из задумчивости Ждану вывел стон Цветанки.


– Мне нужно… – еле шевеля бескровными губами, пробормотала девушка. – В Белые горы. Смерть как нужно… Подруга у меня там… Дарёнка… Разлучились мы в Зимграде, когда напали на нас. Мне Серебрица сказала, что её кошка в горы утащила. Она с этой кошкой дралась, да та сильнее оказалась. Виновата я перед Дарёнкой… Прощения хочу попросить. Не знаю, захочет ли она ко мне вернуться… Думается мне, что вряд ли. Но пусть хотя бы от вины меня освободит, не смогу я с таким грузом остаться…


Это имя – Дарёнка – развернулось под Жданой глубоким озером, в которое она мгновенно провалилась, зависнув в толще воды. Когда-то её руки, на которых сейчас покоилась голова Цветанки, сами увязывали в узелок немного еды для старшей дочери, не по своей воле отправлявшейся в скитания. Проводив Дарёну в изгнание, она простилась с ней навсегда: слишком слаба была надежда на то, что девушка выживет совсем одна, далеко от родного дома. Ждана не чаяла когда-нибудь услышать хотя бы имя дочери, и вот – оно слетело с пересохших бледных губ переодетой в мужское платье воровки-оборотня.


А Млада сказала:


– Эта кошка – я. На запад Дарёне дороги больше нет, её дом теперь в Белых горах. В чём бы ты ни провинилась перед ней, обиды она на тебя не держит, за свои слова я ручаюсь. Печалится о тебе, гадает, жива ты или мертва… Но вот что я тебе скажу: лучше ей считать тебя мёртвой, потому что участь твоя незавидна. Вижу, ты совсем недавно стала Марушиным псом, и человеческого в тебе ещё много. Но пройдёт некоторое время, и ты изменишься. Маруша тебя изменит. Она вытеснит из твоей души всё светлое, а с тем, чем ты станешь, Дарёне лучше не встречаться. Это будешь уже не ты.


Это прозвучало уже не сурово, скорее спокойно и мягко, но печально. Не вытерпев, Ждана задала вопрос, который жёг её калёным железом:


– Млада!… Не о моей ли дочери ты говоришь?!


Глаза женщины-кошки отозвались тёплыми лучиками утвердительной улыбки в своих уголках.


– О ней. Она сейчас у княгини Лесияры, с нею всё благополучно.


Эта светлая новость согрела сердце Жданы, вытопив из него, окаменевшего от боли и невзгод, слёзы. Придавленная непомерно огромной радостью, она бессловесно улыбалась, позволяя солёным каплям катиться по щекам непрерывным потоком. Тяжесть тем временем исчезла с её колен: Цветанку всё сказанное Младой подняло на ноги. Стояла она шатко, с высветленными бессильным негодованием глазами, а её клыки виднелись из-под нервно подрагивавшей губы.


– Ну уж нет… Брешешь ты всё, – прошипела она с болью в осипшем голосе. – Не верю тебе! Я знаю, кто я… И собою останусь! И Дарёнку увидеть ты мне не запретишь…


– В Белые горы тебя просто не пропустят, дурашка, – беззлобно, терпеливо повторила Млада. – Пограничная дружина не дремлет. Бессмысленно даже пытаться туда сунуться, если только не хочешь расстаться с жизнью.


– А зачем она мне, такая жизнь-то? – Цветанка скрипуче застонала, на её шее набухли от натуги все жилы, и из горла вырвался сдавленный, страдальческий вой.


Этот вой напугал лошадь, да так, что она ускакала в чащу, задрав хвост и дико вращая глазами. Млада едва сумела поймать, успокоить и привести животное обратно. Сквозь густой и хмельной покров счастья, окутавший Ждану от вестей о дочери, пробралась ледяная когтистая лапа тревоги и боли. Ведь Марушина тень была брошена и на её сына. «Проклятая Северга… Неужели эта васильковоглазая бесшабашная воровка со временем превратится в такую же бессердечную тварь?» – подумалось ей. Как бы то ни было, пока Маруша ещё не успела исказить и искалечить суть девушки, и она, по мнению Жданы, была достойна человеческого отношения.


– Млада, ну, давай возьмём её с собой, – вступилась княгиня Воронецкая за Цветанку. – Ведь можно же хотя бы для неё сделать исключение? Если хочешь, ответ за это держать буду я, а ты – как бы ни при чём.


Млада горько качнула головой.


– Нет, государыня, ни при чём я быть не смогу. Под вторую провинность я подставляться не желаю… Не ради себя – ради невесты, которая меня ждёт. Хватило с меня и того раза – после твоего похищения с водопада. Да, ты кое-чего не знаешь, но не будем сейчас об этом. На нарушение своего служебного долга я не пойду, даже не проси. А состоит он в том, что я обязана убить любого Марушиного пса при его попытке пересечь границу. Тебя как княжескую особу, если ты имеешь какое-либо дело к Лесияре, я обязана сопроводить, что я и сделаю. Возможно, тебя задержат на заставе и допросят. А эту девчонку, – Млада кивнула в сторону Цветанки, затравленным волчонком смотревшую на них, – на месте, безо всякого суда и следствия и с чистой совестью уничтожит кто-нибудь из пограничного отряда Радимиры, если этого не сделаю я. И это случится прежде, чем ты успеешь открыть рот и объяснить, почему для неё должно быть сделано исключение.


– Возьми меня в плен, – раздался усталый хриплый голос Цветанки. – Пленного не убьют сразу. Мне только Дарёнку увидеть, а там – пускай делают что хотят, мне уже всё равно, что со мною станет. Если то, что ты говоришь, правда, и я превращусь в чудовище… Может, мне и в самом деле лучше умереть сейчас.


– Ты говоришь искренне, – задумчиво промолвила Млада. – Я бы выполнила твою просьбу, вот только в чём твоя ценность как пленницы? Какие сведения ты можешь сообщить? Ты знаешь что-нибудь о том, что затевают Марушины псы? И затевают ли вообще?


– Ни про какие затеи я ничего не знаю, – сокрушённо вздохнула Цветанка. – Я ж совсем недавно оборотнем стала… Из своих знакома только с Серебрицей. А она – одиночка, изгой.


– Ну, вот видишь… – развела руками Млада. – Много ли проку мне брать тебя в плен? Хоть и жаль мне тебя, но устроить тебе встречу с Дарёнкой я не смогу, уж прости. Лучше ей не видеть, что с тобой стало.


– Погоди, Млада, – не унималась Ждана, до щемящей тоски проникшаяся состраданием к синеглазой воровке. – Псы и правда что-то затевают. Они забрали с собой моего мужа, князя Вранокрыла… Только вот не знаю, зачем он им понадобился. Может, это сгодится для Цветанки?


– Сгодилось бы, если бы она знала и остальное – для чего псы его забрали, – возразила Млада, нахмурившись. – Нет, Ждана, отдать ей свои сведения у тебя не получится. Если ей при этом неизвестно, что там её сородичи готовят, сразу понятно, что мы всё это подстроили, дабы доказать её полезность, а на самом деле ей рассказать-то и нечего.


– Хватит! Надоело вас слушать! Сама решу, что мне делать. – Цветанка откашляла и сплюнула тёмный кровавый сгусток, утёрла губы шапкой. – Что ж, кошка, можешь занять моё место на козлах.


Она развернулась и нетвёрдо зашагала прочь, время от времени пошатываясь и оступаясь. Ждана попыталась было её остановить, но наткнулась на ожесточённый оскал оборотня и невольно отпрянула. Солнце скрылось, лес помрачнел и погрузился в вековую туманную печаль, а Ждана повернулась к женщине-кошке и с болью промолвила:


– Нехорошо выходит, Млада… Ведь она хочет только попросить прощения! Неужели нельзя ей это позволить?


– Я, быть может, и позволила бы, но Радимира без колебаний отдаст приказ её убить, даже разбираться не станет. – Млада поправила повязку на лице и натужно кашлянула. – Да и не нужно, честно говоря, чтобы Дарёна её видела. Ни к чему это, только душу ей травить. Всё равно Дарёне нет пути на запад, а этой девчонке – на восток. Она стала Марушиным псом, ничего с этим уже не поделать, и единственная её дорога лежит в Марушино царство. Ладно… И правда, довольно разговоров. Что-то дышать совсем тяжко стало… Хмарь всю грудь забила. – Млада прикрыла на миг глаза, устало пошатнувшись. – Давай-ка, веди меня к своему горшку с отваром. Полагаюсь на тебя, ибо чутья уже нет. Запахов совсем не чувствую.


Они двинулись по следам копыт, а лошадь, боясь оставаться одна в лесу, поплелась за ними – даже поводьев не требовалось. Обеим было трудно идти: Младе – из-за чувствительности к хмари, а Ждане – от невидимой тяжести, давившей ей на плечи при горьких мыслях о Цветанке. Некстати подкралась иссушающая усталость и вытянула все силы из ног, заставляя их подгибаться и поскальзываться. Глаза и лоб горели сухим жаром, а в спину дышал холодный призрачный шепоток. Большим красным рубцом на сердце пылала царапина от когтя Северги – Марушины врата в душу Яра, которые уже нельзя было закрыть… Или всё-таки можно?


– Что тебя занесло в воронецкие земли? – спросила она женщину-кошку, шагавшую рядом тяжеловатой, утомлённой поступью.


– Дела службы, – коротко и глухо отозвалась та. Полы её тёмного плаща угрюмо покачивались, цепляясь за кусты. – Большего не могу сказать. А вот тебе придётся ответить поподробнее о своей цели… Для чего направляешься в Белые горы?


– Мне нечего скрывать, – сказала Ждана. – Я воспользовалась отсутствием мужа и сбежала от него. Верного возницы, который помог бы мне доехать куда нужно и не сдал бы князю, у меня не нашлось, но волей случая подвернулась Цветанка… Я хочу попросить у княгини Лесияры убежища в Белых горах для себя и сыновей. Но я даже не думала и не гадала, что Дарёнка уже там… Обрадовала ты меня этой вестью, Млада. Словами не выразить, насколько.


– Да, с нами она теперь, и в западных землях ей делать больше нечего, – проговорила Млада. – Кстати, раз уж речь о ней зашла… Прошу у тебя её руки. Так сложилось, что она – моя суженая. И если б не наша с тобой встреча, а потом расставание – такое, каким оно вышло, кто знает, как всё получилось бы… И родилась бы Дарёнка вообще. Всё случилось так, как суждено было случиться. Даже эта ошибка была прописана на страницах нашей жизни.


Ноги Жданы сами споткнулись… Благо, Млада подхватила под руку и не дала упасть, поблёскивая смеющимся взглядом.


– Не бойся, Дарёнку я не обижу… Я люблю её очень.


Остановившись, Ждана уткнулась лбом в плечо Млады. Она испытывала что угодно, только не страх за дочь. Счастье выглянуло наконец из-за дерева, пахнущее полевыми травами и цветами, синеглазое и тёплое, потёрлось пушистым боком о сердце и заставило её расплакаться – счастье, которого не было у неё самой. Слёзы хлынули неукротимо, но улыбка проглядывала сквозь них, как солнце сквозь тучи во время дождя.


– Идём, идём. – Рука Млады ласково подтолкнула её. – Потом ответишь. След не потеряй.


Когда они добрались-таки до колымаги на лесной дороге, у Жданы уже невыносимо гудели ноги и болела поясница. Радятко, не находивший себе места и расхаживавший вокруг повозки, встрепенулся и хотел броситься к матери, но, завидев незнакомую фигуру в плаще, остановился. Мал был не так сдержан в проявлении чувств: выскочив из повозки, он подбежал к Ждане и едва не сбил её с ног, обняв с размаху.


– Всё хорошо, мои родные, – с тихим смешком приговаривала она, ероша и целуя русую голову среднего сына и улыбаясь старшему.


– А где Заяц? А Северга? – взволнованно спрашивал Мал. – Зачем она тебя увезла?


– Дальше мы поедем без них, – ответила Ждана. – Северге сейчас… гм, немного не до нас. А Заяц… – Из груди княгини Воронецкой вырвался грустный вздох. – Она ушла. В Белые горы ей нельзя.


– Почему? – огорчился Мал. Видимо, Цветанка пришлась ему по душе.


– Потому что она – Марушин пёс, – вынуждена была объяснить Ждана. – Их туда не пускают… Зато у меня счастливая весть, ребятки: ваша сестра Дарёна жива. И когда мы приедем в Белые горы, мы с ней встретимся!


Радость братьев была немногословна, в основном она выразилась в посветлевших взглядах. Радятко между тем настороженно поглядывал в сторону Млады. Меч его так и остался в стене дома знахарки, и без него он чувствовал себя, по-видимому, не так уверенно.


– Это Млада, ребятки, – сказала Ждана. – Она – дочь Лалады. Женщина-кошка из Белых гор. Не смотри так, Радосвет… Млада – друг, опасаться её не нужно, я знаю её уже давно. Малушка, достань-ка скорее горшок, который мы взяли из дома Малины… Младе очень нужен этот отвар.


Мал услужливо бросился за горшком, а Ждана заглянула внутрь колымаги: Яр спал на сиденье, укутанный полушубком. «Что-то он всё время спит. Странный, нездоровый сон», – тревожно подумалось Ждане. Но уж лучше сон, чем…


– Вот! – Мал радостно протягивал горшок со снадобьем против хмари. На Младу он поглядывал с робким, но дружелюбным любопытством.


Ждана раскутала посудину, понюхала. Крепкая горечь ударила ей в нос.


– Не знаю, поможет ли, – проговорила она, протягивая горшок Младе.


– Сколько дней настаивался? – спросила та, снимая с лица повязку.


– А не знаю, – вздохнула Ждана. – Когда мы приехали сегодня утром к знахарке, он стоял на огне, а потом она его убрала с печи и укутала. Видимо, и полдня не прошло.


– Ему надо семь дней стоять в тёплом месте, – сказала Млада. – Остыл уж… Думаю, мало толку от него сейчас. Но что есть, то есть.


Она поднесла горшок ко рту и долго пила, роняя капли на грудь. Поморщившись и утерев губы, крякнула:


– Ух… Надо же, и правда – яснень-трава! Однако, не дозрел отварчик ещё, в готовом горечь мягче. Ну да ладно, ничего не поделаешь. Спасибо и за такой.


Смочив отваром повязку, она снова обмотала рот и нос, подмигнула Малу. Брови у мальчика поползли вверх, а лицо озарилось неуверенной улыбкой – неокрепшей и грустноватой. Глядя на это, Ждана вздохнула: будет неудивительно, если после всего пережитого он надолго разучится смеяться… Впрочем, ещё не нашлось человека, с кем открытый и добрый Мал не поладил бы. С Радятко было сложнее, к его заковыристому норову не всякий мог приспособиться и расположить его к себе. Вот и сейчас мальчик следил за женщиной-кошкой исподлобья, недоверчиво и пристально, ловя каждое её движение в ожидании подвоха.


– А тут у нас кто? – Млада по-кошачьи бесшумно забралась в колымагу и склонилась над малышом.


– Это Яр, – прошептал Мал, прикладывая палец к губам. – Ш-ш… Спит он. Хворый…


– Я потихоньку, – Млада также перешла на шёпот.


Она долго всматривалась в личико ребёнка, осторожно касаясь пальцами его растрёпанных волос и горящих лихорадочным румянцем щёк. Особенно её насторожила царапина. Ждана, замерев, мучительно считала вдохи и жила от одного удара сердца до другого… Надежда, что всё можно исправить и прогнать нависшее над сыном чёрное крыло Маруши, теплилась в ней крошечным свечным пламенем.


– Плохо дело, – неутешительно заключила Млада. – Глотошная, говоришь? Хворь-то можно было бы вылечить, а вот это… Похоже, кто-то одно зло заменил другим, худшим.


– Это Северга его оцарапала, – тихо проронил Мал. – Мы остановились в деревне у знахарки, которая согласилась его лечить, но Северга её конём затоптала. Пообещала матушке, что вместо Малины вылечит Яра, а сама вот что сделала… Сказала, что хворь была смертельная, и иначе Яра не спасти. И теперь, если его ранить, он превратится в оборотня.


– Что за Северга такая? – нахмурилась Млада. – Чего ей от вас было нужно?


Пришлось Ждане поведать историю с корзиной яиц, только при этом она называла Добродана Вуком и избегала при мальчиках упоминать о том, что он приходился ей первым мужем, а им – отцом. Лицо Радятко во время этого рассказа застыло мраморной маской, замкнутой и непроницаемой. По коже Жданы пробежал жутковатый морозец: ей на миг показалось, что в юном, светлом лице сына, как в водном зеркале, отразился смуглый бритый образ Вука с жёлтым лютым огнём в глазах. Впрочем, стоило ей перевести взгляд на женщину-кошку, а потом обратно на Радятко – и наваждение исчезло, но неуютное ощущение, будто Вук незримо наблюдает за ними, прячась где-то за самым мрачным и толстым стволом, осталось.


– Неспроста это, – выслушав, задумчиво проговорила Млада. – Значит, твой побег псам на руку: вряд ли они стали бы помогать тебе просто по доброте душевной.


Ждана задала вопрос, волновавший её больше всего:


– Скажи, с этим можно что-то сделать? Как-то убрать это из Яра? Царапинка-то ведь совсем небольшая…


– Не знаю, – призналась Млада. – Увечья, нанесённые Марушиным псом, неизбежно заканчиваются превращением в такую же тварь. От большой раны оно происходит на третий день, царапина же действует не сразу. Она как бы заражает человека хмарью, которая дремлет до поры до времени… А вернее сказать, до первой раны. Если человек не будет ранен, он может так и не стать оборотнем. Вот только как от ран всю жизнь беречься станешь? Вряд ли такое возможно.


Пламя надежды, и без того размером с ноготь, угасло, наполняя душу Жданы горьким дымом.


– Значит, никак? – шевельнулись её разом пересохшие губы.


Рука Млады ласково сжала её помертвевшие пальцы, в синих глазах отразилось сердечное и грустное сострадание.


– Надо ещё у старших поспрашивать, – сказала женщина-кошка мягко. – Ты погоди отчаиваться. Может, я и не всё знаю.


Она впрягла лошадь и заменила Цветанку на козлах. Её присутствие подействовало на Ждану как успокоительное зелье: тёплая сила чёрной кошки окутала её плечи пушистым воротником, отогревая и обнадёживая. Казалось, все дорожные ужасы остались позади, и больше никакая напасть не могла угрожать им, пока твёрдая рука Млады правила лошадьми. Только царапина Яра была источником тревоги и мук. Ночь уже начинала опутывать лес тёмно-синими космами сумрака и выпучила в окошко дверцы холодно-белый рыбий глаз луны в расчистившемся небе.


Радятко тем временем переваривал впечатления от встречи с женщиной-кошкой из «сказок» о Белых горах, которые мать рассказывала перед сном.


– Матушка, а как у дочерей Лалады появляются дети? – спросил он без обиняков. – Если они – женщины, то для этого им нужен мужчина. У людей ведь так. А у них?


– Им мужчина не нужен, они сами… гм, могут это, – ответила Ждана, чувствуя лёгкий жар румянца на щеках.


– Если сами, то они не женщины, а… не пойми кто, – возразил сын.


– Они могут вынашивать детей и кормить грудью, – сказала Ждана, смущаясь от «неудобных» вопросов Радятко. – Значит, женщины.


– Но женщины сами не могут делать детей, – не унимался мальчик. – Потому что у них нет того, чем их делают.


Мал не удержался и прыснул в ладошку, а Ждана густо залилась краской.


– Довольно, Радосвет, – пробормотала она.


Колымага остановилась, дверца открылась, и раздался насмешливый голос Млады:


– Вот приедем в Белые горы – и всё узнаешь.


Любые задержки дышали в грудь Жданы холодящим ожиданием беды, и она сразу же встревожилась:


– Почему мы не едем? Что случилось?


– Ничего не случилось, – спокойно ответила женщина-кошка. – Ребята, наверно, голодные. Если у вас есть с собой припасы, предлагаю перекусить, а нет – я раздобуду.


От скромного угощения за столом у Малины остались лишь грустные воспоминания, а корзина уже давно опустела. Пополнить запасы съестного Ждана рассчитывала в деревне, но разрушительница Северга лишила путников такой возможности. Однако голод отступал перед страхом одиночества в лесном сумраке, и Ждана вцепилась в руку Млады:


– Не надо… Не оставляй нас!


Тёплая тяжесть ладони женщины-кошки ободряюще опустилась ей на плечо:


– Не бойся. Я мигом – одна нога здесь, другая там. Оставайся за старшего, – добавила Млада, обращаясь к Радятко.


Что мог мальчик противопоставить живой, дышащей лесной тьме, пропитанной хмарью? Меча он лишился, а Ждана потеряла свои чудесные иглы и рубашку с защитными вышивками. Слабые и безоружные, мать и трое сыновей остались одни в повозке посреди леса, и всё, что Ждане оставалось – это мысленно молить Лаладу оградить их.


При виде пары жёлтых огоньков в темноте за стволами её лопатки лизнул чёрный змеиный язык ужаса, однако мертвенный лунный свет выхватил из мрака знакомые очертания по-мальчишески сухощавой фигурки в туго перепоясанной свитке.


– Цветанка! – воскликнула Ждана, распахивая дверцу.


Подбежав, девушка вдруг завладела её руками, между исступлёнными поцелуями бормоча с придыханием в умоляющем шёпоте:


– Госпожа… прекрасная моя, светлая, добрая… Молю тебя, помоги, посодействуй! Я должна увидеться с твоей дочкой, перед тем как навсегда с нею расстаться… Знаю я, что из Марушиного пса человеком обратно мне не стать, через это нам с нею и не суждено более вместе быть. Но хотя бы разок на прощание в её глаза заглянуть мне смерть как нужно!…


Тёплые слёзы и мокрые губы Цветанки скорбно щекотали руки Жданы. Сама чуть не плача от жалости, княгиня Воронецкая взяла лицо девушки-оборотня в свои ладони и заглянула без страха в тлеющие зловещим Марушиным отблеском глаза.


– Крепко ты была с Дарёнкой дружна, да? Как сёстры, должно быть, были вы? – вытирая набегающую солёную пелену с глаз, спросила она.


– Вместе мы с нею скитались, – ответила Цветанка, с горькими всхлипами ловя руки Жданы и снова пытаясь расцеловать. – Одну постель делили, из одной чашки ели. А перед тем как разминулись мы, размолвка у нас вышла… По моей вине. Раз уж суждено нашим с нею путям-дорожкам разойтись навек, пускай хоть обид между нами не останется… Потому и хочу с нею увидеться и прощения попросить… Я и дальше бы за вами следом бежала, да только нутро моё болит – тяжело. Боюсь, подведут меня ноги, упаду. Помоги, государыня… Ты добрая, чудесная… Очень вы с Дарёнкой схожи…


Что делать? Повинуясь сердечному порыву, Ждана поднялась и откинула вверх своё сиденье, под которым скрывался ларь для дорожного скарба. Середина его передней стенки представляла собой вставку из сквозного деревянного узора, через отверстия которого в ларь проникал воздух, и задохнуться там Цветанке не грозило. Млада сказала, что хмарь совсем отбила ей чутьё; это прискорбное обстоятельство оказалось как нельзя кстати.


– Полезай сюда, – велела Ждана. – Главное – лежи тихонько, как неживая. Млада сейчас хмарью одолеваема, не почует тебя. Авось, доедешь как-нибудь. А вы, – обратилась она к сыновьям, – молчок! Младе об этом – ни гу-гу.


В последний раз прильнув к пальцам Жданы мокрым от слёз поцелуем, Цветанка забралась в ларь и свернулась калачиком, поджав ноги и обхватив себя руками. Гибкость и тонкокостное сложение позволили ей там легко поместиться, и даже осталось достаточно места, чтобы переворачиваться и менять позу.


– Благодарю тебя, государыня… Не забуду твоего добра вовек, – сказала она, прежде чем сиденье опустилось и скрыло её.


И вовремя, потому что уже спустя несколько мгновений вернулась женщина-кошка – вынырнула из сумрака с масляной лампой в одной руке и большой корзиной – в другой. Ждана уселась и закрыла подолом платья просвечивающий деревянный узор, за которым пряталась Цветанка.


– К себе домой сбегала, – пояснила Млада, забираясь в повозку и откидывая тряпицу с корзины. – Гостинцев вам от матушки Крылинки принесла… Хотела отваром разжиться, да у родительницы Твердяны готового не оказалось, а у других некогда искать было: надолго вас тут одних оставлять не хотела. Ну ничего, хоть родным белогорским воздухом подышала – и то полегчало малость. Давайте, угощайтесь… Да и я с вами вместе червячка заморю. Без отвара мне даже здешнего зверья нельзя есть – отравлюсь. Налетай, ребята! Моя матушка так стряпает – не оторваться…


Она оделила мальчиков ещё тёплыми, душистыми пирожками с сушёной земляникой. Проснувшийся Яр при виде незнакомки (или незнакомца, судя по мужской одежде?) поначалу оробел и прильнул к Малу, но ласковая улыбка и незабудковые искорки в глазах женщины-кошки вызвали на его лице ответную робкую улыбку, а увесистый пирожок, на изломе распространявший щемяще-сладкий дух летней ягодной истомы, окончательно расположил маленького княжича к ней. Малышу явно стало лучше: он уже не хрипел и не задыхался, а из его груди не рвался ужасающий кашель. К пирожкам прилагался черничный кисель – его мальчики уплетали, передавая друг другу единственную захваченную Младой ложку. Пристроенная на полу повозки лампа уютно озаряла их лица и зажигала в глазах Млады тёплые огоньки. Ждане вдруг до колюче-солёного кома в горле захотелось в Кузнечное – обнять матушку Крылинку и Зорицу с Рагной, благоговейно замереть под суровым взглядом Твердяны и почувствовать сердечное пожатие мозолистой руки Гораны, а потом прильнуть к стволу облетевшей яблони, под которой она впервые услышала горькие, выбивающие почву из-под ног слова: «Вам с Младой не по пути».


Две слезинки всё-таки скатились по щекам Жданы. Она поспешила их вытереть, чтоб сыновья не увидели, но от Млады свою печаль ей скрыть не удалось. Вместо слов утешения женщина-кошка просто протянула Ждане пирожок и крынку молока. Давно миновали те дни, когда их губы дразняще соприкасались, тепло дыхания смешивалось, а души и тела разлетались на тысячи опавших листьев в урагане близости; всё, что осталось теперь – это грустное, но светлое ощущение родства. Всё минувшее ушло в землю и дало жизнь новому и молодому. Но всё же первой, кто разбудил телесную чувственность Жданы, стала женщина-кошка, да и сердце познало счастливую горечь любви при участии дочери Лалады; с той поры княгиня Воронецкая взирала на жительниц Белых гор как на венец совершенства, и даже самые лучшие из мужчин – молодцы из молодцов, удальцы из удальцов – не вызывали в ней такого окрыляющего, щемящего и зовущего, чуть тоскливого и неустанного восторга.


Молоко нежно обволакивало горло, добрая выпечка матушки Крылинки насыщала желудок и лечила душу, а соль светлых слёз приправой оттенила вкус этой простой и прекрасной пищи. Хотелось надеяться, что всё же найдётся в Белых горах какая-то врачующая сила, которая не позволит семени Марушиной заразы прорасти и устранит угрозу, нависшую над человеческой сутью Яра. В корзине оставалось ещё немало вкусностей, но съесть больше ни Ждана, ни её сыновья были уже не в силах, насытившись до отвала. Поделиться едой с Цветанкой, которая, должно быть, пускала слюнки в ларе под сиденьем, пока не было возможности, но Ждана собиралась это сделать при первом же удобном случае.


– Продолжим путь, как только начнёт светать, – решила Млада. – Все устали – и лошади, и люди, и даже я. Спать, мои хорошие.


В качестве подушки она предложила Ждане своё плечо, а мальчики устроились на отдых, прислонившись друг к другу на противоположном сиденье.


Сколько воспоминаний всколыхнулось, когда Ждана вдохнула знакомый запах!… Млада всегда была пропитана благоуханием трав: от неё пахло полем и лесом, горной свободой, снежной свежестью, сосновой смоляной горечью, иногда – рыбой (уж очень женщина-кошка её любила и поедала в больших количествах). Терпко-утомлённая, живая и человечная нотка пота ничуть не портила этого белогорского вороха запахов. Ждане помнились шарики из душистых трав, которыми Млада постоянно натирала кожу после бани, устраивавшейся каждые три дня – благодаря этому от неё никогда не исходило тяжёлого духа нечистого тела. Устроив голову на плече женщины-кошки, Ждана робко просунула пальцы под тёплое укрытие её ладони. Млада не убрала руку. Её дыхание защекотало лоб Жданы.


– Спи. Ничего не страшись. До Белых гор осталось два дня пути, если не слишком часто останавливаться.


Давно Ждана не погружалась в такой непобедимо глубокий и тихий, как лесная чаща, сон. Незаметно, сами собою высвободились те чудесные крылья, не позволившие ей больно ушибиться при прыжке на ходу из повозки; лёгкие, как шорох полевых трав, и сильные, как поднебесный ветер, они подхватили её и понесли над лесами, полями, реками, озёрами, деревнями. Земля была озарена таинственным голубоватым полусветом, холодящая лёгкость окутывала Ждану и простиралась под нею шёлковой простынёй. Примерно в десяти вёрстах к северо-западу от того места, где стояла повозка, дремал городок Ожарск; откуда Ждане было ведомо его название? Лёгкая, как фата, печаль всезнания открылась её душе в этом дивном сне. Ждана знала, что спит, но не просыпалась… Она летела вдоль большой, наезженной дороги, на которую через каждые двадцать – тридцать вёрст были бусинами нанизаны деревеньки с постоялыми дворами и харчевнями для путников. Вдоль дороги частоколом росли берёзы, насаженные ещё по указу деда князя Вранокрыла… А это что за кучка народу у костра в придорожной рощице? На костре – котёл, на привязи – лошади. А, это охотники до чужого добра, любители пощипать путников. Нужно будет как-нибудь объехать подальше этот отрезок дороги… Вон и объезд… Но не тут-то было! И объездную, грязную и ухабистую дорожку, петлявшую сквозь редкий лесок с обширными проплешинами полян, держали эти лихие ребята: шайка общей численностью около сорока человек разделилась между основной и окольной дорогами. Куда тут путешественникам деваться? Куда ни кинь – всюду клин.


А вот и Белые горы – неприступно-высокомерные, навек замершие в стылом блеске снегов, но это лишь издали. Вблизи они были прекрасны, полны тепла и света Лалады, на их склонах снег соседствовал с зелёной травой и цветами, а населяли их совершенные, как казалось Ждане, существа – женщины-кошки. А вот семиструйный водопад, похожий на распущенные волосы седой вдовы – место близ границы, столь любимое Младой и ставшее поворотной вехой в судьбе Жданы.


А потом невидимая шёлковая простыня свернулась в гулкий и скользкий колодец, в который княгиня Воронецкая начала головокружительно проваливаться. Её выбросило в озарённом солнцем сосновом бору, где каждое дерево шептало её имя. Ждана всем своим существом ощущала чей-то бессловесный зов, похожий на ласковое поглаживание сердца и знакомый до нежной тоски, до щемящего журавлиного крика… Она металась от ствола к стволу, одетая, как в то памятное белогорское лето. С непокрытой по-девичьи головой искала она зовущего, а коса свободно качалась за спиной, сохранив в себе, однако, серебристо-морозный отблеск времени и жизненных невзгод. Глаза цвета вечернего неба – те самые, единственные, которым она была когда-то готова сказать своё подлинное «люблю» – смотрели на неё сперва с грустным удивлением, а потом незабвенное и дорогое сердцу Жданы лицо осветилось молниеносной зарницей радости. Счастье подкосило ноги Жданы, и она осела на поваленный толстый ствол, не веря своим глазам. Перед ней стояла Лесияра, по-прежнему прекрасная, вот только в ржано-русых волнах её волос значительно прибавилось того же тумана лет, что и в косе Жданы. Широкая высеребренная прядь спускалась спереди, в остальных волосах там и сям холодно сверкали отдельные зимние нити, которых раньше не было.


«Здравствуй, государыня… Давно мы с тобою не виделись», – еле справляясь с клюквенно-кислым, терпким и колючим комом в горле, промолвила Ждана.


За этими простыми будничными словами стояли годы разлуки – сизокрылой хищницы с крючковатым клювом, до крови терзавшим жертв. Но они всё же встретились – с расклёванными сердцами, ничего не забывшими и не успокоившимися.


«Ждана… Жданка», – бормотала Лесияра, опустившись на колени и покрывая поцелуями косу княгини Воронецкой… Нет, просто Жданы, ибо во сне не было титулов и званий, а были просто две души, встретившиеся за гранью яви.


Тихое солоноватое счастье с привкусом полыни заструилось по щекам Жданы при виде глаз правительницы Белых гор. Ничего, кроме своего имени, с губ Лесияры она не слышала, но в глазах читала всё остальное. Горчила в них скорбная гарь погребального костра и свистел пронизывающий ветер вдовства; горестно содрогнувшись, Ждана протянула трясущиеся пальцы и дотронулась до седой пряди, а Лесияра, без слов, одним взглядом поблагодарив её за сострадание, поймала её руку и принялась с жаром перецеловывать все пальцы по очереди. Такого она не делала даже в краткую летнюю пору их свиданий в снах.


Солнечные зайчики мельтешили под ногами и ласкались к щекам, сосны сочувствовали двум княгиням, окутывая их целебным смолистым духом, но вся эта завораживающая обстановка не мешала Ждане осознавать, что телом она сейчас находится в повозке, направляющейся в Белые горы.


«Государыня… Я убежала от своего мужа, князя Вранокрыла, – прошептала она, цепляясь за паутинно-тонкие нити яви в сказочном сиянии сна. – Мне некуда больше идти! Кроме тебя, у меня никого не осталось. Прошу тебя, умоляю, прими меня и моих детей, укрой, огради, спаси…»


Каждое слово падало, как тяжёлая слеза дождя, как полноценная горячая молитва Лаладе. По глазам Лесияры Ждана поняла, что могла бы обойтись и всего двумя словами: «Помоги мне». Повелительница женщин-кошек уже поднялась с колен и сидела рядом с ней, и Ждана сомлела во властном кольце объятий, твёрдо обещавшем любую помощь.


«Я встречу тебя. Даже если твой муж объявит мне войну, я ему тебя не отдам», – сказала Лесияра.


Ждана хотела ещё предупредить княгиню о Цветанке, но громкий голос младшего сына прервал её сон. Давно рассвело, повозка покачивалась, а мимо окошка плыло жёлто-бурое море трав: они наконец выехали из леса. Вдоль дороги росли берёзы, и Ждана невольно вспомнила о разбойниках. Северга не обманула: Яр выглядел совсем поправившимся, изнывал от здоровой дорожной скуки и приставал к братьям с просьбой рассказать сказку. Радятко и не подумал снизойти до такого, а Мал терпеливо вспоминал все сказки, которые знал, в том числе и истории о Белых горах, слышанные им от матери.


– Ярушка, ну-ка, открой рот и скажи «а-а», – велела Ждана.


Глотка малыша очистилась, а от царапины на щеке осталась почти незаметная, призрачная чёрточка. Ни клыков, ни когтей пока не было видно.


Помня о своём намерении накормить Цветанку, Ждана поднялась с сиденья и, едва не падая от качки, открыла ларь. Девушка, похоже, дремала, но, когда Ждана над ней склонилась, открыла глаза. Княгиня Воронецкая, приложив к губам палец, молча вручила ей пару пирожков и крынку с остатками молока. Цветанка поблагодарила одними глазами и снова скрылась в ларе.


– Отвар так и не подействовал как следует, – сказала Млада, когда они подъехали к первой придорожной деревушке, чтобы дать роздыха и корма лошадям, да и самим отдохнуть, поесть и помыться. – Хмарь из груди не вышла… Но так-то в целом полегче стало. Дышать уже можно, и тьма глаза не застит.


Как же тяжек путь! Если б только можно было перенестись в Белые горы на быстрых крыльях мыслей… Ждана со вздохом вспомнила о кольце, оставленном ею у семиструйного водопада перед похищением. Даже будь оно при ней, она не смогла бы попасть к Лесияре в мгновение ока: ей помнилось, что действие его ограничивалось западным краем белогорских земель. По-видимому, такая особенность была предусмотрена мастерами, чтобы уберечь любимых супруг и дочерей от попадания в край Марушиного господства. Поэтому, даже если Млада нашла и сохранила то кольцо с голубым камнем – увы, всё равно пришлось бы терпеть тяготы обычного пути. Утешало только одно: ехать осталось два, от силы три дня. В голубоватой дали уже виднелись снежные шапки Белых гор.


Постоялый двор был грязноват и бедноват, но путники с превеликим наслаждением выбрались из тряской колымаги на твёрдую землю – уже одно это делало пребывание здесь более чем сносным. Самым главным благом стала баня: мальчиков уже давно следовало хорошенько отмыть от дорожной грязи.


Кроме хозяина, на этом захудалом дворе было всего два человека обслуги – рыжая и оплывшая, как сальная свеча, стряпуха, да ленивый парень с щербиной в зубах – «подай-принеси». Оба двигались, как сонные мухи, и обеда пришлось дожидаться долго (припасы из корзины было решено приберечь в дорогу). Впрочем, Ждана этого почти не заметила: ей не давали покоя мысли о разбойниках, и она поведала эту часть сна Младе. Картина дороги, которую она видела с высоты полёта души, отпечаталась в памяти на удивление прочно и чётко, точно высеченная на камне, и Ждана узнавала буквально каждое дерево и каждый камень.


– А где они поджидают? – спросила Млада озабоченно. Тому, что сведения о грозящей опасности пришли через сон, она нисколько не удивилась.


– Когда подъедем ближе, я узнаю окрестности, – заверила Ждана. – Там развилка: от главной дороги отходит окольная. Как же нам быть, Млада? Повозка не пройдёт без дороги, прямиком через лес либо поле: увязнем в грязи или перевернёмся на кочках… А других дорог тут нет. Этих злодеев там человек сорок – вооружённых! Вернее, двадцать на главной дороге и двадцать на окольной. А между – никак не проскочить, непременно застрянем.


Задумчиво потирая подбородок, женщина-кошка ответила:


– Где не взять силой, надо брать хитростью. Я бы, может, и с двадцатью справилась одна, если бы отвар был дозревший. А так… Изворачиваться придётся.


О том, как она собирается извернуться, Млада пока умолчала. Они пообедали, отдохнули и неспешно тронулись в дальнейший путь. Когда до предполагаемого места засады разбойников оставался один перегон, женщина-кошка остановила повозку под огромными, кривыми и многоствольными вековыми берёзами у обочины и велела всем ждать.


Ожидание было затяжным и волнительным. Ждана вся извелась, беспрестанно вглядываясь в дорожную серо-рыжую даль: не появится ли знакомая фигура? Цветанка тем временем выбралась ненадолго из ларя, чтобы дать отдых затёкшему в одном положении телу. Млада оказалась права: лечение не потребовалось, выглядела она уже и без того вполне здоровой и жадно умяла небольшую кулебяку с капустой, крутыми яйцами и грибами, после чего снова спряталась под сиденье, подмигнув Яру и приложив палец к губам. Княжич, думая, что это какая-то игра, хихикнул, а Ждане стало не по себе: нутро и горло заломило от тоскливого холода, будто она выпила слишком студёной воды. В корзине с гостинцами матушки Крылинки после Цветанкиного перекуса осталось всего несколько пирожков, медовый калач и горшочек пшённой каши с кусочками куриного мяса.


За время, потраченное на эту остановку возле уродливых берёз с шершавой, замшелой и тёмной от бездны лет корой, медленно плетущаяся повозка подобралась бы к Белым горам ещё вёрст на тридцать-сорок, не меньше. Но подождать, как выяснилось, стоило. Когда тревога Жданы достигла высшей точки остроты, Млада наконец-то возникла из воздуха, ошарашив своим внезапным появлением Яра, не видавшего ничего подобного:


– Всё. Они не помешают нам проехать.


– Всё? – поразилась Ждана. – Как же тебе это удалось?


– Увидишь, – усмехнулась женщина-кошка.


В том месте, где Ждана видела в своём ночном полёте разбойничью засаду, не оказалось ни души. Они проехали по совершенно безлюдной дороге, только осёдланная лошадь без всадника задумчиво стояла у обочины, провожая их взглядом.


– Ты что с ними сотворила? – недоумевала Ждана, когда они сделали очередной привал на придорожном постоялом дворе.


– Есть такая хорошая травка – дроботуха [39]называется, – хмыкнула Млада. – Очень быстро действует, это её главное достоинство. И душистая очень, как липовый цвет: если в питьё добавить, оно даже вкуснее становится.


Её рассказ был краток. Пока путники полдня томились у древних берёз, Млада раздобыла у местной травницы эту дроботуху и приготовила крепкий отвар. Потом купила бочонок отличного вишняка, влила туда два ковша отвара, одолжила телегу с лошадью и направилась по дороге прямо в засаду. Разбойнички – кто пеший, кто конный – тут как тут: «Кто таков, что везёшь? А ну-ка, выворачивай мошну!» В мошне оказалось пусто, поэтому грабители решили взять то, что Млада везла. Та лишь улыбнулась: «Пейте, ребятушки. Этот медок – для самого князя, так что можете не сомневаться, что он – лучший, что ни на есть». «Княжеским» медком с дроботухой вся шайка угостилась прямо на месте: весь бочонок скорёхонько распили на ура, а Младе ничего не стоило скрыться сквозь пространство способом дочерей Лалады.


– Никогда не слышала про такую траву, – проговорила Ждана. – Как она действует? Усыпляет, что ли?


– Да нет, с неё как раз-таки наоборот – не очень-то поспишь, – засмеялась Млада, сверкнув белыми клыками. – А действует травка так, как называется. Кто нутро своё облегчить долго не может – тому хорошо помогает, послабляет очень скоро – моргнуть не успеешь. Вот только если слишком много её употребить, весьма большие неприятности в животе могут случиться… А этого отвара влила я в медок – будь здоров! Так что корчатся сейчас в придорожных кустиках наши лихие ребятушки – с голыми задницами с места сойти не могут. Не до нас им маленько.


Мал опять фыркнул в ладошку, а Радятко только двинул бровью. Ждана сказала:


– Ну и поделом им. Будут знать, как на дороге бесчинствовать, проезжий люд грабить. Ловко же ты их, Млада!


Женщина-кошка только кашлянула в кулак. Её брови резче выделялись на побледневшем лице, угрюмо нависая над устало прищуренными глазами, осенёнными болезненной голубоватой тенью. Сходство с Твердяной проступило как никогда остро, не хватало только ожогового рубца и бритой головы с чёрной косой.


– Выпей ещё отвара, – предложила Ждана.


– Маловато от него проку, – поморщилась Млада. – Он плохо действует ещё и потому, что сделан на местной воде, а в ней – тоже хмарь… Но совсем без него – тоже невозможно.


Однако скоро стало ясно, что на таком отваре далеко не уехать. К наступлению темноты они одолели ещё один перегон; Млада, бледная до синевы, тяжело сползла с козел и с трудом добралась до постели, опираясь на плечи Жданы и Радятко. К их услугам была сумрачная грязная комнатёнка с соломенными тюфяками, расстеленными прямо на полу, но и этому приходилось радоваться. Младу бил озноб, и её расположили на полатях у протопленной печи. Забыв о сне и пище, Ждана ночь напролёт сидела возле неё. Не имело значения, сколько масла сгорит в лампе – княгиня Воронецкая выложила за постой свои последние деньги. Ложку за ложкой с почти бесполезным отваром подносила она к серым пересохшим губам Млады: больше решительно ничем она не могла помочь. Где-то на задворках памяти теплилась мысль о том, что надо бы снова связаться с княгиней и всё-таки предостеречь от стрельбы в Цветанку, но, сколько ни пыталась Ждана сомкнуть усталые веки, полноценно уснуть не получалось. Страх, что Млада перестанет дышать, то и дело выдёргивал её в явь.


Вместе с бледно-розовым, простуженным утренним светом в бодрствующее око окна заглянуло отчаяние. Млада была совсем плоха – у неё не осталось сил даже на то, чтобы самой сесть в постели, не говоря уж о мгновенном перемещении. После бессонной ночи Ждана сама падала от усталости: от малейшего усилия до мучительной дурноты колотилось сердце, а перед глазами плыли пятна радужных вспышек. Не помогло взбодриться даже холодное умывание. В повозку Младу на руках занесли двое мужиков из обслуги постоялого двора – конюх и его помощник. Глядя на её безжизненно повисшую руку, Ждана застыла в обречённом безмолвии, а в душу до крови врезалась острой слюдяной пластинкой беда. Неужели хмарь, зверем-падальщиком ползшая по их следам, одержит победу?


За ночь земля уснула под панцирем заморозка: на лужах с хрустом ломался лёд, грязь затвердела до звона, а дыхание из лошадиных ноздрей вырвалось клубами белёсой дымки.


– Радятко, править будешь ты, – зябкой скороговоркой пробормотала Ждана, борясь со сводившей челюсти дрожью. – Белые горы уж видны, не заблудимся.


Тут сиденье поднялось, и из ларя выкарабкалась Цветанка. Из-под приподнявшихся ресниц Млады прорезался мутновато-измученный взгляд, брови напряглись и дрогнули. С губ слетел стон:


– Ты…


– Я, я, – пробурчала девушка, расправляя сплющенную шапку, служившую ей изголовьем, и разминая затёкшее от неподвижности тело. – Вот не хотела ты меня брать с собой, а зря. Что бы вы сейчас делали? Из парнишки возница никудышный, так что принимай меня на прежнюю должность, государыня… Только сперва хоть кусок хлеба с водой дай, а то и я ноги протяну.


Ждане показалось, что в глазах Радятко блеснул зловещий волчий свет. Его верхняя губа высокомерно дрогнула.


– Почему это никудышный? Если на то пошло, то от тебя тоже не много проку было!


– Не много?! – ощетинилась Цветанка, негодующе скаля клыки. – А кто вызволил вас из тайного хода, когда вы сидели у решётки и хныкали? Кто вас вёз большую часть пути, не смыкая глаз, пока вы спокойненько дрыхли в повозке? Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, неблагодарный сосунок! А вякнешь что-нибудь насчёт «бабы»…


Она подошла к Радятко вплотную и сказала что-то очень тихо – Ждана видела только, как шевелились её губы возле уха побледневшего и разом примолкшего мальчика. Потом Цветанка как ни в чём не бывало запустила руку в корзину с припасами, достала один из последних пирожков и отхватила от него половину голодной пастью. У Млады при виде того, как стряпню её матери поглощает Марушин пёс, вырвалось слабое рычание, но она не могла даже поднять руку, чтобы отобрать корзину.


– Радосвет, Цветанка, перестаньте, – вскричала Ждана. – Сейчас неподходящее время для ссор! Надо держаться вместе, а не грызться между собой!


– А я ни с кем не грызусь, – невозмутимо ответила девушка с набитым ртом. – Это твой сынок задирает нос там, где надо быть поскромнее. – И добавила со странным, холодящим кровь намёком: – Гляди… Ещё преподнесёт он вам всем подарочек.


– Ты о чём это? – нахмурилась Ждана.


Цветанка махнула рукой и, дожёвывая, забралась на козлы.


Ждане оставалось только поддерживать на своём плече чуть живую Младу. В путь они тронулись расстроенные и взвинченные, охваченные смесью раздражения, усталости и тревоги. Безмолвие наложило всем на уста свой холодный перст: Радятко молчал угрюмо, Мал – растерянно, а Яр притих с забавной детской самоуглублённостью. Впрочем, ненадолго: дорожную скуку он переносил значительно хуже остальных. Как у всех малышей его возраста, в одном месте у него засело шило. Он принялся докучать братьям, но сегодня даже терпеливый Мал, всегда охотно игравший с ним, был не в настроении, покашливал и морщился, жалуясь на головную боль. Радятко никогда не снисходил до возни с маленьким княжичем, а Ждана пребывала на грани крика. Внутри у неё дрожала струнка: казалось, чуть задень её – и она лопнет, выпустив крик на свободу. Млада наваливалась на неё пугающе безвольной тяжестью; Ждана никогда не видела женщину-кошку в таком беспомощном состоянии, и к её глазам едко пробивали дорогу слёзы. А тут ещё Яр обрушивал на неё мучительный град вопросов:


– Матушка, а когда мы приедем? А что такое Белые горы? А почему они белые? А батюшка за нами приедет? А что такое дроботуха?


– Скоро приедем, скоро, сынок, – только и смогла устало выдавить Ждана.


Беда не ходит одна: не успели они проехать и пяти вёрст, как хлынул дождь, а с лошадьми начало твориться неладное. Сначала они взбесились, понесли и едва не перевернули повозку, а потом одна за другой рухнули как подкошенные в дорожную грязь.


Выйдя из повозки, Ждана в оцепенении смотрела, как животные корчатся в предсмертных судорогах, истекая пеной изо ртов. В том, что им пришёл конец, она отчего-то не сомневалась. Ледяная уверенность сковала её, холодные капли струились по лицу вместо слёз, застрявших где-то на полпути. Непроглядная завеса туч давила на сердце, и только белоснежные вершины гор вдалеке неумолчно звали её. Живительное тепло дыхания Лесияры на пальцах грозило растаять недосягаемой мечтой, навсегда застрять в непроходимом бездорожье действительности… Сдерживающая струнка лопнула, и крик вырвался выпущенной из клетки птицей.


– Ну почему сейчас?! – грозя плачущим тучам обоими кулаками, взвыла Ждана.


Цветанка в отчаянии ходила вокруг умирающих лошадей, сокрушаясь:


– Да что это такое… Коняшки вы мои бедные… Сердешные мои… Что ж с вами такое приключилось-то? Куда ж мы без вас, родные?


Не вынеся вида их мучений, она достала нож и поочерёдно полоснула каждой лошади по шее. Перерезанные горла хлюпали, свистели и пузырились, а на дорогу хлынули струи крови, наполняя выемки, колеи и прочие отпечатки в грязи. Ждану привёл в себя громкий плач Яра: малыша потрясло то, как Цветанка прирезала лошадей из милосердия. Выгоревшей дотла душой Ждана уже ничего не чувствовала, а одеревеневшие холодные пальцы не могли успокоить сына. Позеленевший Мал, распахнув дверцу со своей стороны, нагнулся, и содержимое желудка хлынуло из его рта. Сурово сжатый рот Радятко не дрогнул, только немного посерел.


– Конюх, гад ползучий, – прошипела Цветанка, ожесточённо щуря мокрые от дождя ресницы. – Видать, дрянь какую-то лошадям вместе с сеном дал. То ли нарочно подсунул, то ли по разгильдяйству… Кишки бы ему, паскуде, выпустила!


Дождь лился в остекленевшие конские глаза, выдувал пузыри на кровавых лужах. Ждана в немом оцепенении смотрела, как Цветанка отпрягла мёртвых лошадей, потом зачем-то забралась под повозку, а через некоторое время оттуда выполз на брюхе огромный волкоподобный зверь и встряхнулся. Мгновенно вымокшая шерсть ощетинилась ежиными иглами. Яр завопил, и на его щеке на месте затянувшейся царапины сама собою проступила красная полоска.


– Ш-ш, – успокаивала сына Ждана, помертвевшими пальцами вороша его волосы и пряча его лицо у себя на груди.


Вцепившись зубами в лошадиную плоть, зверь оттаскивал трупы животных в сторону, на обочину. Роняя голодную слюну, он облизнулся, но глянул в сторону повозки и не тронул мяса. Жёлтые огоньки его глаз пронзили блестящую стальную завесу дождя, а в следующий миг зверь рванул по дороге назад – в сторону, откуда путники приехали.


Тёплая ладонь согрела окоченевшую руку Жданы. Глядя на неё далёким, умирающим взглядом, Млада прошептала едва слышно:


– Прости, Ждана… Подвела я тебя.


Слёзы наконец прорвались, но облегчения не принесли. Их ядовитая соль обжигала губы.


– Нет, Младушка… Только не сейчас… – бормотала Ждана, запуская пальцы в чёрные кудри, как много лет назад. – Хотя бы ради Дарёнки держись, молю тебя… Именем Лалады заклинаю, продержись ещё чуть-чуть. Мы уже почти добрались…


Ответом ей была чуть заметная, грустная и усталая улыбка. Млада ускользала в тень, и Ждана ничего не могла сделать, чтобы надёжнее зацепить её душу за земной мир.


Или могла?


Дождь одел её холодным плащом, когда она вышла под полог туч с горшком отвара в руках и кинжалом Млады в зубах. Светлые крылья, недавно носившие её душу над землёй, вновь раскрылись за спиной. Быть может, это они подсказывали Ждане делать всё то, что она стала делать, одержимая неким безумным, исступлённым порывом. Встав на колени в скользкую грязь, она надрезала себе руку кинжалом и протянула окровавленное лезвие небесам, как когда-то сделала Млада, уняв грозу при их первой встрече на дороге. Надлежащих слов Ждана не знала, поэтому взмолилась своими, из глубины отчаяния:


– Владыка ветров, властитель нашего дыхания… Помоги, прогони хмарь, расчисти воздух, сделай так, чтобы Млада могла дышать!… Батюшка Ветроструй, будь милостив! Если нужно, возьми моё дыхание и отдай ей, только сделай так, чтобы она жила…


Клинок плакал розовыми слезами в горшок с остатками отвара, а в небе сверкнула молния, расчистив кусочек ясной синевы. К крови с дождевой водой на кинжале примешался целительный солнечный блеск, спускаясь по радуге. Опоясав небо от края до края, светлая дуга бросила отблески радости на мокрые ресницы Жданы и робкое семя благодарной улыбки на её губы. Набрав полную грудь ветрокрылой благодати и веры в исцеление, она дунула на отвар.


Вымокшая до нитки, с вымазанным грязью подолом, но с воодушевляющим светом в глазах она поднесла край горшка к губам Млады.


– Пей… Я сделала всё, что могла.


Немного сил, чтобы глотать, у женщины-кошки ещё осталось. Заботливо поддерживая её голову, Ждана щедро напоила её старым зельем, в которое она вдохнула новую силу, а потом поцелуем осушила её мокрые губы.


– Кто тебя этому научил? – прохрипела Млада.


– Никто, – проронила Ждана, сама ещё не пришедшая в себя после сделанного. Неужели у неё получилось? Неужели и она могла говорить с богами, как дочери Лалады?…


Дождь всё шёл, а сквозь окошко в тучах грустно и радужно улыбалось солнце. К тому времени, когда на дороге показался всадник, подгонявший четверых лошадей, Млада уже могла дышать свободно, хотя была по-прежнему беспомощна от слабости. Верховой приближался, и Ждана узнала в нём конюха с последнего постоялого двора. Ехал мужик без седла, без шапки, со всклокоченной бородой и выпученными от страха глазами. Поравнявшись с повозкой, конюх соскочил на землю и бухнулся ниц.


– Матушка государыня, прости холопа нерадивого! – надрывно и хрипло запричитал он. – Когда корм задавал, недоглядел… Видать, ядовитые травы в сене попались… Безвременник, белена или ещё какая дрянь… Вот, пригнал тебе свежую четвёрку! Прикажешь запрячь?


Краем глаза Ждана приметила, как под днище повозки скользнула серая желтоглазая тень. Стало понятно, почему конюх прискакал такой испуганный…


– Запрягай, запрягай, – звучно, властно и холодно прорезался голос Млады. – Но этого мало за твоё разгильдяйство. Возницей послужишь, куда скажем – туда повезёшь.


Перетрусивший конюх сразу рьяно принялся запрягать пригнанную четвёрку лошадей взамен павшей, а сердце Жданы наполнилось тихой, усталой радостью. С таким голосом не умирают, это уж точно. Другое дело – то, что пока больше ни над чем, кроме голоса, Млада не вернула себе власть, а потому её попытка снова отстранить Цветанку от управления лошадьми провалилась. Та вылезла из-под повозки уже в человеческом облике, но с ещё горящими волчьими глазами и оскаленными острыми клыками. Одной её хищной улыбки хватило, чтобы мужик перепугался окончательно. Даже не закончив запрягать, он попятился, запрыгнул на спину своей лошади, ударил её в бока пятками и ускакал.


– Нет, такой трусливый возница нам и даром не нужен, – усмехнулась Цветанка, принимаясь завершать брошенное конюхом дело. – Заметь, кошка, я и тебя выручаю… А ты меня гонишь.


– Не гоню, а пытаюсь сохранить твою юную и неразумную голову на плечах, – мрачно ответила Млада. – Когда до тебя наконец дойдёт, что едешь ты в Белые горы на свою погибель?


– А мне всё едино, – с жутковатым спокойствием ответила Цветанка, умело обращаясь с упряжью, точно всю жизнь прослужила в конюхах. – Мне только Дарёнку увидеть и надо, а там – хоть трава не расти.


– Это ещё неизвестно, успеешь ли ты её увидеть, прежде чем белогорская стрела превратит тебя в горстку слизи…


Откинув голову назад, женщина-кошка утомлённо закрыла глаза, а Ждана решительно пообещала:


– Я не позволю её убить.


– И как ты это сделаешь? – невесело усмехнулась Млада.


– Поживём – увидим, – сказала Ждана. – А беспомощность из-за хмари станет твоим извинением и объяснением, почему ты не сумела воспрепятствовать Цветанке. И никто к тебе не придерётся.


***


На вопрос Дарёны, можно ли ей отправиться на границу встречать мать и братьев, Лесияра ответила:


– Конечно, милая. Без сомнения, их дорога сюда была непростой… Тем радостнее им будет увидеть тебя сразу же, на въезде.


И вот, Дарёна дышала гулкой тишиной соснового бора, стоя у входа в лесную избушку – зимовье, расположенное ближе всего к дороге, по которой должны были приехать дорогие гости с запада. Плечи ей грела надетая внакидку новая шубка – подарок княгини, а голову Дарёна держала в холоде, чтобы шапка не мешала слушать. Где-то в лесу незримо притаился пограничный отряд Радимиры в плащах землисто-травяного цвета, а княжеские телохранительницы несли свою службу, оцепив избушку. Устойчиво расставив великолепные длинные ноги и опираясь на мечи в ножнах, на Дарёну они не обращали внимания: она находилась внутри оцепления, а их пристальные взгляды были направлены наружу, за пределы кольца. Лёгкая робость, которую девушке всегда внушал сумеречный лес, теперь отступила: чего бояться под охраной? Нельзя было не заметить, что в свою личную стражу Лесияра набрала самых ладных и статных, рослых и сильных воительниц. Дарёна ловила себя на том, что невольно любовалась гридинками.


Истекал второй день ожидания. Как бы Дарёна хотела, чтобы в момент встречи с матерью рядом с ней стояла Млада… Тогда она могла бы сказать: «Матушка, вот моя суженая, моя избранница. Прошу твоего благословения на нашу свадьбу». С мыслью о том, что синеглазая лесная сказка, мурлыча, свернётся рядом с ней на супружеском ложе и будет согревать её пушистым боком, девушка уже свыклась. Это казалось ей таким же естественным и правильным, как то, что солнце встаёт на востоке, а заходит на западе. Разлука с этими глазами, то льдисто-твёрдыми, как синие яхонты, то по-летнему глубокими и чистыми, как горная горечавка, стала для неё мучительнее, чем она предполагала. Дарёна скучала по ощущению тёплой мягкой шерсти под пальцами, по щекотному касанию обнюхивающей её усатой морды, по тяжести могучих широких лап. Лада… Да, это слово сладко ложилось в сердце и вёртким воробышком легко срывалось с языка, теперь она могла так назвать Младу. Вот только вернулась бы её любимая чёрная кошка с этого треклятого задания живой и здоровой!… Мысль о том, что её может вдруг не стать, Дарёна отталкивала от себя со скорбным ужасом, как чёрный сгусток хмари. Бррр, нет, об этом лучше не думать.


Лучше думать о семье, с которой она скоро воссоединится. Радятко с Малом, должно быть, здорово выросли… От княгини Лесияры она узнала, что теперь у неё не двое братьев, а трое: мать стала-таки женой Вранокрыла… Стала, но приняла правильное, по разумению Дарёны, решение от него убежать. В Белых горах её ждал тёплый приём: при избушке-зимовье уже второй день поддерживалась горячей баня, чтобы гости могли сразу же по приезде прогреться и очиститься от ошмётков хмари, а на печи настаивался отвар яснень-травы. Для бани был заготовлен можжевельник, срезанный подле ближайшего святилища Лалады – особого места силы, где проводились обряды посвящения, а воду взяли из ключа, бившего в Лаладиной пещере. Такое сочетание средств смывало хмарь любой густоты и снаружи, и изнутри. Но самыми тёплыми были глаза Лесияры, блестевшие ярче прекраснейших самоцветов, когда она самолично заботилась о необходимом для встречи, проверяя всё, вплоть до последней веточки можжевельника. В этой рачительности сквозили нежность и волнение, которые княгине удавалось прятать от всех, кроме Дарёны, знавшей историю её знакомства со своей матерью.


Стоило девушке обратиться мыслями к Лесияре, как та вышла из низенького лесного домика, сложенного из толстых брёвен. В её глазах, осенённых грустной синевой сумерек, читалась тревога.


– Где же они? – вздохнула правительница женщин-кошек, вглядываясь в тёмные верхушки сосен. – Ждана сказала – два дня… Видимо, что-то их задержало. Ладно, будем ждать. Эх… – Княгиня набрала воздуха в грудь, медленно выдохнула. – Тишина-то какая здесь… Пойдём, Дарёнушка, поздно уже. Устала ты, наверно?


Вечерняя тишина и правда насквозь пропитала лес – колдовская, пронизывающе-зябкая. Если б можно было забраться на верхушку одной из этих молчаливых сосен и поглядеть, не едут ли матушка с братьями!… Тревога беспокойным зверьком совала нос во все уголки души и не давала Дарёне покоя. Впрочем, дозорные уже и так смотрели, да не с деревьев, а повыше – с гор, и должны были сообщить княгине, как только что-то увидят.


Повинуясь ласково легшей на плечо руке Лесияры, Дарёна вернулась в домик, в густое, смолистое тепло протопленной сосновыми дровами печки. Домик состоял из единственной комнаты, которая могла служить и кухней, и спальней, и горницей. Посередине – стол, в отгороженном занавеской углу находилась походная постель княгини, в сенях на мягкой куче соломы устроились слуги, закутавшись в шерстяные дорожные одеяла, а обширные полати были застелены пуховыми перинами и такими же одеялами – для Жданы и детей.


– Ложись на моё место, мне всё равно не до сна, – сказала княгиня.


За занавеской Дарёна разделась до рубашки и забралась под одеяло. Постель владычицы Белых гор оказалась самой простой: и подушка, и тюфяк были набиты соломой вперемешку с душистыми травами и сушёными цветами, источавшими светлый, летне-медовый запах. Улеглась Дарёна не сразу: сперва сидела, уютно грея ноги под лоскутным одеялом и расчёсывая распущенные волосы, после вновь заплела косу и только потом коснулась головой подушки…


…И будто выпорхнула невесомой бабочкой из своего тела, взвившись на высоту птичьего полёта. От холодящей, головокружительной скорости хотелось кричать, но у души не было голоса, и Дарёна летела на широких, орлиных крыльях восторга, который, впрочем, скоро сменился звенящей тревогой. Широко распахнутым взглядом Дарёна обнимала сумрачную дорогу и окрестности – спящее поле и неподвижное, тёмное сосновое воинство, пока не заметила чёрную движущуюся точку… Похолодев от радости, девушка ринулась к ней: так и есть, повозка! Матушка, братья! Но что это?… Кто правил четвёркой лошадей? Желтоглазое чудовище, волколак, по-человечески сидевший на козлах и державший в когтистых руках-лапах вожжи… Всполошённой птицей Дарёна отпрянула, но смутное узнавание горько пронзило душу. Кажется, она знала этого зверочеловека с оскаленным частоколом острых зубов… Но откуда?


Оставаясь невидимой, Дарёна прильнула к окошку дверцы. В сиреневом сумраке она разглядела бледное лицо матери, её большие глаза – два ночных озера с печальными звёздочками, мерцавшими на дне. К ней испуганно прильнул Мал – его Дарёна узнала без труда, а вот вместо Радятко напротив матери сидел, скрестив руки на груди, угрюмый незнакомец в чёрном, с гладким, безбородым лицом и тем же желтоватым недобрым отсветом в глазах, что и у чудовища-возницы. Сходство с Радятко у него было просто жуткое.


А что же самый младший братец, княжеский отпрыск, которого Дарёна никогда не видела? Она ожидала увидеть маленького мальчика, но вместо него в повозке ехал сам Вранокрыл, только лицо у него было детски-несмышлёное, будто в теле взрослого человека ютилось недоразвитое, младенческое сознание. Выглядело это глупо и странно, и до Дарёны дошло: это сон. Наяву такой нелепицы просто не могло быть… Находился в повозке и ещё кто-то знакомый, но его Дарёна уже не успела разглядеть.


С хриплым мучительным выдохом она села в постели. За занавеской теплился уютный свет лампы, стёганое одеяло мягко обнимало тело, в тюфяке похрустывала солома… Снаружи тёмными стражами застыли сосны, где-то на заснеженной дозорной вершине вглядывались в западную сторону княжеские дружинницы, а в лесном мраке бесшумно скользили женщины-кошки из отряда Радимиры.


– Что такое, голубка? – Занавеска откинулась под властной рукой княгини, и Лесияра присела на край постели, заглядывая Дарёне в глаза. – Сон привиделся?


Девушка кивнула, поёжившись: видение оставило неприятный след в душе, горевший, как царапины от когтистой пятерни. Пальцы Лесияры коснулись её подбородка.


– Что тебе привиделось, моя хорошая? Это может быть важно.


Дарёна не сразу смогла найти слова, чтобы описать увиденное: слишком зловещим и странным оно было. Холодный мрак, наполнявший сон, просочился в горло и обездвиживал любые попытки речи.


– Ну, ну… – Ладонь княгини солнечным лучом успокаивающе скользнула по волосам девушки.


Дарёна смогла заговорить, только выпив отвара яснень-травы – ещё не вполне готового, но приятно тёплого, душистого и уже обладавшего достаточной для возвращения дара речи силой. Под бровями Лесияры залегла мрачная тень.


– Возница – Марушин пёс? – озадачилась она. – Недобрый сон. Но хорошо, что ты его увидела: пойду, предупрежу Радимиру, чтобы её дружинницы были начеку. А ты спи спокойно, яснень-трава тебя убережёт от ночных страхов.


Лесияра закуталась в плащ и беззвучной тенью покинула домик, а Дарёна сжалась в комочек под одеялом. Как ей не хватало пушистого тепла огромной чёрной кошки рядом… До чего спокойно и уютно было лежать, устроившись внутри мягкого, живого кольца, которым кошка сворачивалась, баюкая Дарёну! А сейчас… От пустоты под боком – хоть плачь, и не уснуть без молочно-тёплого «мррр» возле уха и без ежевечернего сказания о чудесах, творившихся в белогорских землях многие века тому назад. Больше всего Дарёне запомнился сказ о появлении первых оружейниц и история их причёски.


Когда дочери Лалады только начинали осваивать недра Белых гор, происходило очень много несчастных случаев, обвалов – а всё потому, что проникали они в земное чрево без должного почтения к его владычице Огуни. Однажды к женщине-кошке по имение Смилина, синеглазой красавице и обладательнице великолепной чёрной гривы волос, явилась в руднике ослепительная дева, вся охваченная рыжим пламенем.


«Опять вы тревожите мои владения! – разгневанно воскликнула она. – Вторгаетесь, как к себе домой, берёте, что хотите, а мне – никакой благодарности и почтения!»


Смилина сперва оробела от сиятельного божественного гнева, но потом, приглядевшись, восхитилась красотой девы, нагое тело которой облегали, точно прозрачная одежда, пляшущие огненные язычки. На руках у неё было не десять, а двенадцать пальцев.


«Прости, прекрасная владычица земли, и не гневайся на нас, – сказала женщина-кошка. – Мы благодарны тебе за твои щедрые дары».


И с этими словами Смилина дерзнула поцеловать огненную деву. Пламя опалило ей губы и язык, но она даже не почувствовала боли.


«Ах, нахалка! – рассмеялась Огунь. – Но сладок твой поцелуй, я б не отказалась ещё от парочки, да только боюсь, что совсем тебя сожгу… Вот, возьми!»


И богиня протянула на ладони объятый огнём уголёк, круглый, как голова. На глазах у изумлённой Смилины на нём проступило её собственное лицо, а пламя, туго охватив уголёк, скрутилось над ним в тонкую нить, похожую на рыжую косу, заплетённую на темени.


«Смотри, земной огонь хочет видеть тебя такой, – сказала богиня. – Исполни его волю, отдай ему свои волосы, оставив только одну прядь на голове. И носи такую причёску всегда в знак почтения ко мне. Взамен я подарю тебе часть своей власти над огнём и земным чревом. Прядь эту береги и никогда не срезай: через неё ты будешь связана со мною. А ежели срежешь, утратишь и данную мной силу, и мою благосклонность».


«Как прикажешь, моя госпожа», – ответила Смилина, опускаясь на колени. Гривой своей она гордилась, но без колебаний склонила голову под очистительный огонь.


Огунь коснулась её волос угольком, и волшебное пламя безжалостно поглотило их все, кроме одного пучка на темени, без ожога вылизав голову Смилины до блеска – чище любой бритвы. Несколько упавших волосков богиня недр подобрала и намотала себе на палец, а уголёк велела Смилине взять с поцелуем из своих уст и проглотить:


«Это – твоя сила, коей ты будешь отныне обладать. Мой дар и моё благоволение!»


Смилина исполнила это с наслаждением, жадно обхватив пламенные уста Огуни и проглотив уголёк, точно ягодку малины. Ладонями она нежно накрыла грудь богини, но ожогов не получила: теперь её руки стали такими жаропрочными, что в них можно было без боли и увечий наливать расплавленную сталь.


Этими волшебными руками она стала творить чудеса, управляясь с металлом, как стряпуха с тестом, придавая ему любую форму – хоть клинка для кошки-воительницы, хоть тончайшей филиграни для украшений белогорской щеголихи. Своей возлюбленной она надела на палец зачарованное кольцо собственного изготовления, с помощью которого та смогла перемещаться в пространстве так же, как это умели делать дочери Лалады.


Слухи о необычном ковале – Смилине, поцеловавшей Огунь – распространились быстро, и другие белогорские мастера кузнечного дела потянулись в тот рудник, чтобы тоже попросить у богини недр толику волшебной силы. Однако далеко не всем она дала испрашиваемое и не всех благословила на работу: ещё одиннадцать пальцев у неё оставались без украшения в виде тонкой прядки волос, и из множества желающих только одиннадцать вышли из рудника с гладкими головами и обожжёнными губами. Ожоги зажили, не оставив даже рубцов, а женщины-кошки из обычных кузнецов стали волшебницами. Не зря они принимали из уст богини огненный поцелуй: им не требовалось теперь даже огнива, пламя они могли просто выдувать из себя. Своё искусство они передавали по наследству, позволяя ученицам проглотить уголёк, зажжённый от своего внутреннего огня.


Итак, изначально первых мастеров было двенадцать – столько же, сколько пальцев насчитывалось на руках Огуни. Со временем их стало больше, оружейно-кузнечное и горное дело процветало, а все, кто посвящал себя ему, обязаны были брить голову, оставляя пучок на темени для заплетания в косу, дабы не утратить связи с хозяйкой недр и заручиться её благоволением. Считалось, что эта причёска оберегала от несчастного случая, а её отсутствие вызывало гнев Огуни, и потому без неё нельзя было соваться ни в рудник, ни в кузню. Мастер Твердяна, к слову, вела свою родословную от той самой Смилины – черноволосой женщины-кошки, впервые сорвавшей с уст Огуни пламенный поцелуй. Как и легендарная родоначальница, она была лучшей из первых, а от своих сестёр по оружейному делу отличалась тем, что, кроме выдувания огня, могла поджигать и одним взглядом.


Вспоминая это сказание, Дарёна на некоторое время почувствовала тепло Млады, а выступившие было слёзы высохли. Конечно, это не могло заменить живого присутствия чёрной кошки в её изголодавшихся объятиях, помогло лишь немного согреться и нырнуть в мягкую, как кошачья шерсть, дрёму. Но ненадолго. Весенним громом над Дарёной раздался радостный голос Лесияры:


– Вставай, моя хорошая. Они едут! Дозорные с горы Сторожевой доложили.


Встрепенувшись, Дарёна резко села – даже голова закружилась. В окошко по-прежнему заглядывали синие сумерки, но уже предрассветные.


Не став даже расчёсывать и переплетать косу, она быстро оделась и вышла из домика к ожидавшей у входа княгине. Улыбнувшись, Лесияра взяла девушку за руку и сказала:


– Шагай за мной.


Водянисто колышущееся пространство с уже почти привычным холодком расступилось, и Дарёна с княгиней оказались у лесной дороги. За стволами сосен девушка приметила почти сливавшиеся с окружающей обстановкой фигуры в плащах с поднятыми наголовьями – отряд Радимиры. Личная стража княгини вынырнула из синего лесного сумрака и встала, равномерно прикрыв Лесияру с Дарёной со всех сторон, только впереди оставался открытый промежуток, сквозь который девушка и смотрела на дорогу. Озябшие от волнения пальцы сплелись в тесный замок.


Синий воздух между сосновыми стволами пронзил зябко-розовый луч рассвета. Позвякивая бубенцами и отбрасывая длинные ползучие тени, на дороге показалась повозка, запряжённая четвёркой лошадей. Большинство золочёных узоров было сбито, наружная бархатная обивка доверху забрызгана грязью, а упряжь носила остатки поистрепавшейся в пути роскоши в виде испачканной бахромы, потёртых кисточек, потускневших и заляпанных золотых пластинок на ремнях… Вытянув шею, Дарёна напряжённо всмотрелась в возницу на козлах: перемазанная грязью синяя свитка, туго облегавшая туловище и перетянутая широким кушаком, решительно надвинутая на глаза шапка, знакомо великоватая своему обладателю… Нет, обладательнице. Поблёскивая тусклым, как блекнущие утренние звёзды, желтоватым светом в глазах, усталой четвёркой правила Цветанка.


Лесная тишина наполнилась звоном и трескучим стрекотом, из-за которого Дарёна не слышала даже голосов. Из повозки вышла мать… С точно такими же глазами, какие Дарёна видела во сне – как ночные озёра с колышущимися в тёмной толще воды звёздочками. В них отразилась радость, по движению губ девушка угадала своё имя.


– Дарёнка! – сквозь хруст и писк в ушах расслышала она с другой стороны.


Цветанка соскочила с козел, в её взволнованно приоткрытом рту виднелись клыки. Горестный ужас снов воплотился перед Дарёной в полный рост: то, что она до сих пор видела смутными образами, проступило до боли чётко, в осязаемой и уже непоправимой действительности… Оборотень-возница, когтистая Цветанка в тумане, «Я приду за тобой…» Ледяной корочкой отчаяния хрустнули в памяти слова Твердяны: «Тех, кто ушёл в Марушину тень, нельзя разглядеть, а из тени нет обратного пути. Если хочешь её оплакать – сделай это сейчас. Раз и навсегда. Отпусти её и иди дальше. А будешь цепляться за неё – погибнешь».


Все слёзы Дарёна уже выплакала, отдав их Нярине-утешительнице. На сердце лежала лишь бескрайняя тихая печаль, но боль снова остро всколыхнулась, едва она встретилась с подёрнутым влажной поволокой взглядом подруги. Или больше не подруги? Маруша воздвигла между ними непреодолимую стену, через которую не протянуть друг другу руки, не обняться, не обменяться поцелуем…


Шум в ушах вдруг стих, точно осыпался наземь мелкими глиняными черепками. В наставшей тишине ухо Дарёны уловило скрип тетивы, а глаз мгновенно поймал фигуру в плаще, выхваченную из густой утренней синевы солнечным лучом: непреклонный взгляд, поднятый локоть и наконечник стрелы, направленный на Цветанку.


Ни Лесияра, ни её охранницы не успели задержать Дарёну, да и не смогли бы: шаровой молнией в ней взорвалось желание мгновенно оказаться рядом с Цветанкой, и кольцо тут же услужливо помогло ей в этом – пусть и на совсем краткое расстояние. Закрывая Цветанку собой, она обняла её за шею, а стрела загудела пчелой и ударила чуть ниже правой лопатки. Даже боли Дарёна почти не ощутила, только сильный толчок, от которого разом ослабли колени, а в висках бешено и мучительно застучала, вскипая, кровь. Голову на краткий миг обдало жаром, земля ушла из-под ног. Повиснув на руках Цветанки, Дарёна слышала голос матери, вскричавшей истошно:


– Что ж вы делаете, окаянные?!


По спине струилась тёплая и густая, липкая влага, а в нос бил запах… Родной, знакомый, который Дарёна не раз вдыхала, когда они с Цветанкой лежали под одеялом из волчьих шкур…


– Дарёнка! Дарёнушка! – причитала мать, защитно обхватив обеих девушек руками, точно раскрытыми крыльями. – Не стреляйте больше, Цветанка не враг! Без неё мы не добрались бы сюда!


Чернота застилала взгляд. Под лопаткой засел коготь птицы-смерти, а лес вокруг бормотал тысячей скрипучих, ласковых голосов. До сей поры невидимые и неслышные лесные духи, полупрозрачные и скользящие, вышли из тени, приветствуя Дарёну в своём чудесном мире, звали к себе – бродить среди деревьев, смотреть на звёзды, прыгать по веткам да собираться на полянах в хороводы под луной. Самих существ было почти невозможно разглядеть среди леса, только круглые совиные глаза пялились на девушку отовсюду.


– Кто там такой меткий без приказа, Маруша вас раздери?! – прокатился свежим, холодным ветром голос Лесияры.


***


Это был уже не сон: настоящая, живая Ждана смотрела на княгиню снизу вверх полными боли тёмными глазами. Вопросительно, гневно, негодующе: почему не защитила, допустила такое?… А Лесияре было и нечем оправдаться: стрелявшая дружинница лишь выполняла давнее негласное предписание – едва завидев любого Марушиного пса, бить его без раздумий, пощады и промаха.


Оборотень, совсем юная девчонка в мужской одежде, по-мальчишески плоская и поджарая, яростно подрагивала верхней губой, скаля клыки. Жёлтый огонь в округлившихся глазах выражал пока ещё не Марушину холодную волю, а её собственную, тёплую и живую страсть. Видно, Марушиным псом она стала недавно, и в ней пока ещё оставалось много человеческого; её вполне можно было принять за паренька, если бы не лицо, отличавшееся всё-таки девичьей пригожестью. Стоя на коленях, она поддерживала повисшую на ней Дарёну, из спины которой торчала стрела, пронзившая новенькую шубку.


Следом за Жданой из повозки выскочили трое мальчиков: двое старших – русоволосые и голубоглазые, а младшенький – тёмный, похожий на мать. Заслонив девушку-оборотня со спины, они сбились в кучку.


– Не убивайте Зайца! Она хорошая, – осмелился простуженным голосом крикнуть один из них – судя по всему, средний.


– Горлинка моя… – раздалось вдруг надломленно.


Это из повозки с трудом выбралась Млада, сама на себя не похожая – бледная, с чёрными тенями под глазами и сухими бескровными губами. Не пройдя и двух шагов, она осела наземь, так и не дотянувшись до Дарёны. Ран у неё, похоже, не было, а вот отравление хмарью – налицо.


Оставив все вопросы на потом, княгиня сокрушённо склонилась над подстреленной девушкой. С таких же серых, как и у Млады, губ срывалось поверхностное, чуть слышное дыхание, ресницы трепетали, приоткрывая белки закатившихся глаз. Угораздило же её рвануться навстречу девчонке-оборотню… Должно быть, они знали друг друга. Заяц… Нелепая кличка, учитывая волчью сущность.


– Дайте её мне, – властно, но мягко проговорила Лесияра, опускаясь на колено и протягивая руки к Дарёне, чтобы поднять её. – Она жива, её можно исцелить, хоть и трудно поддаются лечению раны от белогорского оружия… Но я сделаю всё, что смогу – с помощью Лалады, конечно.


Цветанка-Заяц ощерилась было, но мать Дарёны мягко осадила её, опустив руку на её плечо, и девушка сдержалась, лишь прикусив пухленькую нижнюю губу и затравленно стреляя вокруг мрачным взглядом: оцепление из воинов с луками усмирило её пыл.


– Государыня, как же так? – дрожащим от близких слёз голосом проронила Ждана.


Нежность тронула сердце Лесияры. Всё та же… Почти не изменилась, только в глазах стало больше печали. Но всё это – потом, а сейчас – Дарёнка.


– Всё будет хорошо, – ласково заверила княгиня Ждану. И воскликнула твёрдо и властно: – Радимира! Нашу гостью с детьми проводи в зимовье, Младу – тоже. Что касается этой… хм… Зайца. Никому не стрелять, но и не спускать глаз с девчонки! К ней у меня будет несколько вопросов. Задержать её и ждать моих приказов.


– Слушаю, государыня, – отозвалась начальница пограничной дружины, вооружённая как луком, так и мечом.


– Млада, – обратилась княгиня к синеглазой женщине-кошке, пребывавшей на грани забытья. – Вижу, ты здорово хлебнула хмари. Отвару яснень-травы стоять ещё пять дней, но у нас припасена вода из Лаладиной пещеры. Пей её пока, должно полегчать.


У той еле хватило сил, чтобы чуть слышно пробормотать в ответ:


– Благодарю, государыня…


Кивнув одной из стражниц, Златооке, чтоб та передала слугам распоряжение насчёт воды, Лесияра осторожно подняла Дарёну на руки, ещё раз улыбнулась полным тревоги и боли глазам Жданы и представила себе Лаладину пещеру.


– Дымка, Остроглазка – за мной, – приказала она двум стражницам. – Остальным – ждать здесь.


Шаг – и она очутилась под сверкающими сводами, озарёнными золотистым светом из невидимого источника. Свет этот, ласковый, как тягучий летний мёд, наполнял пещеру густым теплом, которое так и побуждало раздеться и подставить нагое тело его ласке. Посреди пещеры стоял алтарь из плоской каменной глыбы, а из стены бил горячий родник, наполняя водой округлую выемку в полу, заботливо обложенную камнями одинакового размера. Дальше из выемки поток низвергался в расселину.


Стражницы встали у входа. Усадив Дарёну на край алтаря, Лесияра отломила древко стрелы, а наконечник пока вытаскивать опасалась – ещё кровь хлынет, да так, что не остановишь. Осторожно поддерживая бесчувственно обмякшее тело, она освободила девушку от шубки, потом уложила лицом вниз и вспорола кинжалом пропитанную кровью одежду вокруг торчащего обломка стрелы. Чья рука ковала наконечник, та лучше всего и излечивала уязвлённую им плоть, да только пока не извлечёшь его, не узнаешь, кто мастер. Пока Лесияра могла лишь обезвредить действие оружейной волшбы, заложенной в наконечнике.


– Ничего, дитя моё, потерпи, сейчас мы всё исправим, – прошептала княгиня.


Нежная жалость колола её сердце с одной стороны, а с другой его грызла вина за случившееся: перед мысленным взглядом стояли большие глаза Жданы, полные полынно-горького упрёка. Выстрел сделала дружинница Радимиры, но ответственность Лесияра всё равно возлагала на себя. Однако как она могла предвидеть то, что Дарёна кинется заслонять собой девчонку-оборотня?


Вымыв руки в тёплой ключевой воде, Лесияра светом Лалады разрушала убийственную волшбу, вытягивала её скользкие, переливающиеся красными сполохами нити из тела девушки, как дождевых червей, и отбрасывала в сторону. Ловить она успевала не всех «червяков»: какие-то увёртывались от пальцев и уходили вглубь раны. От золотого сияния, наполнявшего пещеру, ей стало жарко, и она скинула с плеч зимний плащ, попутно утерев рукавом взмокший лоб. Когда последний доступный «червь» был извлечён, Лесияра плеснула на рану воды из ключа, потом крепко ухватилась за обломок древка и, осторожно расшатывая стрелу, начала тянуть. Наконечник был без зазубрин и довольно скоро поддался. Как Лесияра и опасалась, кровь тут же потекла ручьями; пришлось зажимать рану рукой и долгое время направлять в неё самый сильный поток света Лалады, какой княгиня только могла через себя пропустить. Это было всё равно что удерживать в руках всю мощь порожистой горной реки, сосредоточенную в нешироком рукаве, тянувшемся из ослепительного источника силы через душу правительницы Белых гор. Едва не валясь с ног, Лесияра прижигала этой силой кровоточащие сосуды.


Липкие от крови пальцы княгини устало погрузились в расслабляюще-тёплую воду, ополаскивая наконечник. И вот он, мокрый, заблестел в золотистом сиянии, явив взору Лесияры маленькое клеймо мастера, на котором с трудом читались мелкие буквы: «Коваль Тверд…» Твердяна, без сомнения!


Слабый стон девушки заставил Лесияру вскинуть и повернуть голову в сторону алтаря. Лёжа на животе, Дарёна смотрела мутным, потусторонним взглядом на княгиню, а её губы шевелились, пытаясь что-то произнести. Подойдя и склонившись, Лесияра поцеловала их.


– Прости, девочка… Это моя вина, я не углядела, не уберегла тебя…


– Цве… – прошелестели губы Дарёны. – Цветанка…


– Жива твоя Цветанка, – успокоила её княгиня. – Только у меня есть новость получше: твоя избранница Млада вернулась. Скоро она тебя обнимет, и всё будет хорошо.


Глаза девушки устало закрылись. Лесияра обеспокоенно склонила ухо и уловила дыхание. С облегчением выпрямившись, сказала гридинкам:


– Стерегите её, а я за Твердяной.


Той, конечно, дома не оказалось: по словам Крылинки, она даже ночевать не приходила – всё работала, а вместе с ней трудились над княжеским заказом и Горана с Огнеславой. Вежливо отказавшись от хлебосольного гостеприимства, княгиня поспешила к кузне. На стук открылось окошечко в высоких воротах, и на Лесияру вопросительно уставились суровые глаза с опалёнными бровями и ресницами.


– Огунь вам в помощь, искусницы! – стараясь перекрыть доносившийся изнутри гул, крикнула правительница женщин-кошек. – Позовите мне Твердяну! Передайте, что княгиня Лесияра просит помощи – Дарёнка ранена!


– Передам сейчас же, государыня, – отозвались за окошком. – Изволь обождать.


Утро уже разгорелось, розовые облака висели в синем небе, бросая янтарный отсвет на стволы сосен и румяня снежные шапки гор. Калитка между тем отворилась, и в проёме показалась Твердяна – как всегда, раздетая по пояс, в длинном кожаном фартуке и блестящей от пота головой.


– Рудица, брось-ка сюда мою одёжу! – крикнула она кому-то, обернувшись. Потом, шагнув за калитку и почтительно обратив чумазое лицо к княгине, спросила с поклоном: – Что стряслось, госпожа моя?


Поймав брошенную рубашку, кафтан и шапку, она оделась, а Лесияра в двух словах рассказала о случившемся и попросила:


– Пойдём, Твердяна, помоги мне. Клеймо твоё, а значит, и рана лучше всего исцелится от твоей руки. Кровь я остановила, большую часть волшбы обезвредила, а ты заверши врачевание.


Твердяна нахмурилась, поднеся к глазам наконечник, извлечённый из раны Дарёны.


– В самом деле, моя работа… Что ж, значит, мне и лечить. Идём.


***


«Всё будет хорошо», – тепло шуршал в ушах Жданы отзвук голоса Лесияры. Если глаза цвета вечернего неба обещали это, значит, так и должно было случиться.


– Прости, что так вышло, – подошла к ней тем временем Радимира. – Никто не ожидал, что она вот так рванётся… Ничего, государыня её спасёт, для неё это пустяковое дело. А теперь посторонись, отойди от оборотня… Мы должны взять её под стражу.


Ждана прямо, с вызовом посмотрела в её серые глаза и заслонила Цветанку плечом. По её знаку сыновья также плотнее обступили девушку, своими телами закрывая её от кошек-дружинниц. Мал, держа за руку Яра, ободряюще улыбнулся малышу – мол, так надо, а у самого из груди то и дело вырывался сухой, надрывно-лающий кашель.


– Никуда вы её не уведёте, – твёрдо заявила Ждана. – Цветанка пришла с миром, ей нужно только увидеться с Дарёной и перемолвиться парой слов. Никакой стражи. Она пойдёт с нами в зимовье… или куда вы там собрались нас проводить. Я пообещала ей, что она поговорит с Дарёнкой, и слово я сдержу, не будь я княгиня Воронецкая.


– Мы подчиняемся только приказам нашей княгини, госпожа, – подчёркнуто учтиво, но непреклонно ответила сероглазая начальница пограничной дружины. – А ты здесь лишь гостья.


– Значит, по закону гостеприимства желания гостей нужно исполнять, – возразила Ждана, не двигаясь с места.


– Да, если они не идут вразрез с волей хозяйки, – рассудительно заметила Радимира. – Млада! – обратилась она к синеглазой женщине-кошке. – Как вышло, что с вами прибыл Марушин пёс, и почему ты пропустила его через нашу границу? Доложи-ка, если ты в силах.


Млада уже стояла на ногах, поддерживаемая одной из дружинниц, но её налитые тяжестью веки то и дело измученно закрывались, а сухие губы будто склеились накрепко. Ни о каком докладе сейчас и речи быть не могло, а потому Ждана ответила за неё, вкратце рассказав историю своего путешествия.


– Вся ответственность за это – на мне, – заключила она. – Младу одолела хмарь, она даже не почувствовала запаха Цветанки, когда та тайком вернулась в повозку и спряталась в ларе под сиденьем. А когда Цветанка вынуждена была снова стать возницей, Млада уже не могла даже мгновенно переноситься, чтоб предупредить вас – так она была плоха. Я уверяю, что она сделала всё, чтобы Цветанка не попала в Белые горы, но я немного схитрила… Поэтому спрашивайте с меня, а не с Млады. И хватит уже допроса, Радимира! Ты же видишь, как ей до сих пор худо! Пусть ей позволят прилечь и дадут что-то от хмари!


– Как только ты отойдёшь от Марушиного пса и дашь нам взять его под стражу, будет вам всем и постель, и еда, и баня, и очищение от хмари, – ответила Радимира с ноткой нетерпения. – Всё уже давно готово, дожидается вас в зимовье, и чем меньше сейчас будет упрямства с твоей стороны, тем скорее вы разместитесь на отдых. У княгини к девчонке есть вопросы, поэтому убивать мы её не станем, если ты этого боишься. Пальцем не тронем. Даю слово.


– Она ничего не знает, – быстро сказала Ждана. – Марушиным псом она стала совсем недавно, к стае не примкнула и никаких сведений сообщить не может. Млада её уже допрашивала.


– А мы её ещё раз допросим, – многозначительно двинула бровью Радимира. – По-другому. Может, и выяснится что-нибудь. – Взгляд её вдруг потеплел от лучиков улыбки в уголках глаз: – Помню я тебя, княгиня… Как ты ещё девчонкой в свисток дунула, подняв ложную тревогу.


Воспоминание юности солнечным зайчиком коснулось сердца Жданы, губы невольно дрогнули, но она сдержала улыбку. Встряхнув головой и решительно вскинув руку, она отрезала:


– Довольно! Я не сдвинусь с места. Если тебе так надо взять под стражу Цветанку, можешь брать вместе с нею и нас. По-иному не будет. Я всё сказала. И отпусти наконец Младу, не мучь.


Ждана оглянулась, почувствовав лёгкое головокружение. Лес тихонько зашептал ей в уши что-то загадочное, звеня хвоей, а Млада только устало покачала головой, в изнеможении поникнув на плечо дружинницы. Её бледность пугала, и то, что она вообще как-то держалась на ногах, казалось чудом. Поворачиваясь обратно к Радимире, Ждана пошатнулась: голову обнесло сосновым звоном, по телу пробежал сперва жар, а потом накрыла волна прохладного онемения.


– Тихонько! Осторожно… – Её поймали неумолимо сильные руки Радимиры.


Млада рванулась было вперёд, но едва не упала – благо, её успели подхватить. Сыновья, конечно же, тоже взволнованно кинулись следом за Жданой, и Цветанка лишилась своего живого щита. Тут-то к ней и подступили дружинницы с обнажёнными белогорскими мечами… Слабеющими кулаками Ждана пыталась отбиться от Радимиры, но та крепко держала её на руках. А Цветанка вдруг устало и ласково улыбнулась.


– Ничего, моя госпожа, пусть. Всё, что я хотела узнать у Дарёнки, я узнала без слов. Больше мне ничего не надо. – И с этими словами она позволила сковать себе руки за спиной кандалами – конечно же, не простыми, а белогорскими, пропитанными оружейной волшбой и способными обездвиживать даже дочерей Лалады.


Ждана тихо всхлипывала, уронив голову на плечо Радимиры. Проклятая слабость подкралась в самый неподходящий момент… Впрочем, сейчас, когда они наконец прибыли, не так уж и страшно было расклеиться, а вот в дороге – никак нельзя. Хвала Лаладе, что у неё всё же достало сил одолеть этот путь.


– Всё, всё, Ждана, успокойся, – вполголоса приговаривала Радимира, тепло дыша ей на ухо. – Ты устала, ребята твои тоже намаялись в дороге. Натерпелись вы немало… Я же не изверг какой, я всё понимаю. Только всё равно Марушиным псам не место в Белых горах. Может быть, она и была когда-то славной девчушкой, но скоро от той Цветанки, которую вы с Дарёной знали, ничего не останется.


– Пожалуйста, хотя бы пощадите её, – прошептала Ждана, окропляя плащ Радимиры бессильными слезами.


– Посмотрим, – ответила та. – Решать будет княгиня Лесияра.


– Не печалься обо мне, госпожа, – прозвенел среди сосен спокойно-торжественный голос Цветанки. – Всё, что я хотела, я увидела и узнала. Спасибо тебе. Вовек буду помнить тебя и твою доброту, пусть и говорят тут, что я, дескать, превращусь в бессердечное чудовище. Я буду помнить…


***


Не суждено было Дарёне присоединиться к сонму лесных духов: она очутилась в наполненной медово-тёплым светом пещере. Её своды, усеянные вкраплениями драгоценных камней, переливались роскошнее, чем расписные и раззолоченные княжеские палаты. Из стены бил радужно сверкающий ключ, наполняя круглое углубление в полу, а золотистый свет, как чей-то мудрый и добрый взгляд, расправлял за спиной Дарёны сияющие крылья и согревал её вместо одежды. Последняя отсутствовала: ни лоскутка не нашла на себе девушка, но собственная нагота её не смутила и не испугала. Спустив ноги с плоской каменной глыбы, на которой она лежала, Дарёна слезла на пол. Свет переплетался с её пальцами, с ним можно было играть и пересыпать его из руки в руку, как золотой песок.


– Здравствуй, Дарёнка, – приветливо сказал он вдруг человеческим голосом. – Обернись.


На перекрестье лучей стояла рослая незнакомка в большом, как широкополая шляпа, венке из ромашек и васильков и длинной белой рубашке. Ясная, как летний солнечный день, она приблизилась и окутала Дарёну донниковым золотом своих волос… а может, и не волос, а живых, вьющихся прядей, сотканных из света. Высокая, недосягаемая небесная свобода струилась из её глаз, превращая душу Дарёны в птицу и маня окунуть крылья в свои спокойно-величественные просторы.


– Я рада, что ты пришла.


Малиновые губы незнакомки не улыбались, но в голосе слышалась улыбка и нежность. Рука ласково легла на грудь Дарёны, и сердце сразу встрепенулось маленькой птахой, пойманной в тёплую ладонь.


– Не печалься, я отныне буду с тобой. И смерти не бойся: то, что люди зовут смертью, на самом деле – возвращение ко мне. Когда придёт твой час, я приму тебя в свои объятия, а пока живи и люби, как я живу и люблю – днём и ночью, каждый миг.


Уста незнакомки приблизились, и на Дарёну повеяло невыразимой ягодной сладостью, душистой, земной и тёплой. Не удержавшись от соблазна, девушка раскрыла губы навстречу ей и приняла в себя ласку, ячеисто-шершавую и вкусную, с ноткой воска, как медовые соты. В рот ей будто всыпали пригоршню спелой земляники пополам с мёдом – целебную смесь, лакомую летом и согревающую зимой, от одной ложки которой душа сворачивалась клубком и умиротворённо мурлыкала. Рукам хотелось утонуть в пушистых, дышащих прядях… Мягкой ягодкой малины поцелуй сочно растаял на языке, а по ресницам голубыми лепестками скользнула лёгкая грусть взгляда. Сердце Дарёны скорбно удивилось: откуда? Почему – грусть? Руки сами обвили вмиг ставшие родными плечи золотоволосой девы, и незнакомка, чьё имя уже бубенцом радостно позвякивало во рту девушки, подхватила её в объятия. У входа в пещеру ноги Дарёны коснулись пола, а на щеку ей холодной слезой упала снежинка. Окружённая соснами поляна, на которой летом алели душистые россыпи ягод, уснула под тонким одеялом первого снега, а из мохнатых туч сыпались белые хлопья…


– Мне пора, – вздохнула незнакомка. – Вечный круговорот – это то, что не под силу изменить даже мне. Но не печалься! – Улыбка путеводной звездой обнадёжила Дарёну и подарила земляничную горсть прощального тепла. – Весной мы снова встретимся, и я расцелую тебя с головы до ног, мрррр… – Васильково-смешливый задор заискрился в ласково смежившихся в щёлочки глазах. – Лучами солнца, дыханием ветра, лепестками яблонь. До встречи, Дарёнка.


«Зачем ты уходишь?» – хотелось горестно воскликнуть Дарёне. Но незнакомка прощалась, унося с собой щебет птиц, смех ручьёв, яблоневую пургу, колко-щекотный кузнечиковый стрекот трав… Вместе с ней уходило что-то светлое, улыбчивое, оставляя в душе длинные вечерние тени грусти.


А под лопаткой шевельнулся коготь боли, возвращая Дарёну в мучительную телесность, в беспросветную явь, на спину злому зверю тоски, который уж если взбрыкнёт – так убьёт оземь и душу, и сердце. Из слабой, скованной печалью груди выполз стон – бледная сумеречная тварь с длинным узким телом, не знавшим солнца.


– Ну, ну… ш-ш, доченька, всё уж позади, – прогудел рядом согревающе-знакомый голос. – Три дня без памяти пролежала, но справилась… Выздоровела.


Ресницы путались, цепляясь друг за друга, не хотели размыкаться. Большая шершавая ладонь, закалённая пламенем Огуни, коснулась щеки, и слёзы помогли ресницам расклеиться и пропустить немного колышущегося света масляной лампы. Призрачно-слабые руки Дарёны проползли со вздохом по телу, по-детски маленькие по сравнению с этой сильной кистью, и легли на неё доверчиво, чтобы подольше удержать её у щеки. Тычась в ладонь мокрым носом, Дарёна жалобно всхлипнула. «Цветанка», – заныло сердце.


– Ну, полно, голубка, а то и я с тобой заплачу, – растроганно промолвил голос. И добавил с задумчивым вздохом: – Говорила ж я тебе: будешь за неё цепляться – погибнешь. Так чуть и не вышло.


«Где она?» – хотела спросить Дарёна, но речь ещё не слушалась её.


– Отпустили эту оборотнюшку, – отвечая на её мысленный вопрос, сказала Твердяна, чью блестящую голову с чёрной косой Дарёна наконец разглядела над собой, выпутавшись из плена ресниц. – То, что она твою мать с братьями помогла доставить сюда, княгиня зачла ей в заслугу, а потому её оставили в живых и выпроводили восвояси.


Матушка, братья… Сердце понемногу оживало, снова впуская в себя всех дорогих людей. Самого младшего братишку Дарёна так и не разглядела, зато ей послышался голос Млады, сказавший: «Горлинка моя». Впрочем, она боялась поверить в него: а вдруг это сон? Она столько грезила о возвращении чёрной кошки, что это вполне могло ей и привидеться.


– И Млада тут, – опять ответила на её мысли Твердяна. – Отлежаться ей надо: хмари наглоталась… Ждана с детками в зимовье пока остались: колец своих им ещё две седмицы дожидаться, не споро они куются – чай, не простое украшение. Матушки-то твоей колечко у Млады сохранилось – то, которым они с нею так и не повенчались когда-то, да только княгиня ей новое заказала – от себя. А Младу она щедро наградила. Столько золота отвесила, что свадьбу можно устроить – весь белогорский край обзавидуется.


Цветанкино имя осталось шрамом на сердце, а её удаляющаяся в туман фигура вызывала в глазах солёное покалывание. По страшному пути уходила васильковоглазая и ветреная подруга – пути, ведущему в ночную Марушину юдоль. Не побежать следом, не вернуть, не взять за руку и не оградить от хмари – ничего не могла Дарёна сделать для неё.


– На Нярину не забывай ходить, – напомнила Твердяна. – Великая она утешительница, все печали-кручины наши берёт, души облегчает и от тоски спасает. Целебные её слёзы тебе и здоровье укрепят.


Дарёне и в ладонь Твердяны хорошо плакалось, ничуть не хуже Нярины родительница Млады отогревала её своим угрюмоватым, но надёжным и добрым теплом. Прильнув к её руке с дочерней привязанностью, девушка уплывала в горько-солоноватую, осеннюю даль дрёмы. Там она бродила, одинокая и озябшая, по туманным лесным тропам, окликая озорную светловолосую воровку, но ответом ей было молчание промозглого серого сумрака и тягуче-тоскливый вороний грай. Чем дольше она бродила, тем горше надрывалась душа, втайне мечтая о том, чтобы кто-то забрал её из этого обиталища скорби… И кое-кто нашёлся.


На зов пришла чёрная кошка. Мягко выпрыгнув из-за дерева, она сорвала широкой лапой осеннюю мглу, ткнулась носом Дарёне в живот и мурлыкнула. Девушка осела как подкошенная, повиснув на шее кошки и обняв её что было сил, и затряслась от рыданий.


«Муррр, муррр, счастье моё, – утешала её кошка. – Не плачь, я здесь, я с тобой… Муррр, горлинка…»


– Я уж не чаяла увидеть тебя живой, – всхлипнула Дарёна и проснулась.


Кошка не исчезла: она лежала рядом на постели, смежив глаза в искрящиеся синью щёлочки и свесив хвост с края. Дарёна узнала комнату в доме Твердяны: с потолка смотрели мозаичные ромашки на синем поле.


– Млада… Младушка, родная моя, – роняя радостные слезинки в чёрный мех, шептала Дарёна.


Та ласково потёрлась ухом о её щёку и положила голову на лапы – очень, очень усталая кошка.


– Твердяна сказала, ты наглоталась хмари… Тебе уже лучше? – спросила Дарёна, почёсывая загривок огромного зверя.


«Получше, лада моя, – прозвучал в голове ответ. – Не могу без тебя, вот и пришла, чтоб в глазки тебе заглянуть».


Под лопаткой кольнуло, и Дарёна, не сдержав короткого стона, вынуждена была лечь. Кошка настороженно приподняла голову.


«Болит?»


– Немножко, – прошептала девушка.


«Лесияра тебя в Лаладиной пещере лечила, – сказала Млада. – А потом ещё моя родительница помогла, вместе они тебя и вытащили. Рана уж на следующий день затянулась, но спала ты долго… Шрама не останется, но ныть временами, наверно, будет. С нашим оружием шутки плохи».


Улегшись в обнимку с кошкой, Дарёна промолвила задумчиво:


– Лаладина пещера, говоришь? Мне там прекрасная дева явилась, в венке и белой рубашке, босая… Поцеловала меня и сказала, что теперь всегда будет со мной. А потом ушла… до весны.


«Мрррр… – Млада пощекотала Дарёну усами. – Вот оно как вышло. Это Лалада тебя в свой круг приняла, обычно это на предсвадебном обряде делается… В пещере этой. Там даже зимой тепло и светло, дух Лалады там живёт круглый год. Это – место силы. Оно не единственное, есть ещё несколько. Зимой, когда наша богиня уходит, без них было бы трудно».


У кошки вырвался длинный, душевный зевок. Широко разинув розовую пасть и показав огромные, в палец длиной, клыки, она с клацаньем захлопнула её.


«Можно, я посплю тут с тобой, ладушка? Нездоровится мне ещё слегка, а когда ты со мной – мне легче…»


– Спи, родная. Я буду беречь твой сон…


Вороша пальцами чёрную шерсть, Дарёна млела в тепле огромного пушистого тела рядом с собой. Под лопаткой ещё покалывало, и с этим, похоже, предстояло жить. Если Нярина и осушит её слёзы, то эта боль останется навсегда – на память о Цветанке.


***


Радятко, растянувшись на можжевеловой подстилке, подставлял спину венику, которым его усердно нахлёстывал Мал. Уже помытый Яр сидел с матерью в предбаннике и пил отвар яснень-травы с мёдом, а старшие братья прогревали косточки поосновательнее. В густой завесе пара блестели их угловатые мальчишеские тела; окуная мочалку в бадейку с отваром мыльного корня и от старания высунув язык, Мал хорошенько растирал брата, а когда проходился по рукам, вдруг заметил:


– А это у тебя что к ногтю пристало? Дай-ка, уберу.


– Не трожь, – ответил Радятко, пряча руку. – Смола это сосновая. Ноготь нарывает, вот и приложил, чтоб болячка не раздулась.


– А-а, – протянул Мал. – Понятно.


«Хоть ноготь да оставь сухим, иначе потеряем мы с тобой связь», – наказывал отец, и Радятко помнил об этом. Чем ближе они подъезжали к Белым горам, тем ярче блестели глаза матери, вызывая в душе Радятко глухой ропот негодования. Он знал этот блеск, который всегда появлялся, когда мать рассказывала о женщинах-кошках и их правительнице Лесияре; негодование достигло своего пика и впилось в сердце разозлённой гадюкой, когда Радятко увидел, как мать и владычица Белых гор смотрели друг на друга при первой встрече на дороге. Соперница, из-за которой отцу не досталось оберегающей любви матери, не уступала в росте самым высоким воинам Воронецкого княжества, а в её телосложении сочеталась мужская сила и кошачье-женская гибкость. Большие глаза наполняло спокойное сияние, от которого с непривычки становилось сперва не по себе, а потом под сердцем начинала шевелиться зовущая ввысь тоска по недосягаемому небу, в котором дано летать только птицам. Смутная, беспричинная и капризная зависть к этим птицам и к этой спокойной чистоте взгляда, которой простым смертным не достичь…


Подстреленную Дарёну княгиня Лесияра подняла бережно и любовно, как свою дочь, а мать смотрела на правительницу женщин-кошек с надеждой на спасение и с этим проклятым блеском в глазах, которого не мог добиться от неё ни один мужчина на свете… И который она так и не подарила отцу, сделав его уязвимым перед бедой.


На сердце мальчика калёным железом было выжжено: если бы не Лесияра, отец был бы сейчас с ними. Это стало неоспоримым законом, непреложной истиной, горькой и единственной правдой, о которой умолчала мать, и которую открыл Вук – отец, отрёкшийся от своего прежнего имени. Радятко стиснул зубы и закрыл глаза, стараясь отогнать от себя светлое видение лица белогорской княгини.


Хлесть! – веник больно врезался в тело пониже спины.


– Сдурел?! – взревел Радятко, подскочив на полке.


Мал трясся от хохота, блестя зубами. Возмущённо схватив другой веник, Радятко окунул его в кипяток и принялся гоняться за братом по всей парилке, в конце концов настиг и назидательно отхлестал по тому же месту.


Мать в предбаннике уже налила им по кружке отвара. От подмышек до пят она была обёрнута простынёй, плечи покрывал красный узорчатый платок, а волосы прятались под банной шапочкой. С розовым румянцем, посвежевшая и помолодевшая, она умиротворённо смотрела, как Яр таскает пальцами мёд из деревянной расписной миски.


Мальчики сели к столу. Мал взял кусочек медовых сот и принялся их посасывать, прихлёбывая горький отвар, а Яр, громко чмокая, облизывал пальцы.


– Пей, сынок, – придвинула мать отвар поближе к Радятко. – От хмари очиститься надо не только снаружи, но и изнутри.


Радятко решил, что обойдётся без подслащения: небось, не маленький – мёд сосать. Он поднёс кружку к губам и начал пить, давясь, кривясь и вздрагивая плечами от горечи.


– Медку возьми, – с тихим смешком предложила мать.


Памятуя о наказе отца, последний глоток Радятко оставил на дне. Глянув, как Яр обслюнявленными пальцами лазает в общую миску, к мёду он не стал притрагиваться.


– Ой, – икнул вдруг Мал, вытаращившись на миску и выпрямившись, будто аршин проглотил. – Узоры дышат… Как живые, шевелятся!


– Это отвар действует, – успокоила мать.


«Только бы паучки у меня там не сдохли», – подумал Радятко.


На пуховых перинах, под стёгаными одеялами братья посапывали рядом на полатях. Осмотрев маленького княжича, Лесияра сказала: «Да, Марушино семя посеяно. Но прорастёт оно или нет – трудно сказать. От ран, конечно, придётся его беречь… Ещё можно почаще давать отвар яснень-травы: быть может, вся хмарь из него постепенно выйдет, и семя захиреет».


Решено было, что до дворца Лесияры мать и сыновья трястись в колымаге по горам не будут, а поживут в зимовье близ границы, покуда им куют кольца – заодно и от хмари основательно очистятся, прежде чем продвигаться вглубь белогорских земель. Можжевеловая баня на воде из Лаладиной пещеры и дозревший через пять дней после их приезда отвар яснень-травы оказали чудесное действие, прогнав начинавшуюся у Мала хворь, которую тот, видимо, подхватил в дороге от Яра. Уже две седмицы они жили в зимовье, и никто из них больше не болел. Каждый день им доставляли яства с княжеского стола с неизменным тёплым приветом и поклоном от правительницы Белых гор, а вечерами… Наступление вечера Ждана всегда предвкушала с трепетом.


Потушив лампу и разувшись, она в густой синей полумгле забралась под тяжёлую волчью шубу, брошенную на постель, устроенную на двух сдвинутых вместе лавках у печи. Не успела Ждана закрыть глаза, как в дверь тихо постучали, однако она не спешила бежать открывать, полагаясь на ночевавших в сенях княжеских слуг.


Скрипнула дверь. Уловив почтительное «слушаю, государыня», Ждана радостно встрепенулась…


– Госпожа, изволь выйти. Государыня зовёт, – послышался шёпот.


Ждана немедленно поднялась, обулась, надела платок, сверху – шапку. Шубу, которой укрывалась – на плечи, да и выскользнула за дверь.


Под ногами скрипнул лёгкий, рыхлый и пушистый первый снежок. Посреди голубоватого зимнего ковра в отороченном мехом плаще стояла Лесияра, улыбаясь и блестя глазами в лунном свете. Волосы её казались схваченными изморозью, но вблизи становилось ясно, что изморозь эта никогда не растает – забисневшие [40]пряди уже не вернут былой ржано-русый цвет.


– Прости, что разбудила тебя…


Оставив за собой стремительную цепочку следов на снегу, Ждана подлетела и вложила руки в протянутые тёплые ладони княгини. Сердце трепыхалось снегирём, щёки вспыхнули, хоть и совсем не крепкий стоял мороз: осень отсчитывала свои последние дни, и у природы состоялась лишь первая примерка зимнего наряда. Ждана шагнула следом за княгиней в колышущийся проход, и перед ними раскинулось озерцо, окружённое соснами. Коркой льда оно ещё не покрылось, а может, было из незамерзающих, и его холодная гладь отражала спящий лес в белом убранстве и серебристую дорожку луны.


Взволнованное дыхание окутало их лица голубым туманом, а губы взаимно согрелись в поцелуе.


– Государыня, я ведь ещё мужняя жена, – прошептала Ждана.


– Вранокрыл тебя не получит назад. Никогда.


Пальцы Лесияры касались её закутанных в платок щёк, губы щекотали нос, нащупывали ресницы, замирали между бровями.


– Дети спят?


Ждана кивнула. Лесияра крепко поцеловала её в лоб.


– Ну, пусть… Я и заходить в дом не стала, чтоб не будить. Завтра Дарёнка принесёт вам готовые кольца и проводит вас ко мне.


– Ах, государыня, нам и здесь, среди леса, хорошо. Лишь бы ты нас посещала каждый день. – Ждана прильнула к груди Лесияры, ловя каждое слово с её уст в серебристо-снежной тишине.


Сосны спали слишком крепко, чтобы их мог разбудить звук нового поцелуя.


– Нет, в лесу вам жить негоже, звёздочка моя. – Тихий смех прозвенел сбитым с ветки инеем…


– Я бы, наверно, смогла жить в любом месте Белых гор… Здесь везде прекрасно.


Прижимая Ждану к себе, Лесияра касалась губами её бровей и ловила в прищур ресниц лунные искры. Соглядатаи доложили, что приготовлений к войне в Воронецком княжестве замечено не было, равно как и в Светлореченском, но осмелевшие Марушины псы и уехавший куда-то с оборотнями Вранокрыл омрачали эту, на первый взгляд, безмятежную картину. Белый шёлк под вещим мечом пропитался кровью, а на дне дремотного озерца в окружении заснеженных сосен притаился призрак кошмара – чудовищных воинов, встающих из-подо льда…


Но сейчас, со Жданой у сердца, обо всём этом хотелось молчать.


– Не уходи, Лесияра… Побудем здесь ещё.


– Как пожелаешь, звёздочка. Ты не озябла?


– Нет, государыня… Обними меня покрепче.


– Так?


– Ещё крепче.


– Вот так?


– Ой… Да.


© Copyright: Алана Инош, 2013

Свидетельство о публикации №213062300898

14.12.2012 – 17.06.2013

1

головной убор замужних женщин наподобие матерчатой шапочки или чепчика с завязками сзади, часто надевался под другой головной убор или повязывался сверху платком.

2

(также голубец) – надгробный памятник в форме избушки или схематической кровли на столбике, символизирует дом умершего.

3

синий яхонт – сапфир.

4

плащ, накидка без рукавов, с широким отложным воротником или капюшоном. Бывает зимняя, на меху, и летняя.

5

старинная мера объёма, равная примерно 1,2 л.

6

расшитый, украшенный драгоценностями нарукавник у старинных платьев, наподобие манжеты.

7

изумруд.

8

красный гранат.

9

одно из старинных названий топаза.

10

устар. название алмаза.

11

женщина-воин, богатырша.

12

лада (-о) – любимая (-ый) (обращение к супруге/у, возлюбленной/ому).

13

здесь: расстояние, измеряемое одним днём пешего пути, около 20 км.

14

аир болотный.

15

украшение, прикрепляющееся к концу косы.

16

старинное название дымчатого кварца (раухтопаза), камня коричневатого, коньячного цвета.

17

апрель.

18

представитель княжеской власти, управляющий городом.

19

длинная верхняя женская одежда с широкими рукавами.

20

налобная часть женского головного убора, служащая для украшения.

21

здесь: май.

22

(также запястье) браслет.

23

двухэтажные, на два жила (жило – жилое помещение).

24

неделю.

25

октябрь.

26

(устар.) пространство, которое можно окинуть взглядом, горизонт.

27

август.

28

телохранительница (образовано от «гридь/гридин/гридень» – член младшей дружины, княжеский охранник).

29

флюгер.

30

терраса или галерея, окружающая здание по периметру на уровне второго этажа и выше, что-то вроде длинного крытого балкона.

31

от мужчины у жительницы Белых гор могла появиться на свет как девочка, так и мальчик. Если же второй родительницей была дочь Лалады, то появлялась либо женщина-кошка, либо белогорская дева – в зависимости от того, чьим молоком дитя вскормлено (прим. авт.).

32

(арх.) иней.

33

(древнесканд.) вождь, король.

34

устар. название цинги.

35

вишнёвый яхонт – аметист.

36

около 4 м.

37

денежное возмещение родным убитого.

38

(устар., прост.) дифтерия или, реже, тяжёлая ангина.

39

1) здесь: вымышленная трава 2) (простонародн.) понос.

40

(арх.) поседевшие.